WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

загрузка...
   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 17 |

Для объяснения логического статуса языковых единиц, выражающих имплицитную информацию, первоочередное значение имеет учение о суждении и об операции логического вывода. С помощью аппарата формальной логики в лингвистике наиболее полно исследованы импликативные отношения, или импликация. «Импликацией в логике принято называть условное высказывание, т. е. логическую операцию, связывающую два высказывания в сложное высказывание с помощью логической связки, которой в обычном языке в значительной мере соответствует союз «если... то...». Импликативные отношения определяются как логическая связь, отражаемая в языке союзом «если... то...» и формализуемая как А В, т. е. если А, то В, или А влечет за собой В, или В следует из А. В таком понимании импликативные отношения используются при исследовании языковых фактов и отношений. При этом различается так называемая универсальная импликация и ослабленная импликация, синтетическое, установленное опытным путем или предполагаемое знаниями о мире, и аналитическое, опирающееся только на логическую формулу, следование. Вместе с тем отмечена недостаточность разработки вопроса о категории логического следования в применении к анализу языка.

Импликативные отношения между высказываниями существуют в системе таких отношений, как конъюнкция, дизъюнкция, эквивалентность, контрарность и др. Для использования понятия об импликативных отношениях в анализе языковых фактов важно признание того, что импликация, конъюнкция суть типы отношений в логике высказывания, а не в логике вообще. Импликативные отношения могут быть сравниваемы с отношениями между коммуникативными блоками интердепеденции, детерминации, констелляции, объединения. Внутри логико-семантических отношений типа импликации различаются собственно импликация, пресуппозиция и экспектация.

Иное содержание имеет термин «импликация» в исследованиях художественного текста. Текстовая импликация — понимается как дополнительный подразумеваемый смысл, вытекающий из соотношения соположенных единиц текста. В этом смысле импликацию отличают от других видов подразумевания — подтекста, эллипсиса, пресуппозиции, аллюзии и т. п.

Или под импликацией понимают дополнительное смысловое или эмоциональное содержание, реализуемое за счет нелинейных связей между единицами текста. Таким образом, текстовая импликация сопряжена с представлением об имплицитном содержании, или смысле. Одно из словарных значений термина «импликация» — это «подразумевание». По-видимому, явления, в которых импликация сопряжена с имплицитностью языкового выражения, могут быть отнесены к «области импликационной специфики», включающей, по Ю. М. Скребневу, использование слов, актуальное значение которых приписывается им говорящим и доступно слушателю благодаря ситуации.

Понятия об импликации и имплицитном как сопряженные имеют признаки общего и различного. Импликация, или импликативные отношения между суждениями, в структуре текста может быть эксплицитной и имплицитной. Импликация эксплицитна при эксплицитном, вербализованном, выражении частей импликативной модели — непосредственного или опосредованного умозаключения: антецедента (основания), консеквента (следствия, вывода, заключения) и связки. Импликация имплицитна при отсутствии языковой реализации в тексте одной из частей умозаключения. В последнем имеет место имплицитность языкового выражения. При опосредованном характере импликации имплицитность языкового выражения создается пропуском на поверхностной семантической структуре текста части (или частей) опосредованного умозаключения, или силлогизма.

Имплицитное рассматривалось как информация, основанная на общих знаниях говорящего и слушающего о свойствах языка (сюда можно отнести, например, понимание интонации), традициях, речевом этикете, культурных коннотациях, речевых стратегиях говорящего — фоновые знания. По мнению авторов коллективной монографии «Имплицитная информация в языке и речи», задача полного установления и отражения содержания заставляет учитывать фрагменты смысла, связанные с актуализацией общих знаний о мире.

E. M. Верещагин и В. Г. Костомаров, первыми рассмотревшие вопрос о фоновых знаниях в отечественном языкознании, определяют их как «общие для участников коммуникативного акта знания» [Верещагин 1973: 126] и выделяют три вида фоновых знаний: общечеловеческие, региональные и страноведческие.

Выделение общечеловеческих фоновых знаний представляется нам сомнительным, поскольку в той или иной мере они преломляются через призму конкретной культуры. В связи с этим мы предлагаем рассматривать культурнообусловленные и ситуативно-обусловленные фоновые знания. Такой подход не исключает возможность дальнейшей дифференциации и, что главное, позволяет максимально упростить языковую модель без ущерба для понимания природы коммуникации.

Любой текст (а именно через текст мы анализируем речь и язык) существует в неразрывной связи с говорящим и ситуацией общения. Это универсальные категории, которые применимы к любому речевому акту. В самом деле, без порождающего текст субъекта текст появиться не может, как не может текст существовать вне времени и пространства. Ситуация общения связывает текст (речевое сообщение) со временем и ситуацией, говорящий же задает модальность сообщения. Текст как «снимок», «проекция» фрагмента действительности разворачивается относительно говорящего: исходная точка пространства — здесь, исходная точка времени — сейчас и исходная точка оценки — Я говорящего. Развитие языков приводит к появлению конструкций, связь которых с ситуацией общения и говорящим сведена к минимуму, но абсолютно все-таки не исчезает: специфика человеческой речевой коммуникации заключается в том, что она «способна осуществляться без всякой опоры на ситуацию во всех ее видах. Человек способен сообщить другому человеку <…> и то, что не имеет никакого касательства к внешнему и внутреннему эмоциональному состоянию ни отправителя (говорящего), ни получателя сообщения (слушающего), а также к окружающей их обстановке.

Другое дело, что появление подобного ситуативно-независимого сообщения, как правило, предполагает те или иные предпосылки в движении мысли и эмоций слушающего, хотя последнее отнюдь не обязательно. Действительно, при произнесении любой самой неожиданной, ситуативно никак не фундированной фразы <…> у говорящего, несомненно, присутствует целая цепь рассуждений во внутренней речи, некоторым итогом которых и являются произнесенные вслух фразы. Тем самым они оказываются связанными с определенным (в данном случае внеречевым) контекстом» [Адмони 1994: 27-28].

Отметим, что говорящий включен в ситуацию общения, и ситуация общения в значительной мере влияет на него. Предугадать развитие диалога, как правило, невозможно, т. к. роли «говорящий»/«слушатель» постоянно меняются и обе стороны в равной степени влияют на ход диалога. Более того, равноправие в рамках диалога есть основание диалогического общения, поскольку диалог — это попытка снять изначальное несоответствие взглядов коммуникантов на предмет обсуждения: «человеческая речь есть явление двустороннее: всякое высказывание предполагает, для своего осуществления, наличие не только говорящего, но и слушающего» [Волошинов 1930: 65]. Если коммуниканты настроены «на выигрыш», мы имеем дело со спором, который можно представить как «борьбу» разных «снимков», «проекций» одного фрагмента действительности. Поскольку любой текст строится относительно говорящего, мы изначально имеем в диалоге несоответствие позиций («Поскольку перцептивный опыт каждого человека уникален, мы все должны располагать уникальными когнитивными структурами, и, по мере того как мы становимся старше и все более отличными друг от друга, эти различия должны только усиливаться» [Найссер 1981: 197]). Но если исходные точки пространства и времени можно привести к общему знаменателю — в конце концов, оба коммуниканта включены в одну ситуацию общения, — то исходные точки оценки к общему знаменателю свести труднее.

Итак, включенные в некоторую ситуацию общения, коммуниканты «ведут себя» с оглядкой на ситуацию диалога, но и ситуация диалога меняется с каждым новым речевым действием. В связи с этим Л. В. Лисоченко отводит активную роль в процессе коммуникации как говорящему, так и слушающему.

Для порождения и восприятия содержания (смысла) текста в полном его объеме необходимо привлечение дополнительных, находящихся вне текста, факторов.

К таким факторам относится презумпция общения (пресуппозиционные знания коммуникантов), актуальная для данного речевого акта. Соответственно, имплицитное понимается как общие знания говорящего и слушающего о свойствах языка, традициях, речевом этикете, культурных коннотациях, речевых стратегиях говорящего (фоновые знания).

В свою очередь, любая ситуация общения неразрывно связана с культурной средой: представляя собой элемент культуры, диалог строится с учетом норм и запретов1 и в то же время является средством сохранения и/или изменения культуры. Культурой обусловлены фоновые знания коммуникантов;

их полное совпадение невозможно (что, с одной стороны, создает предпосылки для коммуникации, а с другой, является одной из причин коммуникативных неудач).

Ключевое значение для осмысления феномена имплицитности сыграл принцип кооперации Г. П. Грайса, в основании которого лежит предположение, что участники речевой коммуникации в нормальных условиях имеют общую цель: достижение взаимопонимания.

Говорящий не просто порождает последовательность структур, претворяющуюся в последовательность слов. Он выбирает то, что ближе всего к его замыслу, для того чтобы быть наиболее полно понятым слушателем, а слушатель, учитывая эту стратегию, понимает именно то, что задумал говорящий.

В пределах принципа кооперации Г. П. Грайс выделяет четыре группы коммуникативных постулатов, или постулатов дискурса: а) постулаты информативности («Высказывание должно быть достаточно информативным»; «Оно не должно содержать лишней информации»);

б) постулаты истинности («Не говори того, что считаешь ложным»; «Не говори того, для чего у тебя нет достаточных оснований»); в) постулат релевантности («Говори то, что в данный момент имеет отношение к делу»);

г) постулаты ясности выражения («Избегай неясных выражений»; «Избегай неоднозначности»).

Адресат извлекает из высказывания большее содержание, чем в нем непосредственно выражается, поскольку полагает про адресанта, что тот соблюдает принцип кооперации. Иными словами, импликатуры — это «В каждой культуре поведение людей регулируется представлениями о том, как человеку полагается вести себя в типичных ситуациях в соответствии с их социальными ролями (начальник — подчиненный, муж — жена, отец — сын, пассажир — контролер и т.д.)» [Маслова 2001: 47].

заключения, которые делает адресат, принимая во внимание не только само содержание высказывания S, но и то обстоятельство, что адресант вообще произнес S в данной ситуации, а также не сделал вместо высказывания S некоторого другого высказывания S’. При этом важно отметить, что если S’ — это высказывание, которое приблизительно равнозначно S, но требует меньшего усилия, чем S, то адресат вправе заключить, что, употребляя S вместо S’, адресант хочет этим что-то сказать [Падучева 1996: 237-238].

Коммуникативные постулаты позволяют выводить из прямого смысла высказывания коммуникативные импликатуры, понимаемые нами как компоненты содержания высказывания, которые не входят в собственно смысл предложения, но «вычитываются» в нем слушающим в контексте речевого акта. В отличие от пресуппозиций, импликатуры не конвенциональны и не зависят от языка. С понятием импликатуры тесно связано понятие импликации.

Последнее мы определяем как логическую операцию, которой в естественном языке соответствует связка «если…, то…».

На существование коммуникативных постулатов указывает и К. А. Долинин. Он выделяет четыре общих принципа: принцип осмысленности, целенаправленности, ситуативности и связности. Прежде всего, постулируется понимание коммуникантами предмета и содержания речи. Поэтому предполагается, что каждое законченное высказывание имеет определенное номинативное содержание (1). Кроме этого, каждое высказывание преследует некую, пусть неосознанную, цель (2), так или иначе связано с ситуацией общения (3) и связано по смыслу с более крупной речевой единицей, в которую оно входит, и, как правило, с другими высказываниями, входящими в это же образование (4). Безусловно, приведенные здесь постулаты применимы и к организованной последовательности высказываний — тексту. Помимо названных общих принципов, существует ряд более частных закономерностей или правил, регулирующих построение высказываний и текстов в зависимости от параметров коммуникативной ситуации [Долинин 1983: 39].

Интересно отметить, что термин «импликация» получает у авторов, основное внимание которых направлено на изучение функционирования речи, не общепринятое истолкование. Импликация в понимании Дж. Остина составляет своеобразное условие доброй воли речевой деятельности. Так, он полагает, что предложение «Идет дождь» имплицирует в устах определенного лица высказывание «Я думаю (полагаю), что идет дождь» [Арутюнова 1973: 85].

1.3. Имплицитное в речи как предмет исследования теории речевого воздействия Дальнейшие исследования имплицитного в речи были посвящены определению природы несоответствия между планом выражения и планом содержания: скрытые компоненты смысла порождаются потребностями речевой коммуникации — стремлением экономно выразить мысли (Н. Д. Арутюнова, В. В. Виноградов, Т. Г. Винокур, Н. Ю. Шведова, Е. И. Шендельс и др.) или же нежеланием автора нести ответственность за открыто произнесенное высказывание (Е. Ю. Булыгина, Х. Вайнрих, Н. Д. Голев, В. В. Дементьев, Н. А. Купина и др.).

М. В. Никитин, О. С. Сыщиков определяют подтекст как результат имплицирования информации [Сыщиков 2000; Никитин 1988: 155-158].

К. А. Долинин также отмечает возможность «запланированности» имплицитного содержания сообщения адресантом [Долинин 1983: 37].

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 17 |






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»