WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

загрузка...
   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |

Этот новый вид патриотизма – вместо традиционных «имперского» и «земельного» - распространялся за пределы отдельных княжеств, но был связан не столько со Священной империей, сколько с Германией. Понимание «Родины», «Германии» и «Отечества» постепенно начинали переплетаться и становиться тождественными, а апелляция к немцам, мало встречавшаяся в предвоенной публицистике, в годы войны звучит весьма отчетливо: «Смелей, вы отважные солдаты! / вы, в ком течет немецкая кровь! /<…>/ вы должны Schottel J.G. Ausfhrliche Arbeit… S. 1134.

Schmidt G. Geschichte… S. 150.

В реальности в немецких княжествах были территории, не охваченные трагическими событиями. В частности, жизнь северной Германии в годы войны продолжалась, такие города, как, например, Гамбург, обогащались на военных поставках. Крестьяне севера «страдали лишь от непогоды, которая нещадно уничтожала урожай» (Der Dreissigjhrige Krieg… S. 254).

Schottel J.G. Ausfhrliche Arbeit... S. 108.

Gryphius A. Kirchshoffs-Gedanken. Oden. Bd. 1 S. 67.

спасти / свободу и Отечество».52 Именно с Германией, а не с отдельным княжеством начинает соотноситься классический мотив патриотизма - смерть за свою Родину. Это новаторское понимание патриотизма, безусловно, было характерно изначально лишь для узкой среды мыслителей и тех политических деятелей, к которым последние были близки. На основе общей беды - иностранного вторжения - стали все чаще звучать голоса, которые призывали к «объединению всех сил для изгнания врага из пределов нашей возлюбленной Германии».53 Но тем не менее, мощный интеграционный эффект, охвативший немецкое общество под влиянием войны, способствовал проникновению идей литераторов в более широкие слои.

Второй параграф второй главы посвящен появлению образа врага в немецкой публицистике военного времени, которое шло параллельно со становлением немецких «национальных стереотипов». Негативное восприятие врага естественно для любой войны, однако в Германии в первой половине – середине XVII в. образ врага стал катализатором национальной идеи. Образ внешнего врага, культивируемого поэтами, рождался в процессе четкого противопоставления и разделения мира на «своих» и «чужих». Комплекс негативных черт, присущих немецким врагам, возводился в ранг абсолюта и прочно ассоциировался у немцев с конкретными странами или народами, превращаясь в стереотип. Окружающий мир рисовался преимущественно в мрачных красках, здесь «воровали по-богемски, врали по-критски, оставляли в дураках по-итальянски, льстили и обманывали по-испански, ругались пофранцузски».54 В иконографии внешних врагов существовало две основных тенденции их изображений. Первая из них - бестиализация. За чужими странами «закреплялись» разные наводящие ужас животные: «Страшная змея (т.е. орден иезуитов, в котором главенствовали итальянцы и испанцы. – А. Л.) хочет напугать весь мир. /.../ Она со злобой вонзилась льву (т.е. Фридриху V Пфальцскому. – А. Л.) в бок, / хочет разорвать его сердце. /…/ Паук (Амброзио де Спинола, испанский маршал, так прозвали за сходство его фамилии с нем.

«паук» - die Spinne. – А. Л.) – сильный враг. Выпустив яд, / он высасывает мозг из головы. /…/ Здесь и большая английская собака, которую не пощадил голод.

/ Она уже привыкла запихивать награбленное в церкви к себе в пасть».Второй иконографической традицией была брутализация противника, его человеческие черты искажались до неузнаваемости. Этот прием был необходим немецким авторам, чтобы подчеркнуть дикость и варварство, которые принесли с собой в Германию враги немцев. Брутальными были в первую очередь образы северных народов – лапландцев, лифляндцев, шотландцев, финнов и ирландцев.

Trnen des Vaterlandes... S. 16.

Ibidem.

Grimmelshausen H. J.Ch. Der Teutsche Michel. S. 22.

Illustrierte Flugbltter aus den Jahrhunderten der Reformation und der Glaubenskmpfe. Coburg, 1983. S. 161.

Образ врага способствовал осознанию литераторами немецкого единства, потому что помогал формулировать представления о немцах «от противного».

Гетеростереотипы, то есть отличия от «чужого», позволяют получить «данные», на основе которых может быть сконструировано чувство «мы».Однако, несмотря на жуткие аллегорические изображения, апокалиптические сравнения и утрированную брутальность врага, часть немецкого общества преклонялась перед культурой других государств, прежде всего перед Францией. Это преклонение, часто доходившее до абсурда, современники назвали «алямодством», и реакция на него стала также одним из катализаторов развития немецкой национальной идеи. Про феномен «алямодства» речь идет в третьем параграфе второй главы.

« la mode» по-французски означает «как модно, модный». Во Франции этот термин давно применялся для обозначения самых последних модных смелых экспериментов в одежде.57 В Германии же слово «алямод» получило презрительные коннотации и ассоциировалось с низкопоклонничеством перед всем иностранным, со слепым преклонением перед западной модой, нравами и обычаями.58 «Алямодство» утвердилось в первую очередь при дворах князей и курфюрстов, причем затронуты этим явлением оказались все немецкие земли.Немецкие публицисты с середины 1620-х гг. объявили «алямодству» настоящую войну, целью которой было сохранение немецкой культурной самобытности. Они начали свое выступление против «алямодства» с критики костюма – «алямодники» носили широкополые шляпы с огромным количеством пышных перьев, длинный плащ, шикарный камзол с большим количеством различных украшений, многочисленными оборками, воланами и пышными рукавами, кружевной, длинный воротник очень большого размера, широкие штаны с длинной бахромой и ботфорты с непомерно широким голенищем и узкими носами60, - постепенно выйдя на более широкую проблему его отрицательного влияния на немецкий «национальный характер». В качестве главного метода своей борьбы публицисты выбрали высмеивание «алямодников»: «Юнкеры сами боятся длинного воротника, / который как змеи Медузы обвивает шею»,61 «репутацию можно заслужить только подвязками»,и другие подобные характеристики являются доминирующими в листовках серии «алямоде». Показательно, что отрицание «алямодства» не выглядело как Plum A. Die Karikatur im Spannungfeld von Kunstgeschichte und Politikwissenschaft. Aachen, 1997. S. 108.

Schramm F. Op.cit. S.16.

Harsdrfer G.Ph. Nathan und Jotham. S. 294; Grimmelshausen H.J.Ch. Der Teutsche Michel. S. 63 и др.

Такой вывод позволяют сделать листовки, география распространения которых охватила все немецкие княжества, в первую очередь, безусловно, крупные, однако «алямодство» можно четко проследить и на периферии (Deutsche illustrierte Flugbltter XVI-XVII Jh. / Hrsg. von W.Harms. Bd.1, 2, 4. Tbingen, 1981-1984. I, № 116, 120, 121. Далее DIF).

DIF. I, №№117-132.

HAB. IE 154.

HAB. Einbl. Xb FM 27.

простое неприятие «чужого», оно опиралось на национальные представления и одновременно стимулировало их: «Кто может удержаться от смеха, когда видит как этакий фантазер с помощью глупого изменения обычаев и одежды искажает сам себя и со всей прилежностью делает из себя не немца (курсив мой. – А. Л.), а своих честных соотечественников старается презирать».Одним из наиболее емких нарицательных определений стало словосочетание «немецкий француз», появившееся на одной из листовок и активно использовавшееся литераторами.64 Именно в отказе от собственного лица литераторы видели причину современного им упадка и тяжелого положения немецких княжеств. «Алямодство» воспринималось немецкой интеллектуальной элитой как иноземное иго, а «господ-алямодников» обвиняли в пособничестве врагу, пытающемуся поработить Германию. В критике «алямодства» вновь четко проступают контуры патриотизма немецких поэтов эпохи Тридцатилетней войны; был придуман термин «неалямодский патриот»,65 показывающий, что истинная любовь и уважение Родины не имеет ничего общего с новой модой.

Борьба с «алямодством» постепенно получила и политическую поддержку. Она послужила началом к широкому изданию законов об одежде (die Kleiderordnung). Это были кодексы правил, которые касались не только внешнего вида, но также регламентировали некоторые вопросы, связанные с церковными обрядами и бытом. Именно в годы Тридцатилетней войны законы об одежде приобрели национальную окраску. Если разбирать тексты законов об одежде на те составляющие, которые присущи литературе с национальным подтекстом, то в них можно найти целый комплекс привычных для раннего национализма атрибутов. Помимо сохранения сословных традиций, - что было главным содержанием подобных законов прежде, - их авторы кроме того противопоставляли современному им тяжелому положению Германии идею единства и прежней мощи немецких земель и, таким образом, вышли на национальную проблематику, выдвигая теории о национальной специфике и благодатном влиянии всего немецкого, начиная с традиционного костюма.

В целом борьба с «алямодством» стала одной из составляющих становления немецкой национальной идеи. Она способствовала консолидации немецкого общества, а также осознанию и выработке новых стереотипов, построенных на противопоставлении «свой – чужой». Эта схема особенно четко проявилась в оценочных суждениях о «себе» и о представителях других «наций».

Третья глава («Союз меча и языка»: представления о Германии) диссертации посвящена представлениям немецких литераторов о Германии, Grimmelshausen H. J.Ch. Der Teutsche Michel. S. 22.

HAB. IE FGF, №1055.

национальным мифам и борьбе за употребление национального языка во всех сферах жизни. Как показано в первом параграфе этой главы, в распространении представлений о том, что является «нацией», одну из определяющих ролей играют так называемые «национальные мифы». В теории национализма «национальным мифом» называют сложившуюся у общества на протяжении определенного промежутка времени систему представлений (или представление), базирующуюся на обобщенном знании о своем прошлом, которая воспринимается членами данной группы как реальный исторический факт и служит для повышения чувства собственного достоинства и оценки в глазах других сообществ. Можно выделить три наиболее значительных национальных мифа эпохи Тридцатилетней войны.

Первый из них базировался на произведении Тацита «Германия» и обосновывал претензии немецких земель не только на более глубокую древность, но и на целый комплекс моральных качеств, которыми литераторы наделили всех немцев – прямых потомков германцев: «Наши древние героические (здесь и далее курсив мой. – А. Л.) предки <…> высоко поднялись благодаря своим мужественным усилиям и предельной честности. У них в избытке можно найти примеры достославного исполнения военных и мирных задач, организации духовной и светской жизни».66 К тому же, как писал И. Клай, во времена древних германцев «Германия была свободна от иноземной власти <…>, как об этом уже писал благородный римлянин Тацит более 1500 лет назад».67 Этот миф служил благотворным средством в деле поднятия немецкой самооценки: желание принадлежать к «такой древней» и всеми «уважаемой нации»68 возрастало.

Второй миф, имевший богатую историческую традицию, разрабатывавшийся еще гуманистами XV-XVI вв., отвечал в большей степени чаяниям правящей верхушки, хотя призван был воспитывать чувство гордости и у простого населения. Это миф «о четырех мировых царствах (или империях)», основанный на библейской легенде о снах Даниила. Священная Римская империя провозглашалась наследницей древнего Рима69 и последней земной империей. Стоит подчеркнуть два вывода: политический – претензии на универсальное господство, обладание монархией принципиально иного калибра; метафизический – на немцах заканчивалась земная история, они – финал, дальше уже Пятое царство – царство Божие. Это, бесспорно, укрепляло национальную гордость. Одновременно немецкие литераторы пытались доказать, что немцы выступили не только как наследники, но и спасители и Schottel J.G. Ausfhrliche Arbeit... S. 145.

Klaj J. Lobrede... S. 19.

Grimmelshausen H.J.Ch. Simplicissimus. III, 4.

Lbbe-Wolf G. Die Bedeutung der Lehre von den vier Weltreichen fr das Staatsrecht des rmisch-deutschen Reiches // Der Staat, 23 (1984). S. 369-389. S. 370.

обновители Римской империи, избавив ее от пороков, приведших Рим к гибели:

«Как мякину с гумна разносит летний ветер, / так немцы атаковали и завоевали Рим / Только имя оставили себе / победители от побежденных».Третьим излюбленным мифом был миф о так называемом «Немецком герое». В эпоху Тридцатилетней войны он получил широкое хождение и в художественной форме был описан Г.Я.К. Гриммельсгаузеном, переработавшем его на основе традиционных представлений. «Немецкий герой» был символической фигурой, объединяющей немцев. «Немецкий герой» – сильнейший в мире богатырь – скоро «пробудится ото сна» для «спасения Германской империи».71 В ранг «национальных героев» в итоге стали попадать видные деятели разных эпох, которые, по мнению литераторов, прославляли Германию. При этом подчеркивалось, что для силы Германии необходимы свои национальные герои, а не иностранные, так как «снегом и ветром оказывается то, что написал не немец, и этот слишком толстый слой снега и слишком свирепый, леденящий воздух ветер, губительны для столь нежной божественной юной дамы (т. е. Германии. – А. Л.)».В эпоху Тридцатилетней войны интеллектуальная элита немецких княжеств все чаще обращалась к национальному превосходству и самобытности, обоснованию которых помогали национальные мифы. В концепции немецких поэтов нашел свое отражение и постулат о превосходстве немецкой нации, как изначально заложенном в ее «божественной» природе, так и культурном, выраженном в многочисленных научных достижениях. Вместе с тем апелляции поэтов к величию Германии в первой половине XVII в. были в некоторой степени оправданы, поскольку в этот период кроме идеи о первенстве немцев и национальных мифов интеллектуалам было практически нечего предложить обществу для укрепления гордости за свою землю.

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»