WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

загрузка...
   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |

Герой возвращается к архаическому, неличностному ощущению мира как живого, наделённого духом – этот мир невозможно познать рационально. Тем самым Филипп обнаруживает черты модернистского героя, подавленного бытием, погруженного в смутное сознание, не способного выйти к личностным смыслам.

В разделе 2.3.2. «Сюжет Нади Навратиловой: законы материи и метафизика бытия» мужскому сознанию, переживающему абсурд присутствия в бытии, традиционно противопоставлено женское сознание, не менее остро переживающее существование как «событие насилия», тем не менее в следовании природному закону приближающееся к жизнетворению. Но фабула фиксирует невозможность выдержать груз ответственности за новую жизнь: в финале романа Надя оказывается в психиатрической лечебнице, оставляя дочь. Тем не менее, Надя Навратилова делается одним из центральных персонажей:

осуществив мужественный выход в реальность бытия, Надя в состоянии сумасшествия, традиционно для мировой литературы, выходит к трагической сущности человеческой жизни и мира, обретая не истину, а множество (тридцать) истолкований смысла бытия. В этой концепции миру отказано в высшей цели и смысле, абсурд бытия – результат игры Бога-ребёнка.

Женский миф оттенён мужским рационалистическим взглядом на мир, представленным Францем Бюзингом, неспособным обрести смысл существования и выбирающим смерть.

В разделе 2.3.3. «Сюжетная линия Адама Чарторыйского: осмысление христианского мифа» индивидуальный миф Адама Чарторыйского обнаруживает несостоятельность христианского мифа. Герой идёт к экзистенциальной трактовке бытия и человека, обнаруживая, как и другие персонажи романа, неспособность человека преодолеть абсурд бытия.

В третьей главе «Сюжет и текстовые дискурсы в постмодернистской прозе А.

Королёва: соотношение текстов и реальности» анализируются повесть «Голова Гоголя» (1992) и романы «Человек-язык» (2000) и «Быть Босхом» (2004). Если ранняя реалистическая проза Королёва концентрировалась на исследовании индивидуального характера в объективной действительности, то проза 1990-х годов обнаруживает проблему текстового характера реальности, то есть власти текстов над человеком, превращение его в знак.

Структурная общность трёх заявленных текстов проявляется в метатекстовой структуре. Вместе с тем целесообразно рассматривать постмодернистские тексты Королёва с точки зрения сюжетостроения, так как сюжет обретает принципиально иную онтологическую основу, соединяя в себе события реальности и события авторского сознания: сюжет включает коллизии объективной реальности (нередко вымышленные, или автобиографические, или легендарные события); сюжеты текстов истории или культуры, воспроизведённые в повествовании; сюжеты письма, то есть создания, интерпретации и комбинирования текстов («сюжетов»).

Первая часть третьей главы 3.1. «Мотив отсечения головы и проблема связи текстов (идей) и реальности, искусства и социальной жизни в повести “Голова Гоголя”» исследует проблему соотношения текстов и реальности в повести «Голова Гоголя».

В разделе 3.1.1. «Содержательность текстовой структуры в повести “Голова Гоголя”»: реальность в текстах истории и искусства» своеобразие текстовой структуры представлено в соединении «художественных» и «нехудожественных» фрагментов:

философской риторики автора, диспутов персонажей (условных философских диалогов) и повествовательных фрагментов, в основу которых положены реальные исторические и легендарные события. «Рамку» создают авторские комментарии событий, подлинных и вымышленных, и риторические «отступления» по поводу сущности этих и подобных событий. Три способа говорения о реальности (повествование – фантасмагория – лирические или риторические высказывания) присутствуют в каждой из трёх частей. Заявленная авторская проблема трансформирует повествовательную структуру в риторическую, а затем проверяется сюжетом реальности или авторским вымыслом – фантастическим допущением, сослагательным наклонением реальности. Затем вводится круг авторских культурных аллюзий, сопоставление изображаемых и истолковываемых событий с событиями прошлой истории, с текстами культуры. Так современность вводится в пространство истории и культуры, и постмодернистская игра становится поиском инварианта, истины о реальности и культуре.

В отличие от ранней реалистической прозы, в «Голове Гоголя» редуцирован психологизм, повышена условность, хотя в основе фабулы – легендарные, не вымышленные истории. Каждый фрагмент относительно самостоятелен, но в то же время связан с другими фрагментами сквозными персонажами и семантически.

Выделяется два аспекта проблематики: история как насилие над реальностью вследствие исторических замыслов; сущность искусства и соотношение реальности и текстов о ней.

В разделе 3.1.2. «Возможности познания реальности и бытия. Судьба текстов» рассматривается проблема сущности искусства и его последствий посредством анализа обращений к фигуре Гоголя. Упоминания Гоголя в повести частотны: первая нарративная часть повести включает историю перенесения праха Гоголя в 1931 году, провокационная фраза Розанова о вине Гоголя за расширение границ реальности вынесена в эпиграф, разные трактовки творчества Гоголя представлены в фантасмагорическом диалоге персонажей-знаков.

Эпизод эксгумации праха Гоголя фиксирует разрыв эстафеты духа – классик не понят потомками, уважение к его праху формально. После смерти целостность сознания и духа человека исчезает, остаются лишь части этого целого, прежде всего материальные знаки: тексты, прах, вещи, принадлежавшие творцу. «По частям» извлекают и смыслы, зафиксированные в текстах Гоголя, тексты «поворачиваются» как выгодно (при советской власти Гоголя свели к социальной сатире). Но сюжет фиксирует сохранение метафизики Гоголя, его духовных открытий, свидетельством чего является повторение в реальности сюжетов, описанных Гоголем (перевёрнутый сюжет «Шинели», рассказ Сталина о реестре «мёртвых душ»), многочисленные аллюзии реальности на описанное Гоголем. Кроме того, сознание персонажей трансформируется под воздействием метафизики Гоголя, с которой они невольно столкнулись.

Концепция искусства строится на парадоксе. Интерпретируя гоголевскую веру в пересоздание реальности посредством текстов, Королёв в повествовательных фрагментах, с одной стороны, подтверждает веру в силу текстов, с другой стороны, доказывает невозможность обуздать реальность, выстроить её по текстам-эпистемам (истории краха идей тиранов – Гитлера, Сталина, Робеспьера). Двойник Гоголя, Вольф Мессинг, возникающий в третьей части повести, обращает к метафизическому аспекту проблемы искусства, фиксируя возможности выхода искусства за границы реальности. По Королёву, искусство парадоксально: познавая, искусство нарушает правила и нормы, способствует разрушению картины реальности и самой реальности. Искусство не спасительно, но оно призвано искать смысл, выходя за границы дозволенного.

Гоголевскому словесному искусству противопоставлено искусство создания образов-предметов (восковые фигуры мадам Тюссо). Сюжет мадам Тюссо иллюстрирует парадоксальную сущность искусства, которое, с одной стороны, возрождает реальность, закрепляя её в текстах, а с другой стороны, снимает этическое отношение к реальности, допуская насилие над ней. Сюжет мадам Тюссо вводит проблему истории как насилия текстов, возникающих в сознании социальных деятелей, авторов идей, направленных на изменение реальности, а не на её познание.

В разделе 3.1.3. «Мотив отсечения головы как исправления и замены реальности текстом. Модель истории в повести» предлагается модель истории, представленная в повести. В повести выстраивается модель истории от времён Иоанна Крестителя до современности. Логика фабулы обнаруживает, что история движется не по пути прогресса, а по кругу. Каждый виток истории ведёт к повторению и усилению зла, насилия над реальностью: от первого века н. э. к эпохе Просвещения и ХХ веку, который породил всемирное торжество насилия над телом жизни. Во всех исторических ситуациях, обозначенных в повести (французская революция, Вторая мировая война, тирания Сталина), человек предстаёт как жертва истории, объект насилия, порождаемого самими людьми.

Во второй части третьей главы 3.2. «Повествовательная стратегия в романе “Человек-язык”: этика и онтология» проблема соотношения текст и реальности рассматривается в аспекте проверки этических представлений (эпистем, текстов), выстраивающих в сознании завершенную парадигму отношений человека к окружающему миру, к «онтологии». Сюжет романа проверяет принятые за норму этические правила, обнаруживает их взаимоотрицание, соответствие/несоответствие эмпирической реальности.

Повествовательная стратегия романа «Человек-язык» заключается в традиционном фабульном повествовании, основанном на вымысле, фабула выдвигает в центр историю героя, событие объективной (нетекстовой) реальности. Королёв вновь воссоздаёт психологическую, а не только идеологическую мотивировку поведения персонажей;

психологизм основан на проверке и естественных движений души, и осознанных идей, знаков сознания. И всё же мы оцениваем этот роман как постмодернистский, так как «отражение», воспроизведение реальности соединяется с воспроизведением текстов, созданных в реальности – в культуре, в кино – и с прямой авторской рефлексией своего и чужих текстов.

Метатекстовая структура романа «Человек-язык» создаётся взаимодействием трёх речевых пластов и трёх сюжетных уровней: сюжета «реальности»; пересказа чужих сюжетов-текстов; авторской рефлексии по поводу реальности и текстов (эссеистский сюжет).

В разделе 3.2.1. «Сюжет реальности в романе “Человек-язык”» анализируется авторский сюжет-эксперимент о враче Антоне Кирпичёве, решающем исправить несовершенство природы. Герой принимает этическую ответственность за несовершенство природы и социума (спасает от лечебной «системы» уродца Муму), но сюжет обнаруживает парадоксальные последствия спасительных поступков, следующих власти этических идей, языка, правил. Исправляя онтологию, герой ставит себя на место Бога и начинает управлять другими: персонажи повести (спасаемый Муму, невеста Антона Таша) становятся объектами действий Антона. Замысел следования этическому идеалу начинает «править» реальность: естественная любовь Антона и Таши деформируется задуманной целью спасения Другого. Герой вынужден сделать выбор между собственным счастьем и реализацией этических принципов (помочь Муму почувствовать себя нормальным, создав семью с Ташей). Авторский сюжет доказывает невозможность «исправления» реальности. Королёв говорит об этической интенции человека и о неизбежном понимании иллюзорности попыток этической гармонизации мира, так как реальность приведёт к расхождению этических целей и их последствий.

В разделе 3.2.2. «Сюжеты литературы в романе “Человек-язык”:

повторяемость и вариативность» сюжет реальности (о враче и уродце) соотносится с известными сюжетами искусства, в которых уродство проверяет общество на этичность.

Сюжеты-тексты, составляющие интертекстуальный план романа, предлагают разные нравственные решения романной коллизии, которые можно свести к двум традициям:

западноевропейской, представленной притчей о Франциске Ассизском, романом Д.

Беньяна «Путешествие пилигрима», романом В. Гюго «Собор парижской богоматери», фильмом Д. Линча «Человек-слон», и русской традицией (сказка С. Аксакова «Аленький цветочек», рассказ И. Тургенева «Муму», роман Ф. Достоевского «Идиот», проза Л.

Толстого).

Западноевропейская версия (в частности, английская) рассматривается на примере фильма «Человек-слон». Она основана на рационалистическом отношении к этике:

человек сосуществует с негармоничностью, следуя правилам морали, а не этическому чувству. Неокультуренная среда замечает уродство, окультуренный человек его не замечает, следуя правилам социального поведения, норме, а не идеалу. Королёв разрушает внешнюю этичность этой морали, фиксируя её театральность, аристократичность, невозможность преодоления дистанции между исключением из нормы и носителями нормы.

Русская культурная традиция представлена как эмоционально этическая, построенная на идее гармонизации реальности милосердием и любовью. В сюжетах XIX века (Тургенева и Достоевского) подобное отношение показано как трагическое: и Герасим, и Мышкин не могут милосердием исправить реальность. Тургенев ориентируется на западноевропейскую традицию: упорядочить негармоничную реальность станет возможным при наличии гуманных социальных норм. Любовь и непротивление Герасима наталкивается на искажение этических норм социумом. В сюжете Королёва Антон спасает Муму, но ему не удаётся ввести Муму в жизнь, хотя социальные нормы более терпимы к выбору Антона. Ни одна из культурных традиций не даёт возможности исправления онтологии, фиксируя превосходство материи над текстами.

Проблема соотношения языка, текстов и онтологии представлена в разделе 3.2.3.

«Сюжет авторской рефлексии: концепт “язык”». Язык – центральный концепт и, по утверждению М. Ремизовой, главный герой романа: «Язык обозначен как самое больное место, утратившее гармонию и меру»5. Понятие «язык» связано и с телесностью, и с сознанием человека. Королёв актуализирует понимание человека как живущего в языке, в текстах, характерное для постмодернистской литературы. Название «Человек-язык» обращает к пониманию человека как носителя логоса; «язык» понимается широко:

законы, нормы, культура. Королёв отрицает сведение сущности человека только к языку или только к материи. Муму воплощает уродство материи, но уродлива речь Муму, искажено сознание.

Ремизова М. Новое русское барокко // Независимая газ. 2002. 28 янв. (№ 15). С. 7.

Опасность превосходства языка над реальностью видится автором в претензии языка (норм, культуры) на изменение, «улучшение» реальности. Авторский сюжет открывает негармоничность реальности и невозможность существования в языке, несовпадение языка и реальности, ограниченность права человека на исправление реальности.

Третья часть третьей главы «Сюжетостроение романа “Быть Босхом”» предлагает анализ романа «Быть Босхом» в аспекте всё той же проблемы возможностей текста по отношению к реальности.

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»