WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

загрузка...
   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 |

Рассказ Макара Девушкина о сне-смерти, как равно и восстановление Неточкой Незвановой своего младенческого сна = истории детства в форме отрывочного повествования, вовсе не случайны: так как подобные «болезненные сновидения» требуют своей вербализации в связи с тем, что слово позволяет порождающему его субъекту совершать различные манипуляции вплоть до отрицания собственного бытия.

Потребность забыть о своей жизни, столь свойственная романтикам, актуализировавшим в связи с этим кальдероновскую метафору «жизнь-сон», ради проживания чужих литературных сюжетов, Варенька Доброселова интуитивно точно определяет как «духовное насилие», в результате которого герои утрачивают способность критически оценивать свою позицию, что ведет к потере столь мучительно обретаемого ими личностного статуса. Ощущение «вторичности» собственной жизни приводит их к осознанию искусственности и в силу этого конечности единственного освоенного ими мира мечты.

Стремление «стряхнуть паралич мечтательности и стать человеком» порождает поиск героями Достоевского новых форм воплощения личностного бытия. Наблюдение над попыткой реализации частной жизни в петербургской поэме «Двойник», повестях «Господин Прохарчин», «Хозяйка», «Слабое сердце» и сентиментальном романе «Белые ночи» позволило нам выявить логику становления сна как ценностной альтернативы реально-социальной жизни — единственной сферы «жизни сердцем».

В «Двойнике» господин Голядкин, интуитивно осознавая преступность своих попыток реализоваться в качестве частного лица, тем не менее объективирует эту сферу в доме Олсуфия Ивановича, объясняя свое неудачное сватовство лишь социальными причинами, что приводит героя к пограничному существованию между двумя мирами. В последующих повестях социальная и личная сферы жизни героев разводятся Ф. М. Достоевским во времени.

Так, в «Хозяйке» Ордынов, отдав долг государству, в поисках сферы реализации себя как частного лица пытается заниматься своим прежним делом, но на новом основании: из науки, которая была его общественным служением, он формирует страсть.

Этот путь некогда избрал и господин Прохарчин, отождествив внешнюю жизнь и жизнь «про себя» при помощи денег. Однако подобное «отзеркаливание» лишает героя способности создать альтернативу реальному миру и приводит к утрате человечности (И. Ф. Анненский). И хотя в «Хозяйке» Достоевский описывает занятия Ордынова, «перескакивая через законы бытия и рассудка» и акцентируя внимание на их принципиальной бесполезности, бессистемности и незаконченности,— обусловленность этой сферы действительностью также явно ощущается, что подтверждается характерным для данного периода «частной» жизни героя отсутствием сна.

Иная форма приобщения к инобытию — бредовое состояние, в которое погружается Ордынов на квартире у нового хозяина с характерной фамилией Кошмаров,— также была опробована ранее в «Господине Прохарчине». И хотя «забытье» много ближе по особенностям к сфере сна, оно отнюдь не тождественно ему: зависимость бреда от больного тела вскрывает, что в этом состоянии, хотя и ощутимо слабее, мысли и образы иноприродны внутреннему миру. Не случайно, «щепотка денег», полученная Ордыновым от своего опекуна и предназначенная для приватной жизни, иссякнет лишь при переезде к немцу Шпису, что рассматривается нами как возвращение в реальность Петербурга.

Страх перед инобытием, привязанность к сознательной, дневной жизни («едва сознавал себя»), не позволяют ни Прохарчину, ни Ордынову погрузится в сновидческую реальность, приобретшую формы больного, воспаленного, пограничного между явью и сном состояния бреда. Приобщение к любви становится для Ордынова, как и занятия наукой, не более чем «наймом частной жизни» у Петербурга — не случайны отмечаемые в повести параллели между бредовыми образами и научными поисками героя.

Заявленный в образе Ордынова драматизм, заключающийся в невозможности быть одновременно частным и государственным человеком, вновь актуализируется Ф. М. Достоевским в повести «Слабое сердце», но решается несколько иначе. Вася Шумков, в отличие от героя повести «Хозяйка», воспринимая сновидческий мир как ценностную альтернативу действительности, закрепляет за ним возможность «жизни сердцем». Актуализируя весь потенциал сна, Достоевский выносит сон-любвь Шумкова за пределы повествования: прием умолчания парадоксальным, с точки зрения «дневного сознания», образом оказывается наиболее адекватным для передачи сна как молчания.

Однако страх перед частной жизнью в Петербурге сказывается и на Васе Шумкове, который, признавая ценность сна-любви, тем не менее, не способен («слабое сердце») погрузиться в него полностью, отказываясь от сознательного осмысления происходящего. Именно поэтому воплощение личного счастья увязывается героем с выполнением им служебных обязанностей.

Лишь мечтатель из «Белых ночей» безотчетно доверится стихии сна и реализуется исключительно как частный человек. Это доверие окупится сполна:

оно не только приобщит мечтателя к событию как СО-бытию, но и позволяет ему воплотиться (по законам сна) в диаметрально противоположных образах: младенца и матери, мучителя и жертвы — быть одновременно собой и Другим. Именно поэтому «утром», когда очарование сна-любви прошло и «мелькнула так неприветливо и грустно вся перспектива <…> будущего», герой скажет: «Боже мой! Целая минута блаженства! Да разве этого мало хоть бы и на всю жизнь человеческую..».

Сон-душа-любовь — эти мотивные соответствия, актуализированные сентиментализмом и оформленные в сложное инвариантное ядро с мифопоэтическими значениями романтиками, были восприняты Ф. М. Достоевским и стали основой для создания собственной концепции «жизни сердцем», наиболее полно воплотившейся в тексте-сне «Белые ночи».

Первое, что следует отметить в связи с категорией любви в раннем творчестве Достоевского,— это ее непроявленность в физиологическом плане: сновидцы акцентируют разрушающее начало физической любви, воскрешая ее мифологическое тождество смерти (не случайно в сознании Васи Шумкова «долг сердца» оборачивается «долгом гражданина»).

Именно поэтому на смену браку реальному приходит «священный» — ритуальный брак, несущий мужчине возрождение и реализующийся в ранних текстах Достоевского по-разному, что связано прежде всего с языковыми сложностями — с несформированностью «слога» «другой» любви (Т. А. Касаткина).

Поиск адекватной смысловой передачи «аркадской» любви приводит писателя к отказу от слова и реализации ее в «Белых ночах» и «Дядюшкином сне» на структурном уровне. Так, в «Дядюшкином сне», задумывавшемся как драматическое произведение, воскрешение мужского начала через любовь оформляется при помощи построения сюжета по законам трагедии и комедии одновременно.

Трагедия, организующая сюжет Зины и бедного уездного учителя, существует как «длящееся прошлое» текста: оставаясь в основном в пересказе, она, на самом деле, предопределяет поступки и поведение героев в настоящем; комедия же оформляет сюжетную линию Князь — Зина и может быть названа «выгодная женитьба», режиссером которой является Мария Александровна, мать героини.

Несводимость героев только к трагическому или комическому обусловила подмену Васи князем К. для Зины: выходя замуж за князя, то есть «спасая его от смерти», героиня пытается воскресить своего возлюбленного. Однако в мире комедии реинкарнации не происходит — логика сна переворачивает традиционные представления: свадьба оборачивается в своего двойника — похороны как воскрешение в воспоминании.

В романе «Белые ночи» идея ритуального брака реализуется через актуализацию модели земледельческих мифов, провоцирующей тождество героини и природы, которое, помимо внутритекстовых параллелей, проявляется в сквозном для раннего творчества писателя мотиве невозможности встречи двух сердец в душном городе.

Полифункциональность мифологической метафоры «женщины–земли» позволяет выявить еще одну составляющую концепции любви у Достоевского — поиск героем не столько возлюбленной, сколько матери.

В «Белых ночах» мечтатель-андрогин первоначально присваивает функции матери себе, реализуя традиционные черты материнского инстинкта в общении с домами. Однако данное замещение, имея силу лишь в сфере города-места, не охватывает города-общества, где герой чувствует себя брошенным ребенком, что и заставляет его объективировать концепцию матери в образе Настеньки, которая, по законам сновидческой реальности, вмещает в себя все проекции и может позаботиться о нежелательных (а потому проецируемых) аспектах «Я» сновидца.

Отношения мечтателя с героиней приобретают черты «симбиотической связи», характерной для любовных коллизий всех ранних произведений Ф. М. Достоевского. Воплощение этого архетипа любви, сохраняющего «мужское» как бы внутри материнского лона, оказывается закономерным в форме сна в силу его изначального инфантилизма, отмечаемого многими учеными.

При всей «идеальности» подобной ситуации, герои оказываются все время в «коконе», что направляет их личностные устремления на реализацию потребности вочеловечиться, подменяющей мотив любви на мотив власти, что в целом поддерживается эдипальностью героев Достоевского и традиционным восприятием любви в русской литературе как взаимного истязания, страдания и в этом — наслаждения.

Таким образом, в любви сновидец реализует не только свою жажду сопричастности бытию, но и не менее сильное стремление к власти, что порождает метаморфозы любовного чувства, обращающие его в противоположность: «любовьзлость, любовь-месть, любовь-тиранство, любовь – ненависть» (Б. Н. Тарасов).

С нашей точки зрения, семантически поливалентные образы сновидческой реальности позволяют увидеть смысловое различие одного и того же поступка/эмоции героев. Так, любовь к слабому для мечтателя из «Белых ночей» становится бегством от самого себя, являясь лишь замаскированной ненавистью по отношению к противоположным явлениям — богатству, силе, жизненной энергии, полноте счастья и бытия; отказ от всего Наташи из «Униженных и оскорбленных» — формой эгоистической потребности быть всем: устраняясь, героиня не отпускает своего любимого-жертву, так как, переводя отношения из плоскости «мужчина — женщина» в плоскость родственных отношений, она получает вневременную возможность структурирования чужой жизни.

Выбирая для любви язык сновидческой реальности, герои Достоевского используют весь потенциал сравнений: не обладая в собственных глазах какой-либо ценностью, они стремятся ощутить достоинство через сопоставление себя и Другого, что приводит к утверждению любовного треугольника в качестве нормы:

выстраивая свою модель поведения как обратное действиям «счастливого соперника», сновидцы получают искомую «больше-значимость».

Невозможность полного забвения истинных чувств и «просвечивание» их сквозь иллюзорные ценности усложняют картину мировидения героев и позволяют Ф. М. Достоевскому создавать противоречивую мотивационную базу их поступков, что влечет за собой различные варианты прочтения любви-сна в целом.

Так, на первый взгляд, мечтатель из «Белых ночей» адресует Настеньке исключительную значимость, однако в финале произведения, когда мы узнаем, что все описанное есть только сон, происходит переосмысление выдвигаемых оценок:

Настенька как ценность дискредитируется, лишаясь собственного слова, — все произносимое в романе оказывается голосом одного героя.

Эта нарратологическая особенность, свойственная всем текстам-снам Достоевского, находит свое соответствие на идеологическом уровне: роман оказывается эгоцентрическим и антисоциальным, где важнейшие персонажи вытеснены за скобки реального действия. Настенька, Катерина и Клара Олсуфьевна, таким образом, из центральных героинь переходят в особую категорию заочных персонажей: постоянно присутствуя под тканью повествования, они прямо в действие никогда не вступают.

Выявление несамоценности женщины ставит вопрос о функциональной роли героинь в снах героев: заочность может осмысляться как символ отлученности женщины от современной мускулинной культуры или, напротив, как предельное выражение культуры — культуры романтизма, а может интерпретироваться в качестве психологической реакции, вызванной неумением сновидцев рационализировать противоречивые мотивы, агрессию в адрес воображаемого Другого. Так или иначе, но еще одной специфичной формулой концепции любви у Ф. М. Достоевского является «уравнение с одним обездоленным».

Итак, обозначив сон как специфическую сферу реализации любви, Ф. М. Достоевский снимает автоматизм восприятия данной категории у читателя:

ставя под сомнение истинность априорных и практически бессознательных установок, усваиваемых человеком в уже «готовом» виде и жестко задающих кодекс его поведения, писатель обнаруживает ряд идей, представлений, нравственных структур, которые сложились вовсе не по привычным законам. Позднее Достоевский еще не раз обратится к форме сна для восстановления полноты восприятия любви такими героями, как князь Мышкин, Подросток, Дмитрий Карамазов.

В Заключении подводятся итоги проведенного исследования и намечается эволюция форм воплощения онейрической реальности в позднем творчестве Ф. М. Достоевского.

1. Признание героями социальной жизни в качестве единственно возможной порождает функционирование онейрической реальности на уровне ЗАбытья, реализующегося в форме дремы или бреда (обусловленного болезнью тела), в состоянии которых мысли и образы продуцируются дневными событиями. Сон, таким образом, вытесняется из структуры мира в целом и воспринимается как НЕбытие, вмещающее все негативные переживания, о которых герои стремятся забыть.

Восприятие онейрического мира как «того, чего нет или быть не должно», вскрывающее страх перед ним, требует от героев особой личностной активности, обладающей абсолютным, эгоцентрическим характером и способной освоить бессловесный опыт в единственно возможном сюжете, придающем ему тот смысл, который позволяет вписать «болезненное сновидение» в общий поток исторического времени.

2. Желание героев Достоевского выйти за пределы только социального существования, актуализирует для них освоенное романтиками и закрепленное в литературе пространство мечты в качестве одной из форм воплощения личностной свободы и спасения от прозы жизни. Однако, критически исследовав природу мечтательства, «бодрствующие сновидцы» увидят в нем не только возможность познать идеальное бытие, но и «духовное насилие»: заменяя жизнь на мечту о ней, герои утрачивают ощущение собственной реальности и оказываются неспособными определить статус «Я есть» в своих переживаниях.

Pages:     | 1 | 2 || 4 |






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»