WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

загрузка...
   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |

Завершает линию развития официальных мужских памятников XVIII века созданное Мартосом надгробие А.Ф.Турчанинову ( 1792 г., ГМГС.). По общему смягченному настроению и почти бытовому показу персонажей оно ближе к надгробию Н.И. Панину. Сатурн, указывающий на дела умершего, записанные в книге истории, символизирует Время, одновременно убивающее и увековечивающее. Его атрибуты разящая коса и череп, таящийся под складками одеяния и книга вечной памяти, выставленная на обозрение. Для промышленника не нашлось особой аллегории, раскрывающей характер его деятельности. Сатурн «говорит» о заслугах не детализируя их. Показательно, что надгробия екатерининского классицизма могут отличаться некоторой долей фамильярности в обращении с мифологическими персонажами и этот образ Смерти совсем не страшен. Простодушная и милая плакальщица привносит лирическую ноту в композицию, что говорит о наличии сентиментальных веяний, типичных для 1790-х годов. Ими объясняется появление на постаменте рельефа с изображением символического семейного жертвоприношения на алтарь памяти умершего (каким и являлось надгробие). Монумент отличается элегически спокойным характером чувства, движение которого «расписано» по ролям от фигуры к фигуре, что создает ощущение внутрисемейного единства и эмоциональной привязанности. Верхняя часть памятника скорее классицистична по иконографии, нижняя – ближе к сентиментализму, иными словами, памятник соединяет компромиссные черты.

Далее автор диссертации показывает, что рубеж 1790 года стал временем возникновения новых тенденций в русской культуре в целом. Классицизм сосуществует с сентименталистскими и предромантическими веяниями. Тип надгробия, воспевающего доблести усопшего, уходит, чтобы возродиться в эпоху патриотического подъема после 1812 года. Для надгробия остаются два пути: сентиментально-чувствительный элегический по настроениею и экспрессивный эмоциональный, причем оба тяготеют в сторону от официальности и риторичности, превращая надгробие в чисто семейный памятник. Мужские надгробия, созданные около 1800 года, уже относятся к экспрессивному направлению, которое отличает ярко драматическое переживание смерти и открытое выражение личных чувств.

Такие надгробия перестают отличаться от женских – тема оплакивания становится единственной, выражаемой в мемориальной скульптуре.

Характерно, что новая экспрессивная стилистика приходит в мужское надгробие на десятилетие позже, чем в надгробия женщин. Первым памятником такого типа стал памятник Д.М.Голицыну скульптора Гордеева ( 1799 г., ГНИМА ).

Две аллегории, Вера и Щедрость, размещенные по сторонам обелиска, оплакивают покойного. Глубокие и тяжелые, резко ломающиеся под углом складки, приходят на смену пластической моделировке раннего классицизма, основанной на неглубокой проработке поверхности. Появившись в памятниках женщин, эти пластические приемы становятся характерными и для мужских надгробий Они соответствуют выражению внутреннего переживания большой силы, не стесняющегося и не сдерживаемого рамками этикета. Чувство передано развивающимся во времени от медленного, словно затрудненного нарастания, что выражено в обращающейся к бюсту покойного Вере, до опустошенности и бессилия в фигуре Щедрости, исчерпавшей свою силу в эмоциональном порыве. Композиция словно скреплена изнутри единым движением, показывающим развитие чувства. Зритель призывается к горячему сопереживанию. Фигуры Веры и Щедрости, сменяют аллегории государственных заслуг, олицетворяя именно душевные христианские добродетели. В системе ценностей и критериев для суждения о покойном акцент переносится на религиозные категории, с «внешнего» на «внутреннее».

По степени пронзительности чувства надгробие Лазареву, высеченное Мартосом ( 1802 г., ГМГС), выглядит завершением линии развития мужских надгробий, соответствуя в этом отношении надгробию Строгановой работы Козловского. Прославляющая символика не нашла места в работе Мартоса. Произведение посвящено памяти молодого человека, не успевшего заметно отличиться, однако его смерть подвигла родителей на сооружение одного из самых больших надгробий в истории жанра. Личная скорбь, а не общественная значимость человека определяет возможность сооружения ему памятника. Здесь использована та же идея показа внутреннего развития чувства, что и в других надгробиях этого направления.

Путь человеческой души от отчаяния, олицетворенного фигурой матери до обращения к небесам в фигуре отца – сюжет произведения. В отличие от памятника Строгановой, здесь впервые в истории русского надгробия изображен «адресат» такого обращения—осиянный лучами небесного света образ Богоматери. Идея утешения является смыслом надгробия, этому новшеству предстоит кардинально изменить его эмоциональный строй. Послание к небесам приобретает своего адресата, но ответ еще не получен отцом умершего, не прочувствован и пока не принят, что и предлагается домыслить зрителю. Можно сказать, что в одном памятнике со единились крайнее выражение отчаяния и намечено дальнейшее развитие, основанное на обращении к религии.

Немного особняком по своему героическому пафосу стоит надгробие П.И.Мелиссино, выполненное М.И.Козловским ( 1800 г., ГМГС). Этот компромиссный вариант между экспрессивным и официальным надгробиями, может быть объяснен высоким положением покойного. Желание создать именно памятник герою привела к включению в состав персонажей плачущего Марса. Однако обращение к небу и бурное выражение скорби роднят это произведение с памятниками экспрессивными.

Общей чертой классицистических изображений усопшего является их отстраненность от мира живых: они находятся в мире вечности и не встречаются взглядом со зрителем. Удовлетворенность сознанием выполненного долга написана на лицах мужчин, что отвечает главной задаче надгробий, функции прославления.

Они словно застыли на полпути между миром живых и миром вечности. Из данного ряда «выбивается» портрет с надгробия Строгановой, лирическиодухотворенный, рассчитанный на то, чтобы вызвать сочувствие зрителя. Это скорее сентиментальное произведение, свидетельствующее о сочетании новых и старых черт в памятниках экспрессивного направления.

Последние памятники, выполненные в ампирной стилистике, ближе по своей образности гражданским монументам, чем современным им романтическим надгробиям—надгробие Барклаю-де-Толли (В.И.Демут-Малиновский, 1823 г., Йыгевесте в Эстонии ) и памятник офицерам-ополченцам в Грузино М.Г.Крылова (не сохранился). Триумфальная торжественность, возникшая на волне победы в войне 1812 года, делает их исключением в ряду надгробий эпохи, тем более, что грузинское надгробие—кенотаф, поставлен патриотически настроенным сослуживцем, а не родственным лицом.

В заключительной части главы автор диссертации приходит к выводу о том, что эпоха классицизма в надгробной скульптуре, относительно поздно начавшись, закончилась на рубеже 1800 года. Она разделяется на два этапа, первый из которых, официально гражданственный, занявший немногим более десяти лет, соответствует эпохе Просвещения, эпохе разума, одерживающего верх над страстями, диктующего значительную сдержанность в выражении чувств, однако остро ощущающего бессмысленность смерти. Второй этап начался в 1790 году и продолжался до начала 1800-х годов. Им была открыта дорога к прямому и непосредственному выражению личного чувства, что было связано с кризисом веры в разум и, в конечном счете, с влиянием сентиментализма. Этому направлению, отбросив шему сдержанность и самоконтроль, с самого начала был присущ компромиссный характер. Оно отменило различие между мужскими и женскими памятниками, одинаково ставшими местом семейного культа и средством выражения родственных чувств. Очень быстро на смену пришли тенденции новой сентиментальной религиозности, полагавшей утешение в молитве и сделавшей культ из элегического чувства скорби по почившему родственнику и другу.

Третья глава работы «Надгробия и эпитафии эпохи романтизма» посвящена эпохе, начавшейся на рубеже XVIII-XIX веков и продолжавшейся до середины XIX столетия. Эпоха распадается на два периода—ранний, продолжавшийся до 1820-х годов и поздний, охватывающий вторую четверть века. Скульптуре двух периодов посвящены отдельные части главы.

Зародившиеся в 1790-1800-х годах новые направления в русской культуре—сентиментализм и ранний романтизм начинают соперничать с просветительским классицизмом в сознании общества. Для этого периода характерен комплекс идей новой религиозности, в советское время обозначавшейся как «реакционный романтизм» и бывший ответом на кризис просвещенческих идей в эпоху после французской революции. В России он соответствует деятельности Н.М.Карамзина и В.А.Жуковского, чье творчество в истории литературы однозначно относится к сентиментализму и раннему романтизму. Частью этого феномена является искусство надгробия, воплотившее в себе синтез скульптуры, архитектуры и эпитафии.

Сложность начального периода романтизма состоит в сосуществовании гражданственного и интимно-личного направления в культуре, сочетающих идеи века Просвещения и разума в сфере идеологии общественной и сентиментальноромантических (с опорой на чувство) в жизни частной.

Неудовлетворенность системой ценностей классицизма проявилась в недовольстве классицистическими приемами, уже становящимися штампами. Им противопоставляется романтический идеал, чьи определяющие черты—простота и искренняя религиозная возвышенность. Такой настрой объясняет исчезновение официально-прославительских памятников, не соответствовавших новым представлениям о критериях ценности человеческой личности.

В начале XIX века в создании массовых надгробий происходят важные изменения. В изготовлении дорогих памятников окончательно переходят с известняка на гранит и мрамор, соответствующие ампирной стилистике, мыслящей крупными и нерасчлененными объемами. Красота шлифованных граней больше соответствует идеалу геометризма. Место изображений реальных гробов, раскрашенных до прямого натуроподобия занимают абстрактные символы—урны, обе лиски, колонны, пирамиды. Эти новые памятники устремлены вверх, обращая к небесам взор посетителя кладбища.

Новая эпитафия также свидетельствует о смене системы ценностей в обществе. То, что продолжало реально цениться в земной жизни: чины, ордена и прочее, как и идеалы служения Отечеству, отходит в эпитафиях на второй план.

Умерший дает живым пример «сердечного благочестия», а служебные заслуги (как все мирское) остаются на земле:

«Бестужева здесь прах Душа на небесах.

Заслуги у царя, А имя на сердцах.»Кладбище и установленное на нем надгробие уже не место для удовлетворения родовых амбиций и мирского прославления умерших. Ценности религиозные и семейные становятся главными в памятниках новой эпохи. Любовь к богу и ближним, особенно к членам семьи—главное достоинство идеального человека новой эпохи, единственно важное после смерти. Идеал эпохи—ангел в переносном смысле слова, человек не от мира сего душой, но принадлежащий к нему телом.

При жизни они являют окружающим образ небесного совершенства, а после смерти становятся ангелами на небесах, хранителями оставшихся на земле родных. Их переход в иной мир бывает тих и незаметен, настолько мало они принадлежали миру живых, стоя на грани земного и небесного миров. Так изображается прекрасная смерть детей, молодых людей и девушек:

«Как ангел, красотой и кротостью своей Она здесь в мире процветала…»Существование тех, кто достиг среднего или старшего возраста, гораздо сложнее. Им суждено испытать на себе, что земная жизнь «тяжкий плен», а ее удел «мятеж и суета». Всю жизнь им доводилось страдать и терпеть от несовершенства этого мира, томясь одновременно страстной мистической тягой к недостижимой красоте мира небесного. Особенно характерно такое видение мира для николаевской эпохи, времени мистического романтизма, не верящего в достижение гармонии на земле.

«Под бременем креста к Тебе, мой Бог, взывала Любовь твоя с креста надежду мне вдыхала.»Петербургский некрополь Спб. 1907 Т.1. С.Там же Т.1. С. Там же Т.3 С. Умерший изображается осчастливленным божественной красотой мира иного и окончательным воссоединением с ранее умершими родными. Неразрывная связь любящих душ единственная ценность, переносимая из мира земного. Смерть в той же степени радость для умершего, душа которого воспаряет к небесам, что и горе для его родных. Покинутые и осиротевшие родственники ощущали смерть как разрыв душевных связей. Лишь надежда на посмертное свидание могла их отчасти утешить.

Живые и мертвые находятся в постоянном молитвенном контакте. Живые всегда стремятся заглянуть за грань мира иного, а мертвые взирают с небес на оставшихся на земле. Близкие это родные и друзья, все, кто имел и продолжает иметь душевную связь с покойным. Могила особое место для близких и только для них, а не для назидания потомству. Эпитафия обращена к тем, кто, обладая чувствительным сердцем, способен сопереживать горю. Живые словно окружают памятник кольцом, отсюда они ближе к небесам, где находится умерший.«Над камнем сим унылым сплотите навсегда чувствительный венец». Памятник с могилой постоянно находятся в сердцах ближних, само надгробие символически соответствует этому монументу в душах: «Часть сердца моего сей камень покрывает.»1 Могилы в XIX веке часто окружаются оградой или покрываются сенью, ограждая захоронение от остального кладбищенского пространства.

Преобладающая эмоциональная черта эпитафий второй четверти XIX века ощущение мистической тоски по небесному совершенству в противоположность спокойной элегической печали начала столетия.

«Земная жизнь как тяжкий плен стесняет Удел земли мятеж и суета». Человек александровской эпохи мог вполне органично быть приверженцем гражданственных идеалов на службе и сентименталистом в жизни частной и в религии. Для романтического сознания николаевская эпоха—время окончательного кризиса и дискредитации официальной идеологии, неверия в возможность достижения идеала в реальной жизни. Ее кладбищенский романтизм не дополняет гражданственную систему ценностей, как было в эпоху раннего романтизма, а противостоит ей, хотя и пассивно, призывая к безропотному смирению, сознавая невозможность реально изменить несовершенный мир. Другая особенность позднего романтизма—сочетание мистического порыва с отчетливым, все более натуралистическим видением окружающего материального мира, в тяжелые оковы которого Там же Т.2. С.Там же Т.1. С. заключена жаждущая небесного света человеческая душа. Человек—страдалец в этом мире и его страдания вполне конкретны и болезненны. Земной мир перестает быть тем идеальным местом, где мог совершать подвиги гражданского служения герой эпитафии классицизма.

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»