WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

загрузка...
   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 8 |

Шмелева на страницах «Современных записок»» посвящен трансферной семантике символического рисунка романа И. Шмелева «История любовная», печатавшегося в журнале в одних номерах с «Божьим древом» и двумя первыми книгами «Жизни Арсеньева» и так же.помещенного в контекстуальные условия русского текста журнала. На протяжении почти всего повествования главного героя этого во многом автобиографического романа, гимназиста Тоню, не покидает ощущение полноты бытия и света, разлитого по всему русскому Космосу. Как и у Бунина, у Шмелева сохраняется устойчивая ассоциация отчего крова с (потерянным) раем, ближайшим символическим релевантом которого остается Россия. И в то же время этот рай русского Космоса в «Истории любовной» ясно окрашен в православные тона – и этим объясняется «особая» позиция на пространстве русского текста таких писателей, как Шмелев и Зайцев. Райское детское бытие героя аранжируется охранительными символами Христа и Церкви, которым противопоставляется разрушительная символика греха (зла), представленная символами дьявола, быка, искушения, вакханки и т.д.:

История Тониного «грехопадения» разворачивается на сакральном пространстве сада, долженствующем обладать райской, но на самом деле имеющем инфернальную символику – герои («Адам и Ева») спускаются в «Чертов овраг», противопоставленность которого замоскворецким церковным куполам дублирует мифологическую противопоставленность неба и ада, манифестация которой в поэтике «Истории любовной» более чем прозрачна. Артикулируемое исследователями и критиками романа в качестве осевой его проблематики противостояние греха и добродетели подразумевает ее постановку в рамках оппозиции добро/зло, что неизбежно обостряет и дихотомию Космоса и Хаоса, структурирующую «эмигрантский миф». Перенос указанной проблематики из сферы субъективно-личностной в социальную и антропологическую обеспечивается включением «Истории любовной» в русский текст «Современных записок» – что позволяет говорить о достаточной напряженности в нем социального кода. Противопоставление Космоса и Хаоса у Шмелева может быть интерпретировано как оппозиция двух состояний дореволюционного русского социума – экстатически-расслабленного, «дионисийского», и сосредоточенно-собранного, «соборного» состояния. Преодоление «греховного» кризиса в «Истории любовной» проходит в парадигме исповедальной (метанойной), искупительной и жертвенной символики, которая на текстуальном пространстве журнала коррелирует с аналогичными конструкциями как в рамках художественного (символика Богородицы в «Хождении по мукам» А.Н. Толстого (Современные записки. 1921. № 5) и символика искушения в «Митиной любви» И.

Бунина (Современные записки. 1925. № 23–24.), так и в рамках философско-публицистического дискурсов (публицистика Ф. Степуна, Д. Мережковского, Г. Флоровского и др.).

Совершая имманентную русскому тексту процедуру символического переноса образа (потерянного) рая на образ России, но с учетом семантики рая как места грехопадения, на текстуальном пространстве «Современных записок» мы со всей ясностью можем эксплицировать взгляд на Россию как пространство греха, общепринятость которого для эмигрантской культуры не оставляет никаких сомнений. Его греховность («испорченность», нечистота) корреспондируется авторами журнала на совершенно разные периоды истории России, в первую очередь, конечно же, на периоды кризисов, отличающиеся активизацией деструктивных сил, приведших, в итоге, к гибели страны. Чаще всего обвинения – прямые или косвенные – звучали в адрес «левой интеллигенции», облегчившей путь к приходу к власти большевиков. Эти инвективы породили по меньшей мере два любопытных феномена русского зарубежья первой волны – «комплекс вины» (левой) интеллигенции и педалирование темы «грехов отцов» со стороны эмигрантской молодежи.

Аналогичные мифосимволические структуры анализируются и в четвертом параграфе «Символика пути в тетралогии Б. Зайцева «Путешествие Глеба»».

Образ рая как одной из основных репрезентаций мифологемы (русского) Космоса выступает в качестве определяющего элемента (символа, мотива, темы и т.д.) и в романной тетралогии «Путешествие Глеба» Б.К. Зайцева, творчество которого своими христианскими основаниями максимально приближено к творчеству И.

Шмелева и в то же время отчетливо иллюстрирует проблематику «эмигрантского мифа» в целом. В тетралогию входит четыре романа, писавшиеся Зайцевым в течение чуть менее двадцати лет: «Заря» (1937), «Тишина» (1948), «Юность» (1950), «Древо жизни» (1953). Фрагменты первых двух из них и увидели свет в «Современных записках» с 1936 по 1940 год (№№ 60, 62, 67, 69–70), страницы которых достаточно щедро предоставлялись Зайцеву, сотрудничавшему с журналом почти на всем протяжении его существования. Лишенное жестко организованной сюжетной канвы, автобиографическое «Путешествие Глеба» в самом общем виде являет нам историю жизни и странствий Глеба, сначала мальчика, погруженного в неспешное бытие русской провинции, затем отрока-гимназиста, юноши-студента и, наконец, эмигрантского писателя, размышляющего о пройденном вместе со многими русском пути – автор создает целостную картину бытия, угасания и возрождения русского Космоса, картину, увиденную глазами и пропущенную через внутреннее – онтологическое – «Я» Глеба – Бориса Зайцева. В самом общем виде тетралогия Зайцева, как и бунинский роман представляют собой историю постепенных утрат – сначала отчего дома, а в конечном счете и символически репрезентируемой им России. Этот мотив пути потерь отчетливо аранжируется богатой амбивалентной символикой Рождества, Младенца Иисуса, дома, сада, ели, праздника. Но центральное место в тетралогии занимает, конечно, символика пути со структурообразующим архетипом дороги.

Тема путешествия, или Пути, герменевтически заявлена уже в заглавии зайцевского текста. Символическая артикулированность этой темы, к примеру, в той же «Жизни Арсеньева» очередной раз демонстрирует единство русского текста «Современных записок». Одной из самых ярких черт художественной парадигмы «кризисных эпох» выступает смена архетипа дома архетипом дороги, отражающая общий переходный характер кризисных эпистем с их пограничными, лиминальными (В. Тэрнер) культурными ценностями и ориентирами. Поэтому на первое место в тетралогии выходит архетипическая фигура странника. В «прецедентных текстах» русского зарубежья образ странника (в связке с образом потерянного дома/отечества и его символическими репрезентациями) используется чрезвычайно часто и активно. Их предельная концентрация на текстуальном пространстве «Современных записок» позволяет нам очередной раз демонстрировать «эпистемологическое родство» текста журнала и Текста эмигрантской культуры. В центре образной структуры романов и повестей (исключением не выступают и произведения «малых» жанров) Набокова, Алданова, Осоргина, Зайцева, Шмелева, Бунина, Мережковского и других ведущих писателей русского зарубежья, чьи тексты щедро публиковались на страницах «Современных записок», стоит фигура странника, изгнанника, пытающегося вновь обрести потерянный Дом, вернуть недостижимый рай, найти утраченное время. Ради этой цели они и начинают свой Путь – через географические и метафизические пространства. Таким образом, герой-путник все время находится в ситуации перехода, пересечения пространственных, временных и символических границ, в рамках которых им и осуществляется поиск утерянных, растраченных или незамеченных вовремя ценностей. Ярчайшим представителем такого типа героев и выступает зайцевский Глеб, путешествие которого – от отчего дома в географическом сердце патриархальной России и до обретения незримого Града Китежа в ее сакральном центре – тесно связано с реализацией образного потенциала указанных символических комплексов. Но спасение и сохранение русского Космоса становится возможным лишь при условии, что образ пути в тетралогии обретает третье – символическое – значение. Это путь к себе, поиск себя в этом мире, путешествие вглубь собственной души, путь самопознания. Действительно, Глеб совершает движение не столько по пространству России, сколько по пространству собственной памяти, тем самым эту Россию и воскрешая, воссоздавая заново. Процесс воссоздания этой «потаенной» России инкрустируется в «Путешествии Глеба» символикой жертвоприношения, Церкви и Града Китежа, а также целым рядом символических фигур – Данте, Николай Чудотворец, святые мученики Борис и Глеб. Поэтому в тетралогии перед нами предстает даже не столько биография Глеба, сколько «биография России», пропущенная через внутреннее «я» героя-автора, очередное изобрпажение пути русского человека в условиях разрушающегося, но долженствующего быть восстановленным русского Космоса.

В третьей главе «Символика мифологемы Космоса на семантическом пространстве русского текста «Современных записок»» последовательно анализируются символические структуры журнальных текстов, наиболее аутентично репрезентирующие мифологему Хаоса. Значительная (и даже претендующая на приоритетное положение) часть текстуального пространства «Современных записок» отводится на раскрытие проблемно-тематического комплекса русской революции, причем прямая интеграция этого комплекса в данное пространство проходит в рамках публицистического дискурса. Непосредственное описание революционных событий в России начала ХХ века наблюдается и в рамках дискурса художественного («Няня из Москвы» И. Шмелева, «Бегство», М. Алданова, «Сивцев Вражек» М. Осоргина, рассказы А. Ремизова и др.), но нас в первую очередь будет интересовать область репрезентаций указанного комплекса – те условия, при которых его символическая редукция становится обратно пропорциональной расширению его смысловых границ. «Революционная» тематика оказывается же общей эсхатологической и апокалиптической интенциональности целого ряда «кризисных» текстов «Современных записок», в каждом из которых мифологема Хаоса получает свое сигнификативное комплектование.

Первый параграф ««Ужас Истории»: тетралогия М. Алданова «Мыслитель» на страницах «Современных записок»» посвящен анализу символических репрезентаций русской революции в романной тетралогии М. Алданова «Мыслитель», помещенной на семантическое пространство русского текста журнала. Творческая судьба М.А. Алданова (М.А. Ландау), как никакого другого, пожалуй, сотрудника, была очень тесно связана с «Современными записками». Здесь увидели свет все крупнейшие художественные произведения Алданова, написанные до его отъезда в Америку, а также ряд рассказов, статей, рецензий и исторических очерков. В основе философии истории Алданова лежит понятие случая, т.е.

писатель отрицал законы истории как таковые и считал историю лишь царством слепого случая. Именно русская революция заставила Алданова, как и многих эмигрантов, обратиться не только к вопросу «была ли она предопределена историей», но и к вопросу более широкому: «А существуют ли законы истории вообще». И, по большому счету, все произведения писателя, напечатанные на страницах «Современных записок», представляют собой развернутый ответ на эти вопросы.

Все романы Алданова связывает взгляд на историю как бессмысленный хаос, лишенный строгих закономерностей, оправдывающих или объясняющие социальные катаклизмы, прежде всего войны и революции. Констатация этого бессилия историзма и бессмысленности Истории, представляющей собой лишь «игру слепого случая», отчетливая декларация метаисторических основ «исторического» процесса, попытка инкорпорировать в него элементы мифологической картины мира (в частности, такой немаловажный элемент, как циклическая концепция «вечного возвращения») проходит через все романы Алданова, опубликованные на страницах «Современных записок».

Первые четыре из них Алданов впоследствии объединил в единую тетралогию под общим названием «Мыслитель», повествующую о событиях времен Великой французской революции и наполеоновских войн. Действие всех четырех произведений охватывает наиболее драматичные события европейской и русской истории с 1793 по 1821 годы. В «Девятом термидора» (1921–1922. №№ 7–9, 11, 13) Алданов художественно интерпретирует историю знаменитого переворота; в центре романа «Чертов мост» (1924–1925. №№ 21,23,25) – смерть Екатерины II и переход Суворова через Альпы; в романе «Заговор» (1926–1927. №№ 28–32) рассказана история убийства Павла I. Роман «Святая Елена, маленький остров» (1921. № 3–4), где писатель рисует последние дни ссыльного французского императора, событийно завершает, таким образом, весь цикл в целом. «Изолированное» прочтение этих романов практически не предполагает наличия дополнительных коннотаций, но их включение в русский текст «Современных записок» позволяет – в этих принципиально иных герменевтических условиях – прочесть алдановский цикл как произведение о «революциях вообще», об их смысле, истоках, природе и результате. И в основание этой герменевтической процедуры кладется один из обязательных принципов конструирования мифа – обращение к прошлому для объяснения настоящего и будущего – таков один из постулатов любой социально-политической мифологии. По мысли К. Леви-Строса, обязательным условием функционирования мифа является отсылка к культурному или историческому прецеденту. Последнее прежде всего относится к культивированию современного социального мифа, и если традиционная мифология предполагает «вечное возвращение» к утраченным Истокам (М. Элиаде), то вхождение в Историю (К.Ясперс) делает неизбежным периодическое обращение к историческим прецедентам и целым историческим архетипам.

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 8 |






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»