WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

загрузка...
   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 5 |

Восприятие Битовым некоторых сторон пушкинской личности и творчества происходит в той форме переживания, которую можно обозначить как формулу «то же самое происходит и со мной», тем самым духовный процесс освоения мира современным писателем протекает под знаком внутреннего родства со своим предшественником. Все то, что некогда волновало Пушкина, имеет значение и для Битова, находится под его пристальным вниманием.

Так, если судить по позднейшим текстам Битова, связанным с «Пушкинским домом» как сообщающиеся сосуды («Битва», «Предположение жить. 1836» и др.), в его восприятии Пушкина есть оттенок, накладываемый полудиссидентским положением писателя, которое в некоторых отношениях родственно положению зрелого Пушкина (зависимость от цензуры, невозможность опубликовать едва ли не лучшие вещи, непонимание, травля).

Автор работы настаивает на том, что характер битовской «пушкинистики» обусловлен полигенетической природой его образов. «Чужое слово» в творчестве А.

Битова, как правило, «полигенетично», то есть восходит одновременно к нескольким источникам, получая общий смысл лишь в отношении ко всем им. Пушкинские реминисценции, функционирование которых в битовских текстах зависит прежде всего от возобновляющихся вариантов текста, активизируя культурную память, предстают то в полисемии цитатной цепочки (Пушкин – Блок – Набоков – Битов), то углубляют одну из цитатных линий за счет расширения серии текстов одного автора – Пушкина.

Примером освоения нескольких взаимно чужих текстов может служить сопряжение в романе «Пушкинский дом» пушкинского и блоковского («золотого» и «серебряного») дискурсов, а также отчасти поэтологических парадигм, связанных с именами Бродского и Кушнера («бронзового» дискурса).

Василий Розанов, Александр Блок, Анна Ахматова, Владимир Набоков, Юрий Тынянов, Даниил Хармс. Это имена, которые не просто цитируются Битовым, именно через призму их мировидения, их отношения к пушкинскому творчеству, автор выстраивает собственный художественный образ Пушкина. Думается, что определенное влияние на развитие битовской «пушкинианы» оказали и «пушкинские» произведения С. Довлатова и А. Терца.

Так или иначе, все названные имена объединяет попытка «вспомнить» живого Пушкина, избегая академизма и бронзовости памятника. Отношение Блока к поэту как к старшему другу, анекдотизм и шутовство, присущие Даниилу Хармсу и Абраму Терцу, легкость стиля и лиризм, пронизывающие «пушкинистику» Набокова и Тынянова, все это дает Битову ту максимальную степень свободы, которая позволила преодолеть мертвящие догмы канона, создать образ живого Пушкина, просвечивающий порой сквозь нарочитый примитивизм и шутовство.

В параграфе 1.2. «Приемы пушкинской поэтики в романе «Пушкинский дом» утверждается, что Битов строит свой роман как систему попыток подражания классическому русскому роману. Отсюда и эпиграфы, и цитатные названия глав, и родословная героя, и перифразы классических мотивов. Но сам Битов постоянно фиксирует категорическую неудачу этих попыток. Сам поток авторефлексии по поводу неудач романостроительства вносит оттенок пародийности в битовскую ориентацию на классические образцы. В финале же откровенно травестируются классические названия («Медные люди», «Бедный всадник»). Точно так же, как Лева, не существующий вне погружения в мир Пушкина, участвует в разгроме литературного музея – так и автор, казалось бы, сознательно оглядывающийся на традиции русского романа XIX века, обращает в руины форму своего «романа-музея». А ведь в данном случае романная форма – это важнейший канал связи между симулятивной реальностью и подлинностью культурной памяти и традиции.

То, что делает автор-повествователь, – это и есть деконструкция классической традиции. Здесь присутствует момент сознательного повторения – реализованный не только через систему заглавий, эпиграфов и т.п., но и через постоянные акцентированные сопряжения героев романа с устойчивыми художественноповеденческими моделями – «лишним человеком», «бедным Евгением», «героем нашего времени», «мелким бесом» и «бесами», «романтической любовью» и ситуацией «дуэли»… Сложный гипертекст в «Пушкинском доме» образуют «Евгений Онегин», «Повести Белкина», «Медный всадник», «Кавказский пленник», а также пушкинские стихотворения «Пророк», «Бесы», «Памятник» и другие.

Иногда посредством игры с претекстами Битов достигает предельной степени концентрации пушкинских цитат. Так, в приведенной в романе цитате «Отчизне посвятим… пора, мой друг, пора!..» автор по принципу центона соединяет слова из стихотворения Пушкина «К Чаадаеву» и часть названия его стихотворения «Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит». Все эти цитаты – своеобразные культурные коды, которые отсылают читателя к стоящим за ними текстам, их героям и проблемам, художественным особенностям.

Наличием такого широкого круга культурных знаков Битов разрабатывает поэтику эстетической экономии, принцип «вмещения», столь ценимый им у Пушкина («Он не противоречив – он одновременен. Пока одни выбирают, он – вмещает»).

Осваивая этот принцип, автор широко раздвигает культурное пространство романа, активизируя мысль читателя.

Особое внимание в работе уделяется рассмотрению приемов пушкинской поэтики в романе «Пушкинский дом» в соотнесении с пушкинским романом в стихах «Евгений Онегин». Предполагается, что в «Пушкинском доме» предпринята своеобразная попытка создания свободного романа по типу «Евгения Онегина» Пушкина. Параллель с произведением можно обнаружить уже в потребности продлить книгу после слова «конец», оставив ее финал открытым. Что касается архитектоники романа, то роман симметричен и кольцеобразен, однако при этом композиция произведения обладает большой степенью свободы. Здесь также присутствует масса лирических отступлений и комментариев, «Обрезки (Приложение к комментарию)», включающие в себя стихотворный конспект романа. Это привносит в роман «Пушкинский дом» семантику лирической интриги; выявляет на фоне пушкинского «романа в стихах» жанровую контаминацию лирического и эпического.

Выделяется метатекстовая основа «Евгения Онегина» (где Пушкин одним из первых в отечественной литературе предоставляет читателю возможные «варианты» повествования) в соотнесении с обилием «версий и вариантов» повествования, характеризующего текст «Пушкинского дома» А. Битова. Единство текста битовского романа парадоксальным образом составляют разорванность, контрастность, контрапунктное построение. На такую же особенность построения пушкинского «Евгения Онегина» указывал и Ю.М. Лотман2.

Параллели также обнаруживаются и в сходстве ряда сюжетных коллизий романов Пушкина и Битова (испытание судьбы, смерть дяди главного героя, наличие дуэли (пусть и символической) и смерти как следствии этой дуэли). Однако если в «Евгении Онегине» погибает Ленский, а главный герой остается живым, то в «Пушкинском доме» эта ситуация (в манере постмодернизма) меняется в противоположную сторону – «умирает» сам Одоевцев.

В фарсовом ключе «переписывает» Битов сцену «Евгений на льве» из «Медного всадника», водружая на льва Леву, и сцену преследования Евгения Медным всадником, изображая погоню за Левой милиционера. «Травестия не мешает разглядеть вскрытый Пушкиным конфликт: беззащитный человек – деспотичное государство. Битов дает понять, что и в новую эпоху этот конфликт не разрешен, более того, за годы тоталитаризма человек стал рабом страха, который внушает ему власть»3. В романе интертекстуальный механизм усложняет и удваивает пушкинскую идеологему конфликта «личность-власть» в варианте «творец-власть» за счет биографической модели: «Пушкин – царская власть» и «Битов – советская власть».

В параграфе 1.3. «Образ Пушкина в поздней прозе А. Битова» («Предположение жить. 1836», «Фотография Пушкина», Вычитание зайца. 1825») анализируется поэтика возможного, принцип игры как «конструктивный принцип» художественного текста (Ю.Н. Тынянов), который является художественной доминантой произведения и подчиняет себе все его уровни и составляющие элементы.

Интертекстуальная игра Битова видится как диалог между текстами разных культур, способ включения в литературную традицию, ее осмысления и создания на этой почве оригинального произведения.

В работе второй период творчества Битова рассматривается как «эссеистский», он характеризуется установкой на несюжетную прозу, в определенной степени – на лирическую прозу. Поэтому вполне закономерно, что в более поздних книгах («Предположение жить. 1836», «Фотография Пушкина», «Вычитание зайца. 1825») семантика образа Пушкина в произведениях А. Битова также меняется - автор ставит себе задачей воссоздание «живого облика» Пушкина. Он использует субъективные мемуарные свидетельства современников, привлекает поэтические произведения Пушкина для уяснения различных фактов его жизни.

По словам А. Битова, книги эти посвящены «осмыслению определенного периода жизни Пушкина». Для этого «осмысления» используются «чужие» тексты, в данном случае пушкинские. В этом проявляется сразу несколько принципов, характеризующих постмодернистскую поэтику, находящую свое преломление в литературе 1990-х годов, для которой по-прежнему актуальной остается проблема авторства. Создание нового текста принципиально проблематизируется. Вписать «свой» текст можно только между строк «чужого». Адекватно рассказать о Пушкине может только сам пушкинский текст. Зато свобода авторства – во множестве интерпретаций последнего.

При этом порой теряется не только внимание к фигуре поэта, но даже и сама эта фигура. В книге «Предположение жить. 1836» Битов вообще обходится без своего Лотман Ю.М. Пушкин: Биография писателя. Статьи и заметки 1960-1990. / Ю.М. Лотман. – СПб.: Искусство, 1999. – С. 448.

Скоропанова И.С. Русская постмодернистская литература: Учеб. пособие / И.С. Скоропанова. - М.: Флинта:

Наука, 2004. – С. 139.

текста, своим текстом теперь объявляется «чужой», лишенный какого-либо авторского вмешательства. Посредством такого приема автор стремится охарактеризовать Пушкина его же текстами. В этом проявляется особенность русской постмодернистской литературы 1990-х годов.

Итак, в основе «Предположения жить. 1836» лежит проект целостной книги как синтетического текста, основу которой составляют «чужие» тексты. Замысел Битова – представить историю жизни Пушкина в виде последовательности его текстов. Книга «Предположение жить» представляет собой собранные и скомпонованные в хронологическом порядке разные произведения Пушкина 1836 года, в которую вошли и письма, и дневники, поэтические и прозаические произведения, и отдельные критические заметки.

По этому же (хронологическому) принципу построена и вторая часть книги «Вычитание зайца. 1825», куда вошли выбранные Битовым тексты Пушкина за год. Однако эта книга представляет собой более сложно организованное метатекстовое единство, поскольку помимо «чужих» текстов, она содержит одну и ту же историю, «многократно изложенную в разных жанрах: авторской исповеди, поэмы и комментария к ней, литературоведческого эссе, повести и комментария к ней и, наконец, документальной драмы и проекта Пушкинского Лексикона».

В битовской трактовке присутствует ирония над «традиционным» литературоведением, его скрупулезным вниманием к малозначительным фактам (и почти фактам) из жизни поэта. Уже начиная с предисловия, автор предъявляет читателю общую концепцию своего произведения, основной целью которого, на наш взгляд, является создание и варьирование пушкинского мифа.

Итак, вся первая часть книги посвящена незатейливой истории о том, как А.С.

Пушкин (в декабре 1825г., накануне восстания декабристов) собрался из Михайловского в Петербург, но по пути передумал, так как некий заяц перебежал ему дорогу.

В начале произведения, говоря о том, почему собственно автор вновь обращается к пушкинскому творчеству, он говорит: «Ни один писатель не прикрепил к своему имени такого количества истории и имен. Из всех эпох, включая собственную, ни одна нам так не известна, как пушкинская. Как специальное образование есть непременная полнота сведений в какой-нибудь области, так мы избрали исторический отрезок, чтобы знать о нем максимально все, и в этом смысле Пушкин оказался нашим всеобщим историческим университетом».

Заметим, что, даже говоря о Пушкине, Битов говорит словами самого Пушкина (вспомним, что в свое время Пушкин называл «всеобщим университетом» М.

Ломоносова). Серьезно рассуждая о значении личности А.С. Пушкина в русской культуре и одновременно играя с его претекстами, Битов тут же переводит читателя в иную плоскость восприятия текста.

В книге «Вычитание зайца. 1825» (в эпиграфах, в названиях глав и т.д.) встречаются такие образы мировой культуры, которые повествователь воспринимает сквозь призму пушкинского творчества: Фауст, Мефистофель, Гамлет, Борис Годунов и другие. «Вычитание зайца» так или иначе отсылает читателя к пушкинским «Борису Годунову», «Сцене из Фауста», «Песне о вещем Олеге», «Графу Нулину», «Цыганам», «Повестям Белкина», «Памятнику», «Медному всаднику» и другим произведениям.

Произведения первой части объединяют замысел, герой и сюжет. Все эти категории подчинены здесь установке на «филологический треп» – весьма характерный для постмодернистской литературы полуразговорный, полулитературный стиль, включающий в себя и подробности быта, и культурный контекст.

Сам сюжет появления зайца и его влияния на судьбу Пушкина затрагивает актуальную для современной литературы оппозицию «случайное / закономерное». В истории про зайца прочитывается мотив случайности, непредсказуемости, восприятия жизни как цепи связанных между собой событий. В вариативности дальнейших событий опять-таки просматривается постмодернистская неясность судьбы: «Но окажись Пушкин на Сенатской <…> история наша была бы другая. Как была бы она другая, переживи он роковую дуэль».

Битов все время подчеркивает случайность событий, рефлексируя по поводу упущенных возможностей (Ср. пушкинское «А счастье было так возможно»).

Оглядывая историю из современности, он пишет о Пушкине, что тот «скончался от воспаления брюшины. В наш век этот диагноз не составил бы проблемы. Упаковка пенициллина его бы спасла».

Однако изменить историю невозможно – даже обладая всеми нашими знаниями о ней. Материал строится по жестким законам логики. Это логика письма: ведь мир (по Битову) строится по законам текста. Поэтому появление зайца, преградившего Пушкину путь на Сенатскую площадь, неотвратимо.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 5 |






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»