WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

загрузка...
   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 10 |

Конкретное звуковое средство текста, особенно поэтического, не может действовать постоянно как его доминантный принцип, а степень активности звуковых повторов на разных участках речи различна потому, что текст в целом и на отдельных его уровнях представляет собой результат взаимодействия разнородных и разнонаправленных конструктивных тенденций. Поскольку текстообразование имеет принципиально линейный и «просодичный» характер, надежным критерием оценки композиционной роли звуковых средств не может служить и «геометрия текста», случаи «симметрии» в распределении звуковых элементов.

В процессе письма и чтения основной речевой субстанцией становятся звуковые образования, объективированные графически. Восприятие текста предполагает актуализацию «внутреннего», фонематического слуха, для которого значима буква как графический экспонент фонемы. Поэтому звуковые средства (звуковые повторы и контрасты) могут выражаться в приемах, восприниматься как устойчивые и значимые и, следовательно, рассматриваться теорией текста в той мере, в какой они объективированы его звукобуквенной (фонографической) формой. На основании подробного обзора взглядов на соотношение звука и буквы в творимом тексте (И.А. Бодуэн де Куртенэ, Л.В. Щерба, В.В. Виноградов, А.П. Журавлев, М.Л. Гаспаров и др.) делается вывод, что книжно-письменная речь позволяет достаточно прочно ассоциировать фонему с ее графическим образом и в тех случаях, где она не представлена фонологически сильным вариантом, и, таким образом, дает основания решать вопрос о квалификации звуков в слабых положениях с учетом его графемного воплощения, в частности рассматривать безударный гласный в звуковой структуре текста как функционально эквивалентный тому ударному, который выражен аналогичной орфограммой.

В главе дается перечень гласных фонографем, рассматриваются возможности функционального отождествления согласных в цепи звукового повтора (ср. О.М. Брик, В.П. Григорьев, Н.А. Кожевникова и др.) в связи с проблемой фонологичности русской орфографии и «беззвучности», «идеальности» текстообразующей речи, ее ориентированности на звучание постольку, поскольку она ориентирована на смысл.

Во второй главе «Повтор как явление языка и текста» феномен повтора рассматривается в контексте проблематики языковой формы (§ 1); дается анализ взаимосвязи повторяемости и непрерывности в тексте, вводится понятие экстрасегментной природы повтора (§ 2); слоговая пластика текста представлена как результат посредничества звукового повтора между внутренней и внешней речью (§ 3); дается обоснование оппозиции конвергенции и дивергенции речевых единиц в динамике текстообразования; дивергентного повтора как источника символизации и диалогизации текста (§ 4).

Повтор можно считать центральным средством речеобразования, едва ли не основным проявлением «аналогизирующей» сущности языковой формы как таковой, а отдельные случаи повторения – манифестацией основных форм существования языковой материи. Рассматриваемая в этом аспекте, повторяемость обусловлена самой коммуникативно-диалогической природой языка. Пользоваться языком и создавать новые знаки уже означает повторять ранее произведенное, благодаря чему и новое речение, и ответная реплика строятся обычно как повторение-трансформация начальной, исходной, взятой за модель-образец (что в аспекте парадигматики наиболее ярко сказывается в словообразовательной мотивации, а в плане синтагматики – в вопросно-ответных схемах). Возникновение языка, отраженное в механизмах аналогии и рудиментарно запечатленное в детской эхолалии, закономерно представляется как процесс повторения форм в режиме диалога-передразнивания – поначалу эхообразного, а затем и модифицирующего подражания, когда всякий раз за прежней формой ощущается новый, индивидуализированный смысл. Повтор лежит в основе всех мотивационных отношений в языке, обеспечивая непроизвольность языкового знака.

Основные причины повторяемости: 1) направленность языка к диалогу, одновременно и уточняющему и модифицирующему инвариантное в языке и культуре; 2) (равно как и следствие) собственно системная организация языка; 3) законы экономии речевых средств; 4) асимметрия языкового знака.

Форма (фактура языковой материи и семантики) – это то, что, будучи относительно стабильным, независимым от времени, контекста, благодаря повторяемости вместе с тем существует как явление временное, пластическое. Редупликативные реакции на форму-прецедент оказываются бесконечно изменчивыми, индивидуальными и в конечном счете всегда передающими уникальную ситуацию времени, места и лица. Режим повторения и варьирования знака в коммуникации неразрывно связан с внутриречевым, внутритекстовым повторением и варьированием единиц, где повтору придается статус текстообразующего вторичнопредицирующего средства. Взгляд на языковую форму со стороны феномена повторения и повторяемости позволяет, в свою очередь, обратить внимание по крайне мере на пять ее базовых и взаимосвязанных свойств, обусловленных механизмами повтора, которые в дальнейшем конкретизируются применительно к строению и роли звукового повтора в языке и тексте:

• Форма ощутима там, где один отрезок речи заставляет «вырвать» из контекста предшествующий, похожий или не похожий на него. Форма то, что членимо, «диакритично». Форма дискретна.

• Форма превращает сочетание дискретного в такое единство, где главное – способ и порядок соединения. Следовательно, форма конфигуративна.

• Форма возможна лишь там, где есть неравномерность, неравнозначность и сопоставимость неравнозначностей. Поэтому форма в языке, в самом широком смысле, строится по волновому принципу. При этом каждое из сопоставимых единств должно иметь свой центр, костяк, стрежень. Целостность в языке непрерывна и монокульминативна.

Форма просодична.

• Форма возникает там, где однажды употребленное появляется в новом контексте, в новом обличье, преодолевая «однократность», моментальность, мертвящее одиночество человека и вещи. Поэтому форма есть варьируемость. Форма пластична.

• Форма, обнаруживая себя в повторении, всегда возникает как новое, говорящее о прошлом. Новое, повторяясь или контрастируя со старым, сообщает о нем. Значит, форма предикативна.

Способность преодолевать автоматизм воспроизведения речевых единиц и форм путем повтора (что особенно очевидно в фигуре полиптотона) наиболее ярко выражена в поэтическом тексте, который обеспечивает гибкость, вариативность своих средств, максимально эффективно действует как процедура индивидуации смысла, способ его «нащупывания» через утверждение изменчивости воспроизводимого. Поэзия постоянно возвращает язык к самому себе – и в его основаниях, и, одновременно, уже готовых «наработках».

Уникальное, личное как предмет выражения в поэтическом тексте возможно потому, что «момент существования» выражен как переживаемое движение, переход, всегда вместе с тем обращенный к ранее пережитому.

Прежде всего это отражается в механизмах актуального синтаксиса и интегрированного со слогом звукового повтора, главными инструментами которых являются переакцентуация и конфигурирующая перестановка (инверсия). Предположительно, эти средства также могут считаться и наиболее адекватными способами «выведения» внутренне-речевого, эмбриональноречевого на уровень речи. Контурные средства текста, вероятно, наиболее чувствительны к формам внутренне-речевого предицирующего представления смысла, и особую роль здесь может играть звуковой силлабифицированный повтор. Тогда как фонема и фонетический признак – прежде всего «строительный материал», слог – это и принцип организации, и простейшее речевое произведение. Слог – воплощенная, чистая позиционность. Слог как принцип задает тон не только комбинаторике фонем, но и в сжатом виде содержит в себе правила для соединения слов в составе синтаксических целых, высказываний, и для построения текста. Поэтому повтор в речи (как изоморфное отражение слогообразования) – это явление далеко не чисто количественное, но позиционное, композиционное.

Текст и слог – диаметрально разведенные, но и в определенном смысле симметричные языковые сущности. Текст, представленный как воплощение принципа повторяемости, в частности соотнесения простейших пластических форм, – либо «нанизывающая», либо «сплетенная» речь, продукт взаимодействия параплазма и метаплазма, борьбы эхообразного (подражающего, иконичного) и «перевернутого» (символизирующего и диалогически преображающего) повторений.

В третьей главе «О механизмах звуковой ассоциативности. Основная единица звукового повтора и его формальная типология» ставится проблема форм звукового повтора и обосновывается ее значимость для фоностилистики текста (§ 1); рассматриваются внутренние (структурные) факторы звуковой ассоциативности в связи с известными подходами к типологии близкозвучия (§ 2); звуковой повтор представлен в его связи со слоговой позицией повторяемого; вводится понятие фоносиллабемы как первоэлемента звукового повтора и простейшей строевой единицы текста (§ 3); показана двуединая сущность фоносиллабемы, рассматриваются предпосылки и условия ее выделения (§ 4); проанализированы типы реализации фоносиллабемы и принципы образования фоносиллабического комплекса; рассматриваются случаи эпентез, чередований, вибраций (форматных сдвигов), обнажения вокалических основ при реализации фоносиллабемы (§ 5); на примере экспериментального стихотворения Ломоносова фоносиллабема рассмотрена как строевая единица поэтического текста. В § 7 вводятся и обосновываются принципиальные для работы понятия эквиритмии, эквифонии и метафонии – основных типов звуковых ассоциативных отношений речевых единиц в тексте.

Многоконсонантный слог, утверждая неизбежную, органическую «привязанность» согласных к гласной, способен восприниматься как многослойная структура – интегрированная, синтезированная совокупность элементарных, одноконсонантных слогообразных единств (CCV=CV+CV) [см. Чистович, 1965; Касевич, 1983 и др.]. Если рассматривать текст как непрерывность, его ядерным, простейшим психологическим и конструктивным звеном является консонантно-вокалическое сочетание типа CV.

Структура CCV окажется сплоченной совместным «устремлением» обоих согласных к следующему гласному и составит условно сильное силлабическое единство. В то же время структура VC предстает условно слабым звеном силлабической цепи, где согласный всегда готов «изменить» предшествующему гласному ради последующего, а само звено готово разорваться. Гипотеза, предлагаемая в работе для анализа звуковой композиции текста, состоит в том, что звуковые повторения обладают способностью влиять на силу и слабость слоговых объединений, образовывать дополнительные силлабические спайки и разрывы, перераспределять степень сплоченности сегментных единиц в составе суперсегментных, перестраивать восприятие звукового потока.

Если для примера взять слово трава, то простейших слоговых структур в нем будет 3: {т-а + ра} – вА (в фонографической записи, без отражения редукции). Согласный в, оказавшись в постпозиции по отношению к первому гласному, установит сильную связь с последующим, ударным (вА);

говорить о слоговом объединении ав или рав здесь не имеет смысла, несмотря на то что потенциально такой слог допустим (ав-тор). В слове на дворе – 4 сильных слоговых структуры: на –{д-о + во} – рЕ, и здесь также мы не склонны считать ор и вор слоговыми объединениями (хотя они возникнут в словах ор и вор). Но вот появляется скороговорка: На дворе трава, на траве дрова. На чем основано ее действие Почему звуковой повтор сбивает с толку Потому что синтаксический параллелизм устанавливает корреляции:

на дворе трава на траве; дрова Но эти корреляции «небезобидны». В конечной синтагматической позиции находятся слова с параллельной сегментной, ритмической и слоговой структурой, образуя рифмы (трава – дрова), никакого «напряжения» в их соотнесении не возникает, одно эхообразно вторит другому, и их слоговая структура развертывается в нормальном русле. В начальных же словах прямой звуковой параллелизм уступает место обращенному (на дворе – на траве): теперь звуковая последовательность оказывается «вывернутой», причем так, что последние, ударные гласные оказываются в «слоговом одиночестве», а их консонантные опоры вовлекаются в орбиту предшествующего гласного. Если бы этого не происходило, скороговорка не имела бы успеха: ведь слоговая и ритмическая структура на дворе – на траве одинакова (CVCCV). Однако звуковой повтор ведет «подрывную деятельность»: фонотактика заставляет прямой слоговой параллелизм вступать в противоречие с обращенным звуковым. Это означает, что прежде «естественный» слог дво теперь психологически перестраивается, превращаясь в двор (чему способствует и морфемный фактор), условная слоговая граница сдвигается вправо; то же происходит с его антиподом: возникает слоговое единство трав. Можно выделить также и более частные объединениякорреляты: вор – рав; ор – ра. Их единство имеет не чисто силлабическую природу, а обусловлено звуковой ассоциацией, звуковым повтором, т. е.

представляет собой фоносиллабическое целое. Это единство существует не в речи вообще, а в конкретном высказывании-тексте, использующем звуковой повтор, звуковую игру.

Повторим: слоговая структура всех четырех членов одинакова (двор – трав – трав – дров), произносительных трудностей ничто не создает, а это значит, что основную нагрузку в перестройке последовательности и создании произносительного сбоя берет на себя инвертируемое слогообразное сочетание, которое может быть сведено к некоему инварианту (ДВОР). Это единство не существует вне слогового строения, оно непосредственно включено в слоговую цепь, однако образовано так, что в некотором смысле «пересиливает» слог, создавая собственное слогообразное соединение благодаря единству состава. В таких соединениях мы видим особый и основной звуковой оператор синтаксиса текста, нацеленный на его композиционное скрепление и членение, простейшую строевую единицу текста, которую предлагается называть фоносиллабемой (ФС).

Фоносиллабема – неравномерно актуализируемая «звуковая стопа».

Как и слог, а тем более метрическая стопа, она не может считаться единицей языка как такового, а вырабатывается как инвариантная единица речеобразования, приспосабливающая слог (основную единицу речевого потока) к задачам композиции текста. Инвариантной единицей фоносиллабему можно считать постольку, поскольку она способна сохранять относительную самоидентичность, за счет некоторых постоянных признаков позволяя ассоциировать комбинаторно и просодически варьируемые сегменты речи.

Это происходит там, где текст берет на себя роль «законодателя», установителя «правил игры», воплощенного «языка в себе», «перенося принцип эквивалентности с оси селекции на ось комбинации» [Якобсон, 1960].

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 10 |






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»