WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

загрузка...
   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 17 |

«Человек с седенькой бородкой, сидевший за столом, после минуты молчания произнес: м-да! Юноша, стоявший перед ним, густо покраснел, повернулся и ушел», — и приходит к выводу, что мы решительно ничего не поймем в этом «разговоре», «как бы мы ни изучали его со всех грамматических точек зрения, как бы мы ни разыскивали в словарях все возможные значения этого слова» [Волошинов 1930: 75]. Однако «разговор этот на самом деле полон смысла, словесная часть его обладает вполне определенным значением, и он является вполне законченным хотя и кратким диалогом: первой репликой служит словесное “м-да”, вторую реплику заменяет органическая реакция собеседника (краска на лице) и его жест (молчаливый уход)» [там же]. Истоки непонимания В. Н. Волошинов видит в том, что «нам неизвестна вторая, внесловесная часть высказывания, определившая смысл его первой части, словесной. Мы не знаем, во-первых, где и когда происходит событие этой беседы, во-вторых, не знаем предмета разговора, и, наконец, в-третьих, не знаем отношения обоих собеседников к этому предмету, их взаимной оценки его» [там же: 75-76].

Если же в поле нашего зрения вошли все скрытые, но подразумеваемые говорящими, стороны высказывания (событие развертывается у столика экзаменатора; экзаменующийся не ответил ни на один из вопросов; экзаменатор укоризненно и с сожалением произносит «м-да»; провалившемуся экзаменующемуся стыдно, и он уходит), то ничего не значившее ранее высказывание «м-да» приобретает вполне определенное значение. При желании, пишет далее В. Н. Волошинов, оно может быть представлено в виде законченной фразы («Плохо, плохо, товарищ! как это ни печально, придется все-таки поставить вам неудовлетворительно») [там же: 76].

Подразумеваемые стороны внесловесной части высказывания:

пространство и время события высказывания, предмет высказывания и отношение говорящих к происходящему — В. Н. Волошинов определяет как ситуацию. «Именно различие ситуаций определяет и различие смыслов одного и того же словесного выражения. Словесное выражение — высказывание — при этом не только пассивно отражает ситуацию. Нет, оно является ее разрешением, становится ее оценивающим итогом, и в то же время необходимым условием ее дальнейшего идеологического развития» [там же].

Следует отметить, что на становление собственно лингвистической концепции имплицитного повлияло осмысление этого феномена в рамках других научных дисциплин, прежде всего философии.

1.1. Логико-философские концепции имплицитного в речи В конце XIX — начале XX вв. объектом пристального внимания логиков стало значение предложения. Так, Г. Фреге обратил внимание на необходимость различать в семантике высказывания то, что в нем утверждается, и то, что составляет предпосылку суждения.

Мысль Фреге заключается в следующем. Суждение «Кеплер умер в нищете» основывается на предпосылке, что имя «Кеплер» обозначает некоторый денотат. Эта предпосылка, однако, не входит в смысл высказывания.

То, что имя «Кеплер» обозначает нечто, образует предпосылку как для утверждения «Кеплер умер в нищете», так и для отрицания этого факта.

Позднее к дихотомии сообщаемого и предпосылок сообщения обратился П. Стросон при обсуждении логического значения предложения «Король Франции мудр».

В теории дескрипций Б. Рассела содержание подобных предложений представлялось как конъюнкция трех пропозиций: 1) имеется король Франции, 2) есть только один король Франции, 3) нет никого, кто был бы королем Франции и не был бы мудр. Поскольку первая из названных пропозиций ложна, все высказывание считалось ложным. Приведенный анализ вызвал возражение со стороны П. Стросона, указавшего на особый тип импликации одного предложения другим. Утверждение о том, что король Франции мудр, в некотором, специфическом смысле имплицирует факт его существования.

Импликация этого типа не эквивалентна логическому следованию. Ее своеобразие обнаруживается в том, что отрицательная реплика «Но ведь во Франции нет короля!» не является прямой контрадикцией стимулировавшего ее сообщения. Она скорее служит напоминанием о том, что вопрос об истинности или ложности подобного утверждения вообще не встает, так как должна быть отвергнута его предпосылка. Особый вид импликации, на который ссылается П. Стросон, позднее стало принято называть пресуппозицией.

В лингвофилософской литературе понятие пресуппозиции первоначально трактовалось в семантических терминах: «Суждение Р называют семантической пресуппозицией суждения S, если и из истинности, и из ложности S следует, что Р истинно, т. е. если ложность Р означает, что S не является ни истинным, ни ложным» [Падучева 1996: 234]. Отметим также, что проблема пресуппозиций обсуждалась здесь, во-первых, в связи с установлением истинностного значения предложений, и, во-вторых, при разграничении разных типов логических отношений между предложениями [Арутюнова 1973: 84].

Значительные усилия логико-лингвистической мысли были направлены на отличение пресуппозиции от логического следования и импликации.

Отношения логического следования характеризуются тем, что истинность или ложность одной пропозиции обусловливает истинность или ложность другой пропозиции. Из предложения «Все сыновья Джека моряки» следует, что «младший сын Джека моряк», а из предложения «Ложно то, что сыновья Джека моряки» логически следует ‘Ложно то, что младший сын Джека моряк’.

Введение же отрицания в высказывание «Все сыновья Джека моряки» не требует аналогичной операции с пресуппозицией «У Джека есть сыновья» [Арутюнова 1973: 85; Падучева 1996: 234].

Пресуппозиция, напротив, противостоит коммуникативно-релевантному содержанию высказывания. Она входит в семантику предложения как «фонд общих знаний» собеседников, как их «предварительный договор». Основным свойством пресуппозиции, отличающим ее от сообщаемого, является константность при отрицательных, вопросительных и модальных преобразованиях, а также при обращении в придаточное предложение.

Пресуппозиция как бы соотносится с местоимением «мы» и временем, предшествующим сообщению, утверждаемое коррелирует с местоимением «я» и моментом речи [Арутюнова 1973: 85].

Дж. Катц и П. Постал применили понятие пресуппозиции к описанию вопросов. Пресуппозицию вопроса составляют те условия, которые адресат принимает как данное. Задавая вопрос «Кто видел Павла», спрашивающий исходит из предпосылки, что кто-то видел Павла. Позднее Э. Кинэн предложил следующее формальное определение пресуппозицией вопроса: предложение S составляет пресуппозицию вопроса Q, если S есть логическое следствие всех возможных ответов на Q. Так, предложение «Кто-то опоздал» является пресуппозицией вопроса «Кто опоздал», будучи логическим следствием всех возможных ответов на соответствующий вопрос (ср.: Петр опоздал; несколько студентов опоздало; мои друзья опоздали и т. п.).

Особо стоит отметить, что механический перенос философского термина «импликация» в сферу лингвистики привел к возникновению некоторой терминологической путаницы: относящиеся к различным понятийным сферам термины «импликация» и «имплицитность» в лингвистике стали употребляться взаимозаменяемо. Так, в «Словаре лингвистических терминов» О. С. Ахмановой «импликация» определяется как ‘подразумевание’. Между тем, строго говоря, импликация есть логическая операция, которой в естественном языке соответствует связка «если… то…», тогда как имплицитность языковая категория: отсутствие явно выраженных компонентов плана выражения, соотносимых с некоторыми компонентами плана содержания высказывания.

Разграничение в семантике предложения коммуникативно-значимых и коммуникативно-нерелевантных признаков очень существенно для понимания семантической структуры сложных предложений. Теория сложных предложений, как известно, постоянно привлекала к себе внимание ученых логико-философского направления. А. Бейкер разработал и уточнил идеи Г. Фреге о том, что содержание некоторых типов придаточных, например, придаточных времени, не входит в утверждаемое, составляя для него лишь необходимую предпосылку. Он показал, в частности, что различие между сочинением и подчинением может быть сформулировано с опорой на понятие пресуппозиции: в то время как каждая часть сложносочиненного предложения содержит некоторое утверждение, в сложноподчиненном предложении лишь одна часть утверждает нечто, а другая составляет пресуппозицию этого утверждения. Указанное различие обнаруживает себя в вопросительных коррелятах сложных предложений. К утверждаемому может относиться либо только содержание главного предложения, либо только содержание придаточной части, либо содержание придаточного и отношение между ним и главным предложением, либо только отношения между главной и придаточной частями (как, например, в нереальном условном периоде). Таким образом, Бейкер проводит классификацию сложных предложений в зависимости от того, как распределено их содержание между утверждаемым и пресуппозициями.

В концепции Дж. Лакоффа под пресуппозицией разумеется представление говорящих о логической, или, лучше сказать, естественной, связи между событиями. Так, сообщение «Сейчас июль, но идет снег» оправдано только в случае, если говорящий исходит из того, что в июле не должно быть снега… Следовательно, некоторые предложения правильны только относительно определенных пресуппозиций.

А. Бейкер классифицирует сложные предложения в соответствии с тем, как распределено их содержание между утверждаемым и пресуппозициями.

Содержание некоторых типов придаточных, например, придаточных времени, согласно его концепции, не входит в утверждаемое, составляя для него лишь необходимую предпосылку. Неоднородность коммуникативного содержания субстантивных (субъектных и объектных) придаточных показали П. и К. Кипарские. Эти разряды зависимых предложений могут обозначать либо то, что говорящий принимает как пресуппозицию, либо то, что непосредственно утверждается или отрицается в данном высказывании. В предложении «Странно, что сейчас идет дождь» придаточное может быть охарактеризовано как «фактивное», т. е. обозначающее факт. Суть подобных предложений заключена в их главной (модальной) части. К ней относится общий вопрос («Разве странно, что идет дождь»). Она подвергается отрицанию («Нисколько не странно, что идет дождь»). Напротив, в предложении «Похоже на то, что идет дождь» придаточное должно быть квалифицировано как «нефактивное». На этот раз сообщаемое заключено в придаточной части, диктуме. Для таких предложений характерна подвижность места отрицания: «Я не думаю, что идет дождь» = «Я думаю, что дождя нет».

Несмотря на успехи этого направления, описание имплицитного в речи было осложнено тем, что в рамках двузначной логики понятие семантической пресуппозиции лишается смысла, поскольку суждение может быть либо истинно, либо ложно, а предложение с ложной пресуппозицией имеет третье истинностное значение. Логический подход к трактовке пресуппозиции требовал от исследователей отказа от двузначной логики, что в итоге обусловило стремление представителей формальной семантики вывести понятие пресуппозиции за рамки семантики и дать ему трактовку в прагматических терминах.

Вслед за представителями данного направления, мы понимаем под пресуппозицией предпосылку для высказывания, подразумевание существования тех объектов действительности, о которых говорится в высказывании.

В настоящее время использование в языке логических фигур, их выражение в языковых построениях является предметом внимания как в логике — на материале разных логических фигур, так и в лингвистике — на материале разных языковых единиц, среди которых наибольшее внимание уделяется сверхфразовому единству, или тексту (Г. В. Дорофеев, Л. М. Ермолаева, Г. Я. Солганик и др.), а также предложению (Н. Д. Арутюнова, В. З. Демьянков).

1.2. Осмысление имплицитного в рамках философии обыденного языка Дальнейшему осмыслению имплицитного в речи способствовало развитие прагматики: «в поле зрения лингвистов попали действия участников общения, которые не сводятся к простому опознаванию языковых знаков.

Выяснилось, что содержание сообщения получается также и в результате дополнительных усилий слушающего» [Имплицитность… 1999: 7].

В отличие от логиков, представители «философии обыденного языка» (Г. Райл, Дж. Остин, Дж. Уисдом, П. Стросон) обозначали термином «пресуппозиция» те ситуативные условия, которым должно удовлетворять реальное высказывание. Так, предложение «Открой дверь!» может быть употреблено только в ситуации, в которой имеется закрытая дверь. Тем самым произошел сдвиг объекта исследования в сферу взаимодействия языка и культуры.

Если логический (семантический) подход к пресуппозициям элиминировал говорящего, сведя пресуппозицию к определенному виду отношений между предложениями, то при прагматическом подходе определение пресуппозиции строится уже не на базе понятия истинности, а через обращение к понятию уместности предложения в данном контексте.

Языковое выражение S имеет прагматическую пресуппозицию Р, если говорящий (который хочет использовать S корректно) считает, что Р истинно, но не является главным предметом его внимания; а слушатель либо знает, что Р, либо, узнав о Р впервые, не сочтет его для себя особенно удивительным или интересным. В рамках этого подхода предложение с ложной пресуппозицией рассматривается как семантически аномальное, пустое (Дж. Остин) или образующее «истинностный пробел» (У. Куайн) [Арутюнова 1973: 85;

Падучева 1996: 235].

Разработанное в логике учение о суждении и умозаключении может быть использовано в истолковании того этапа речевой деятельности, который связан с мыслительными операциями как необходимыми предпосылками общения.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 17 |






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»