WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

загрузка...
   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |

Предприниматели в ответ стремились к моральной реабилитации. Некоторые пытались представить себя в качестве тружеников, отвести обвинения в эксплуатации чужого труда, в чрезмерной прибыли или старались искупить нажитое богатство благотворительностью. Еще один способ – забота предпринимателей о тех, чьим трудом составлено их благосостояние. Идущим по этому пути светил идеал культурного предпринимателя, пестовавшийся в среде «образованного общества». Такое предпринимательство, мечтали современники, было бы избавлено от эгоистичных стремлений безудержной эксплуатации природных богатств Сибири и ее населения. Напитанное энергией и современными научными знаниями, оно способствовало бы развитию и процветанию края.

С предыдущими ментальными противопоставлениями была связана еще одна антитеза – материальное и идеальное. Материальное, ядро которого составляла нажива, имела своим противником идеализм, под которым понимали следование идеалам, созвучным совести, альтруизму и жизни духа. Антагонизм между материальным и идеальным мог принимать разные обличья: как поединок между эгоистичными интересами отдельных личностей и благом многих;

как конфликт своекорыстной выгоды и бескорыстного общественного служения. Взвешивание на весах нравственности материального и идеального с предпочтением в пользу второго было свойственно традиционному христианскому мировоззрению. Чувствительной к противостоянию материального и идеального была также система ценностей интеллигенции, наполнявшей идеальное светским содержанием.

Таким образом, коллективная ментальность лелеяла образец достойного, нравственного существования – честного, трудового, без стремления нажиться за чужой счет, выше унизительной бедности и, насколько возможно, независимого в своем самостоятельном хозяйствовании. В жизни должны были содержаться интересы, дела, переживания, которые поднимались бы над уровнем обыденности, пронизанной материальными расчетами, и были связаны с бескорыстными действиями – помощью нуждающимся, служением общественному делу, просвещению, торжеству нравственных и иных нематериальных ценностей. Идеалом развития Сибири для городского образованного общества, которое задумывалось над этим, являлось гармоничное экономическое развитие края на основе новейших достижений науки и техники, но без нравственных издержек, сопряженных со стремлением к наживе, и пауперизации населения.

В системе ментальных представлений горожан о материальном обнаруживались элементы, входившие в противоречие с существовавшей реальностью: между высоким нравственным престижем труда и низким статусом тружеников в социальной иерархии; между нравственным осуждением нечестности и наживы и эффективностью достижения благосостояния именно этим путем; между идеалом экономической независимости хозяина, живущего собственным трудом, и постепенной пролетаризацией населения, вызванной индустриальным развитием; между невысоким моральным статусом материального и его главенством в повседневности. В этот разлом между идеалами и реальностью для его преодоления устремилась энергия современников, чувствительных к нравственным понятиям.

Вторая глава «Ментальность и сфера социального взаимодействия: социальные «разломы» и социальная солидарность» посвящена рассмотрению ряда установок, касающихся размежеванию по признакам свой / чужой и соперничеству статусов, преломляемому через понятие престижа. Глава состоит из двух разделов.

2.1. Свои / чужие: общественная солидарность и групповое размежевание по признаку «общего корня». В разделе рассматриваются традиции солидарности членов семейных, земляческих, этно-конфессиональных групп, феномен регионального патриотизма, позитивные и негативные установки в отношении к инородцам / иноверцам, а также различия в характере веры горожан и проявления церковно-религиозного кризиса, влиявшие на деконсолидацию православного населения.

Отношения к другим по крови и вере в православной среде западносибирских горожан в значительной степени коррелировали с общим уровнем поведенческой культуры отдельных индивидов и социальных страт, а также зависели от внутри- и внешнеполитической конъюнктуры: Первая русская революция обострила еврейский и польский «вопросы», ставшие своеобразными индикаторами принадлежности общественного деятеля или обывателя к «прогрессивному» или «черносотенному» лагерю; Первая мировая война изменила положительный в целом стереотип немца на отрицательный. Диапазон оценок инородного на бытовом и идеологическом уровнях простирался от крайне негативного до различных градаций положительного. Можно отметить устойчивость толерантности в отношении к чужеродному в сибирских условиях. На бытовом уровне уничижению инородного (на почве великорусского шовинизма или экономической конкуренции) противостоял прагматизм сосуществования в полиэтнической среде сибирских городов, представления о человеколюбии и культуре.

Для православного большинства сибирских городов, как и для «инородцев», конфессиональная принадлежность обладала идентификационной функцией, особенно «навязчивой» в транскрипции традиционализма. Вера делала человека сопричастным проявлениям национальной жизни, актуализируя его «русскость», степень религиозности человека играла роль своеобразного индикатора нравственности личности, приверженности «родным» обычаям. Вместе с ослаблением авторитета православной церкви, переживавшей системный кризис, наблюдалось ослабление ее роли как национальной, надсословной и надклассовой скрепы. Находившаяся в сердцевине традиционных установок менталитета, церковно-религиозная жизнь оказалась в эпицентре ментального раскола в обществе: между образованными и простецами, между различными политико-идеологическими течениями, между приверженцами прогресса и традиционалистами.

Вместе с тем, христианская мораль, религиозная мотивировка поступков, хотя и подвергались эрозии вместе со старыми традициями, оставались жизнеспособными. В коллективной ментальности сохранялись в актуализующимся виде выпестованные христианством духовно-нравственные ценности и специфический взгляд на мир через призму праведности и греха, главенства нравственных предписаний, духовного (идейного) перед низкой прагматикой, тяготеющей к материальному. Многие современники, даже разочарованные в современной им церковно-религиозной жизни, не покидали окончательно привычного поля веры, тосковали по утраченному, подчас мучительно искали пути к обретению новых верований. Потребность в неком социально-нравственном идеале, окруженном ореолом святости, дающим смысл жизни, надежду, видение перспективы, оставалась насущной для современников.

2.2 Ментальность и социальные статусы: соревнование престижей. В разделе рассматриваются установки, связанные с представлениями о престиже, отражающем социальные ориентиры сибирских горожан и аспекты взаимоотношений референтных групп сибирского городского общества.

Происходившие трансформации в социокультурной сфере, переходный характер эпохи отзывались в ментальности одновременным существованием старых сибирских городских престижей (дворянства, чиновничества и соперничавшего с ним купечества) и нового («культурного человека»). Если старые престижи коренились в рудиментах и привычках сословности, то новый зиждился на таких модернизационных ценностях как культура и прогресс. Многозначное содержание, которые современники вкладывали в понятие «культурного человека», позволяло противопоставлять интеллигенцию как «невежественному народу», так и носителям «ложной культуры», которые восприняли только внешние атрибуты культуры, отринув такое ее качество как гуманность.

Гуманистически настроенный «культурный человек» немало потрудился для возведения постамента престижа трудящегося. Признаваемый издавна христианством высокий моральный статус «малых сих», влачащих свои жизни в юдоли бедности и труда, стал превращаться в ментальный инструмент общественных преобразований, требовавший улучшения социального положения трудящихся классов, уважения их прав. Понятие трудящиеся также было перенесено в картину мира, написанную в парадигме классового общества, в котором труженики, бедняки противопоставляются обеспеченным, эксплуататорским классам населения. В леворадикальной транскрипции это был мир классовой ненависти и вражды.

Итак, сложная социальная структура сибирского города конца XIX – XX в. в ментальной сфере выражалась множественностью признаков идентифика ции по критерию свой / чужой. Урбанизационные и модернизационные процессы отзывались в ментальности формированием новых признаков размежевания / консолидации, сосуществовавшими со старыми. Такой симбиоз можно счесть признаком переходного общества. Одним из критериев деления, властно заявившем о себе в сибирском городском обществе рассматриваемого времени, являлись мировоззренческие отличия, формировавшие специфические субкультуры, различавшиеся картинами мира: прежде всего религиозные и светские, умеренные и радикальные, консервативные и прогрессистские.

Третья глава. Идеальные модели социальных отношений и установки в сфере межличностных взаимодействий в ментальности западносибирских горожан конца XIX – начала XX в. В последней главе анализируются установки сибирских горожан, призванные противостоять дробности городского социума и соотносящиеся с идеальным образом социальных и межличностных взаимоотношений – образом семьи.

Модель семейно-общественных отношений существовала в двух вариантах: авторитарной отцовской и равноправной братской. Идеальные модели семейных взаимоотношений с соответствующим распределением ролей действующих в них персонажей коррелировали с поведенческими установками сибирских горожан и их самоидентификацией: взаимоотношения отцов и детей в модели семьи соотносились с бытовавшими в реальности взаимоотношениями социально «старших» и социально «младших».

Архетип отца патриархальной семьи инспирировал представления, связанные с образами власти. В социальной реальности сибирского городского социума образ отца-носителя власти – авторитарного, но любящего – способен был дробиться на типажи строгого и гуманного начальников (хозяев), различавшихся стилями обращения с социально «младшими». В контексте этики «культурного человека» с ее требованием гуманности эти типы противопоставлялись друг другу. Противником «отцовской» строгости была не только гуманность, но и феномен чувства собственного достоинства, который обнаруживал притязания социально «младших» на повышение своего статуса. Чувство собственного достоинства оказалось в центре развивавшегося противопоставления друг другу отцовской и братской моделей социальных и межличностных взаимоотношений.

В главе рассматриваются также реализовывавшиеся в среде сибирских горожан поведенческие и когнитивные установки, связанные с братским идеалом общественных и межличностных взаимоотношений: общительность, сострадание, явление заступничества, способность членов общества к самоорга низации и социальной солидарности. Анализ выявил сосуществование коллективистских установок и противоположных им индивидуалистических.

Идеал братских отношений обнаруживал тенденцию к своей популяризации, был связан с демократическими настроениями части общества и понятием общественности, воспринимавшимся как принцип самоорганизации и организации в общественной и общественно-политической сфере. Традиционному образу иерархического социума с авторитарной властью «старших» стал противопоставляться образ демократического, братского равенства. В центре этой перекодировки ментальностей находились требования «младших» членов семьи-социума уважения их человеческого достоинства вне зависимости от социального статуса и понятие общественности. Консолидирующие «семейные» модели стали противопоставляться друг другу и служить орудием нового размежевания общества по признаку свой / чужой на основе вариантности картин мира. Ментальный идеал всеобщего братства, в радикальном своем виде, выворачивался изнанкой классовой борьбы.

В заключении подводится итог исследованию и делаются обобщения по нескольким структурным срезам западносибирской городской ментальности.

Выделен ряд наиболее значимых компонентов, представлявших собой дуальные оппозиции, как правило, с противоположными знаками на шкале нравственных и обыденных оценок: идеальное / материальное; частное / общественное; бедность / богатство; труд / легкая нажива; социально младшие / старшие; общество / власть (бюрократия); культура / невежество и антигуманность; уничижение / чувство собственного достоинства; разъединение / единство; темное сегодня / светлое завтра и т.д. Эти бинарные оппозиции во многом определяли особенности и содержание данной ментальности, составляя сетку ее ценностных координат.

Выделенная как предмет анализа в качестве некой целостности история ментальности населения больших городов Западной Сибири конца XIX – начала XX в. имела сложную структуру. Ее строение можно представить в виде сферы, разделенной на ряд взаимопроникающих и пересекающихся дуальных сегментов, которые можно обозначить следующим образом: идеальное / обыденное (реализуемое); консервативное / модернизаторское; радикальное / умеренное; простонародное / интеллигентское (границы сегментов были размыты и представляли собой область взаимовлияний, компромиссов, переходов).

Идеальное / реализуемое – эти сегменты ментальности находились между собой в постоянном оппонировании. То, что наделялось позитивным смыслом в идеологизированной сфере, имело своего негативного двойника в социальной повседневности с ее привычными устремлениями к материальному благополу чию и своекорыстными интересами. Спор велся с переменным успехом, житейский сегмент то отступал под натиском идеологизированного сектора, опиравшегося на поддержку Закона, Церкви, общественного мнения, традиций, то с успехом отражал его покушения. С другой стороны, изменения в жизненном мире сибирских горожан, новые проблемы в городской повседневности и обострение старых, заставляли идеологизированные сегменты отвечать на эти вызовы актуализацией соответствующих моменту долженствований и целеполаганий.

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»