WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

загрузка...
   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |

Рассуждения о судьбах государей (гибель добродетельных, по мнению наших авторов, процветание порочных) заставляли их либо признать погибших герцогов Бургундских порочными в соответствии с традиционными представлениями о божественном воздаянии, либо выстраивать сложные конструкции, всячески пытаясь доказать невозможность познания божьей воли.

Введение в исторический процесс категории случайности, которую символизировала Фортуна, снимало эти проблемы и свидетельствовало о дальнейшей секуляризации и рационализации мысли. Пытаясь выйти из ситуации, при которой Фортуна стала выступать как всесильное существо, способное поднять человека на вершины или низвергнуть вниз, бургундские авторы противопоставляют ее могуществу добродетель человека. Иногда их рассуждения можно сравнить с идеями итальянских гуманистов о соотношении человека и Фортуны. Но они все же оказываются далеки от четкого постулирования тезиса о способности человека противостоять этой силе.

В третьем разделе параграфа рассматривается вопрос о степени выраженности авторской позиции хрониста в его труде. Выше уже многократно говорилось, что бургундские исторические сочинения в этом смысле представляют собой значительный шаг вперед в процессе «субъективизации» историописания.

Традиционно считается, что бургундские историки чрезвычайно ангажированы и занимаются только прославлением герцогов. Анализ хроник и мемуаров позволил в определенной степени скорректировать это неоднозначное утверждение. Каждый из рассматриваемых авторов заявляет в прологе о желании писать правду даже против своего господина. Любопытно, что это не оказалось голословным заявлением, как можно было бы предположить, приступая к чтению их сочинений, хотя и не сделало их позицию менее ангажированной. Напротив, факт их политизации, определяемой принадлежностью к той или иной группе политической элиты, означал их способность критиковать и выступать против политики того или иного герцога, чьи позиции не соответствовали их собственным идеалам и интересам тех людей, которые стояли за ними.

Возвращаясь к поставленному выше вопросу о жанрах бургундских исторических сочинений, нам представляется необоснованным резко разделять хронику и мемуары или утверждать, что последние сменяют традиционную форму историописания в рассматриваемую эпоху. Бургундские мемуары далеки от современного представления об этом жанре: главным героем является не столько их автор, сколько описываемые им события. Более справедливо говорить о том, что изменяется сама хроника, постепенно обретая черты собственно исторического сочинения с анализом и аргументацией, оформлением исследовательской методики.

Последний раздел параграфа посвящен представлениям хронистов о назначении истории. Средневековая традиция, которая видела главную функцию истории в наставлении в добродетели, особенно ярко проявилась в творчестве бургундских хронистов, получив, однако, дальнейшую разработку.

«Великие риторики» с их пессимистическим взглядом на мир придавали значение дидактической направленности своих сочинений. Видя основной смысл своего труда в восхвалении добродетели и осуждении порока, они призывали государей к самосовершенствованию, ибо их нравственная оценка навсегда останется в памяти людей, пока будут существовать исторические сочинения. Иными словами, благодаря истории человек обретал бессмертие.

Представление бургундских хронистов об истории как наставнице приобретает дополнительный оттенок, который приближает их к новому пониманию этой дисциплины. По существу формируется идея об общественном назначении истории, которую особенно ярко выразил Шатлен. Он обосновал особое место интеллектуала в обществе, его право выражать свою собственную позицию. Эти люди, по мнению историка, предназначены Богом для выполнения особых функций, также как и все другие сословия. Причем по своему положению и высокому предназначению они равны дворянам, ибо защищают государя и его подданных, но не со шпагой, а с пером в руке. В то же время история начинает мыслиться и как дисциплина, наставляющая не столько в добродетели, сколько в политической мудрости.

Заключительный параграф посвящен более общему вопросу о характере бургундской культуры середины – второй половины XV в. Анализ особенностей творчества интеллектуалов (историков, государственных деятелей), изучение состава библиотек многих из них позволил сформулировать некоторые предварительные замечания по этому поводу с учетом происходивших изменений в западноевропейском обществе той эпохи – развитие гуманистической культуры. Исследование показало, что бургундское общество не было чуждо новым веяниям, появление которых объяснялось не только и не столько контактами с итальянскими государствами, но предполагалось всем предшествующим развитием общественной мысли во Франции и Бургундии, заключавшимся в рационализации, секуляризации сознания, распространением натуралистических идей. Ранний французский гуманизм, не исчезнувший окончательно в ходе потрясений, обрушившихся на королевство, получил дальнейшее развитие и на бургундской почве. Хотя он и не был ярко выражен, тем не менее, мы можем наблюдать зарождение и формирование определенных черт нового направления в бургундской культуре: особый интерес к культуре античности, подражание древним авторам, востребованность некоторых элементов гражданской этики. В данной работе этот вопрос только обозначен, ибо он требует дальнейшего более основательного изучения, связанного с привлечением дополнительных источников.

Вторая глава диссертации посвящена политическим взглядам хронистов.

В первом параграфе рассматривается освещение в бургундских хрониках политического конфликта Франции и Бургундии. Политика герцогов, направленная на достижение независимости и создание собственного королевства, нашла различные отклики у бургундских историков. Шатлен выступает противником такого развития событий, видя залог процветания и благополучия Бургундии в тесном союзе с Францией (ибо герцогство, по его мнению, это часть королевства) и настаивая на принадлежности герцогов к французскому королевскому дому. Сам союз Франции и Бургундии мыслится им в форме традиционных феодальных отношений вассала и сеньора, т. е. с взаимными правами и обязанностями. Политика же королей предполагала иное развитие событий, ибо история Франции XV в. свидетельствует о торжестве совершенно другой системы отношений: подавление королевской властью частного суверенитета сеньоров, превращение всего населения в подданных короля, который теперь предстает как суверен. Шатлен, видимо, осознал невозможность реализации своих идеалов. Заключительные главы проникнуты пессимизмом в отношении как франко-бургундского сближения, так и самих государей. В отличие от официального историографа, де Ла Марш и Молине, пережившие катастрофу при Нанси и французскую агрессию, становятся апологетами независимости. Де Ла Марш, используя в качестве предлога нарушение Людовиком XI условий мирного договора, объявляет герцога сувереном, что освобождает его от принесения оммажа королю. Впоследствии, вместе с юристами Марии Бургундской он доказывает незаконность французской аннексии герцогства Бургундского, отрицая его статус апанажа30, на котором настаивала французская сторона, и подчеркивая право его передачи по женской линии. Антифранцузская позиция Молине становится особенно заметной при описании военных действий, последовавших за гибелью Карла Смелого при Нанси. Он подчеркивает жестокость французов и стойкое сопротивление бургундцев.

Стремление обосновать политическую автономию стимулировало разработку в официальной пропаганде вопроса о власти государя в принципате, что нашло отражение и в исторических сочинениях. Сам ход истории определил исключительное внимание к этой проблеме. Убийство Жана Бесстрашного приближенными дофина способствовало отдалению Бургундии от Франции и устранению герцогов с внутриполитической арены королевства. Все усилия Филиппа Доброго были нацелены на расширение своих владений и получение политической автономии. С другой стороны, территориальная экспансия требовала проведения политики централизации, проходившей в принципате с большими трудностями. Основные направления в рефлексиях бургундских мыслителей о статусе герцога заключались в необходимости доказать его независимость от французского короля и императора, чьим вассалом он являлся, обосновать его притязания на высшую власть в принципате, что выразилось в представлении о нем как о верховном правителе, призванном защищать «общее благо» подданных, которые, в свою очередь, должны беспрекословно ему подчиняться.

В отношении герцогов бургундские хронисты не употребляли обычной для монархов формулы «Божьей милостью», означавшей сакральный характер Апанаж – земли, выделявшиеся из королевского домена младшим сыновьям монарха с условием возвращения короне в случае отсутствия наследника мужского пола.

власти, хотя сознательно подчеркивали тезис о происхождении любой власти от Бога. Тем не менее, сами герцоги, не будучи коронованы и помазаны, позволяли себе использовать ее в своей титулатуре. Анализ текстов хроник все же позволяет говорить об известной непоследовательности как историков, так и самих герцогов. Последние не всегда твердо придерживались заявленной позиции и, в частности, не могли полностью отказаться от своих связей с французским королевским домом. Древность королевской династии с фактически устоявшимся наследственным принципом передачи власти, ее освященность легендами, связанными с принятием христианства, наличием святых королей, сообщало ей особую благодать, которая, вероятно, должна была частично перейти и к представителям Бургундского дома.

Принадлежность к такой династии давало герцогам, по мнению хронистов, особые преимущества в отношениях с императором, чья власть была выборной и не являлась наследственной.

Реализация претензий на высшую власть в принципате сопряжена с проблемой централизации, ограничения привилегий городов и знати.

Проведение такой политики раскалывало не только бургундское общество, но и рассматриваемых нами историков. В решении этого вопроса обозначилось два подхода. Карл Смелый и его советники, основываясь на положениях римского права, выдвинули теорию о высшей власти государя, желание которого есть закон. В их идейном арсенале появились концепция о величии государя, идея о том, что он является гарантом «общего блага». Подобная позиция являлась, пожалуй, наиболее важным условием и средством оправдания притязаний государей. В этом смысле Карл Смелый во многом шел по тому же пути, что и другие монархи (Франции, Англии), – изменения соотношения частно-правовых и публично-правовых начал своей власти. Став герцогом, он принялся проводить политику, которая вызвала негативную реакцию другой группировки, не принимавшей ни принципов новой политической теории, ни методов ее претворения в жизнь. Рупором этой части общества стал Шатлен, критиковавший наступления на привилегии знати, чрезмерное участие герцога в делах государственного управления, усугубление отношений с Францией.

Другой позиции придерживались дю Клерк, считавший необходимым ограничение судебных привилегий и своеволия крупных сеньоров, и де Ла Марш (не только историк, но и государственный деятель), отмечавший многие позитивные моменты политики герцога, особенно в сфере отправления правосудия.

Исключительное внимание О. де Ла Марш уделяет тому, что современные исследователи называют политическим театром власти31, когда придворные праздники, торжественные въезды государя в города и другие церемонии, призванные показать блеск, величие власти, ее дистанцию от общества, а, с другой стороны, реализующие своеобразный диалог с ним, являются также одним из средств властвования. «Мемуары» де Ла Марша представляют ценный материал для исследования этой проблемы. Будучи организатором многих из описанных им торжеств, этот историк и государственный деятель стремился передать с помощью театрализованных представлений основные идеи новой доктрины власти герцога Бургундского – высшей власти в принципате, призванной защищать общее благо.

Сочинение де Ла Марша важно и с точки зрения выстраивания им особых мифологических конструкций, с целью доказать древность Бургундского государства и тем самым обосновать его право на независимость. Основными составляющими этой политической мифологии стали происхождение первых бургундских королей от Геракла, а также факт крещения бургундского короля задолго до крещения Хлодвига.

Изучение хроник позволило обратить внимание на доказательство некоторыми историками факта существования отдельной от французской бургундской «нации». Де Ла Марш подчеркивает разные исторические судьбы французов и бургундцев, их соперничество, героическое прошлое последних, их превосходство над своими противниками, что должно было способствовать Из отечественных работ см., например: Двор монарха в средневековой Европе: явление, модель, среда / Под ред. Н. А. Хачатурян. М.; СПб., 2001; Королевский двор в политической культуре средневековой Европы / Отв. ред. Н. А. Хачатурян. М., 2004.

оформлению чувства «национальной» (в средневековом понимании этого слова) идентичности. Названные попытки, поставленные самими хронистами в контекст оправдания независимости Бургундии, раскрывают и подчеркивают роль политического и территориального факторов в формировании этнонациональных государств. Однако, как следует из нашей работы, появление подобного чувства было запоздалым и относится к периоду, последовавшему за крушением принципата (катализатором этого процесса стала негативная реакция на французскую агрессию).

Специальный раздел главы посвящен персональной характеристике отдельных государей с целью воссоздания образа идеального государя в представлении бургундских историков. Таковым в хрониках представлен Филипп Добрый, с правлением которого ассоциируется процветание принципата. Карл Смелый, на время правления которого пришлись тяжелые испытания и крушение государства, не получает столь однозначной оценки, ибо многие хронисты отмечают негативные черты в его характере и деятельности.

Тем не менее, его пороки (скупость, вспыльчивость и др.) не затмевают добродетели (справедливость, например), как это происходит в случае с Людовиком XI, выступающим, по мнению хронистов, воплощением порока.

Шатлен приходит даже к выводу о том, что этот человек не заслуживает права занимать французский трон. Согласно его концепции, другой член королевской семьи должен компенсировать недостатки короля. Под этим человеком он подразумевал Карла Смелого, однако тот не оправдал надежды хрониста.

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»