WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

загрузка...
   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |

Технологическая революция конца ХХ века характеризуется в первую очередь распространением т.н. высоких технологий (hi-tech). Это наукоемкие многоцелевые технологии, способные вызвать цепную реакцию нововведений и оказывающие значительное воздействие на социокультурную сферу.

Высокие технологии изначально ориентированы на объединение всех необходимых технических операций в единую систему, а высокотехнологичные изделия можно довольно быстро интегрировать в окружающую человека техносферу. Вместе с тем развитие высоких технологий обострило проблему идентичности человека (социальная реальность предстает перед индивидом как результат анонимного технического конструирования) и поставило проблему восприятия высоких технологий как чуда, что ведет к бездумному преклонению перед техникой. Сегодня быстрыми темпами прогрессируют технологии коммуникации, генная инженерия, нанотехнологии. Появление других высоких технологий заранее спрогнозировать трудно: их продукты ввиду своей принципиальной новизны ещё не известны потребителю.

В третьем параграфе «Методологическое обоснование проективных моделей будущего» последние анализируются с позиции цивилизационного подхода. Тезис о «глобальной революции» недостаточен для прояснения внутренней логики происходящих перемен. Многие функции интегрируются в едином глобальном производственном процессе. Полностью изменилась сущность взаимосвязи между мировыми корпорациями и национальными правительствами в пользу первых. Сила, богатство и знания связаны в единую систему и в совокупности нацелены на поддержание власти. В современном обществе главным гарантом получения прибыли становится информация.

Власть смещается из сферы производства в сферу распределения. На уровне индивидов большинство негативных тенденций связано с одним побудительным мотивом – потребительством. Наряду с этим антисистемные тенденции сами организуются в единую мощную систему, а демократия оказывается сегодня главным политическим фетишем, отрицанием всех основных социальных противоречий.

Рост потребления значительного большинства людей в развитых странах во второй половине XX века привел к формированию широкого социального слоя, который впоследствии стал основой постиндустриального общества. Однако сегодня многие ученые говорят об объективных пределах роста потребления. Кроме того, незападные общества не смогут догнать Запад по уровню потребления вследствие ограниченности мировых ресурсов.

Какие методологические основания позволят корректно предвидеть последствия самых значимых современных трендов и на основе этого смогут предоставить нам наиболее адекватную картину будущего как в ближайшей, так и в среднесрочной перспективе Для решения этой проблемы необходимо рассмотреть соотношение программы модернизации, теории «столкновения цивилизаций» С. Хантингтона, проекта глобализации, программы «устойчивого развития» (учитывая ее эволюцию от футурологии к глобалистике и альтернативистике) и концепции постиндустриального общества.

Наука, индустрия, свобода, прогресс и другие достижения западной цивилизации являются результатом реализации модернистского проекта, который с середины XX века выступает в облике концепций модернизации – прикладного варианта универсальной теории социальной эволюции. Бурные события первой половины 90-х годов довольно быстро опровергли эту теорию.

В течение последних 15 лет западные ценности вряд ли считаются универсальными, а модернизация уже не является синонимом вестернизации.

Указанные сдвиги делают нетривиальной саму проблему методологического обоснования поиска путей в будущее: либо перебирать варианты, которые уже апробированы в опыте Запада за последние 150 лет; либо исследовать другие типы цивилизационного развития (в том числе – выяснить возможности и границы их взаимодействия).

С. Хантингтон на основе анализа краткосрочных тенденций разработал доктрину «столкновения цивилизаций». Принципиальный методологический недостаток его концепции состоит в отсутствии четких критериев прогнозирования, поэтому из «переплетения» краткосрочных тенденций можно вполне обоснованно вывести диаметрально противоположные заключения.

Современные демократические режимы функционируют в пределах идеологической процедуры конструирования образа врага, а не на основе культурных противоречий, имеющих отношение к «столкновению цивилизаций». Даже в тех редких случаях, которые отчасти соответствуют этому сценарию (Босния и Косово, юг Судана), легко заметить влияние глобальных экономических интересов. Идеологическая универсальность «мирового сообщества» зависит от геополитических и геоэкономических перемен.

Введенное Марксом определение капитала как собственного предела не следует понимать с позиций эволюционизма. «Нормальное» состояние капитализма – это непрерывная революционизация собственных условий существования.

В 90-х годах ХХ века концепция глобализации стала новым инструментом для анализа самых важных общемировых тенденций, которые неявно расценивались как качественно новый уровень, достигнутый западной цивилизацией. Процесс глобализации позиционируется его сторонниками в качестве всеобъемлющего, что ведет к опасной методологической ошибке:

сущность глобализации практически не поддается чёткому определению.

Далее рассматривается эволюция программы «устойчивого развития».

Задача футурологии заключается в предсказании структурных элементов исторического процесса. Футурология выработала различные методы, но её самым важным достижением является сочетание генетического подхода (экстраполяция существующих тенденций и анализ получаемых моделей, трендов) и телеологического (оптимизация трендов по заранее данным критериям). Неклассические футурологи (Э. Тоффлер и Дж. Нейсбит) в плане методологии совершили переход от экстраполяции тенденций к целенаправленному конструированию желаемого мироустройства. Концептуальный предел развития футурологии поставил С. Лем: он провёл уникальный для 60-х годов технологический анализ цивилизаций и попытался сформулировать фундаментальные цивилизационные тренды, что привело к совершенно новому масштабу исследований.

В 70-х и 80-х годах ХХ века мощно заявила о себе глобалистика, первый междисциплинарный подход к предсказанию будущего. «Пределы роста», первый доклад Римского клуба, произвел сенсацию. Его авторы предложили модель развития нашей цивилизации, которая касалась инвестирования, роста населения, истощения природных ресурсов и продовольствия. Согласно этому прогнозу, пределы роста на планете будут достигнуты в течение 100 лет, что повлечет за собой довольно резкий и неконтролируемый упадок численности населения и производственных мощностей. Результаты моделирования показывали, что применение даже самых новейших технологий принципиально не способно снять выявленные ограничения. Основной недостаток данной модели, по мнению её создателей, заключался в невозможности выявить побочные эффекты новых технологий.

Не подвергая сомнению тактическую значимость последующих докладов Римского клуба, следует подчеркнуть, что в стратегическом плане глобалистика реализовала только одну из трёх поставленных перед ней задач.

В середине 80-х годов прошлого века оформился новый подход – альтернативистика, объединивший в себе методологические преимущества неклассической футурологии и глобалистики для целенаправленного построения альтернативной цивилизации.

Таким образом, в рамках программы «устойчивого развития» исследовательская мысль совершила отказ от обычного способа предсказывания будущего (анализ трендов и их последующая оптимизация по определенным критериям) в пользу сопоставления различных типов цивилизационного развития.

В 1973 году Д. Белл в теории постиндустриального общества предсказал основные характеристики новой стадии истории: доминирование сферы услуг и наукоемких отраслей промышленности, применение метатехнологий (планирование контролируемого технологического развития), компьютерная обработка информации и производство теоретического знания.

В 90-х годах стало очевидным, что реальные признаки постиндустриального общества существенно отличаются от первоначальных прогнозов: 1) главную роль играет не содержание информации, а способы её доставки потребителю посредством средств массовой коммуникации; 2) основанием нового социального неравенства становится не уровень знания, а возможности доступа к информации; 3) вместо алгоритмизации социальных процессов наблюдается перманентное усиление иррациональных аспектов социальных взаимодействий.

Методологически значимые варианты выхода за пределы как концепции постиндустриального общества, так и глобализации представили В. С. Степин и Н. Н. Моисеев. Далее в тексте приводится краткое описание их позиций.

Таким образом, сегодня начинают конкурировать две основные версии постиндустриального общества. В первой из них оно понимается как новый этап техногенной цивилизации. Во второй – как начало совершенно иной по своим ценностным ориентациям стратегии технологического развития.

Наконец, уточним зависимость функций компьютерных технологий от рассмотренных выше особенностей постиндустриального развития: 1) использование компьютерной обработки информации в промышленности породило системообразующие эффекты; 2) цивилизационные риски являются побочным, но неизбежным продуктом компьютерного моделирования; 3) в рамках СМИ основная функция компьютеров состоит в генерировании искусственных моделей, которые затем применяются для конструирования реальности.

Вторая глава «Мировоззренческое значение и проективное своеобразие киберпространства» посвящена рассмотрению онтологических характеристик киберпространства. Этот замысел реализуется в три этапа:

1) выявляется специфика его происхождения посредством анализа социокультурной проблематики; 2) обосновывается предложенная автором классификация видов виртуальной реальности; 3) сопоставляются с онтологических позиций основные модели киберпространства (технократическая, деконструктивистская и психоаналитическая) и определяется мировоззренческое значение киберпространства.

В первом параграфе «Социокультурные предпосылки киберпространства» рассматриваются первичные способы осмысления киберпространства в современной культуре. Исходный пункт размышлений о потенциале киберпространства в художественной литературе определялся общим стремлением классической научной фантастики предвосхитить сущность нового феномена. У. Гибсон переосмыслил проблему взаимодействия компьютерного программного обеспечения с человеческим мозгом. Восприятие трилогии Гибсона в качестве проекта технологичного утопического общества основано на её специфически односторонней интерпретации, исходившей от критиков и технических специалистов. Классическая научная фантастика функционирует как «лабораторный эксперимент». Жанр киберпанк отличается от неё тем, что он прежде всего подогревает интерес к новым компьютерным технологиям, а критическая оценка их потенциала получает второстепенное значение.

На популяризацию феномена киберпространства значительно повлияли культурные формы, связанные с рок-музыкой. Предшественником киберпространства считается музыкальное видео, то есть клипы, где вместо видеоряда используется последовательность компьютерных графических изображений. В 1989 году был создан клип, где видеоряд представляет собой сгенерированную компьютером совокупность трёхмерных пространств, между которыми перемещаются музыканты. Этот клип по своему содержанию отличается от традиции музыкального видео: эскапизм от повседневной реальности сочетается с мировоззренческими принципами, характерными для рок-культуры.

Основная функция данного клипа – рекламная: вписать киберпространство в культурный контекст молодежного музыкального телевидения в качестве новой среды развлечений. Однако некоторые представители рок-культуры понимали, что в 80-х годах необходимые технические приспособления только начинали разрабатываться. Конечная цель тех проектов – создание подлинно интерактивной среды для решения задач в различных областях человеческой деятельности.

Мировоззрение New Age первоначально ориентировалось на достижение внутренней гармонии с универсумом и получение спонтанного опыта природы через отказ от господства технологии. Данные цели невозможно реализовать в рамках киберпространства, но оно может расширить духовные аспекты медитативного опыта. Движение New Age сильно зависит от эффективности рекламных кампаний, проводимых гуру (например, Дж. Ланье). Его квазирелигиозный образ сочетает в себе мессианскую избранность и удачный рекламный ход: научная рациональность не исследует сферу трансцендентного, поэтому компьютерную виртуальную реальность можно позиционировать как один из способов «выхода» за границы эмпирического мира. Конечная цель массового движения New Age формулируется в духе техноспиритуализма: киберпространство манифестируется как сфера чистого мышления, которая посредством абсолютного технологического воспроизведения реальности позволит людям освободиться от своих материальных тел.

Восприятие киберпространства в психоделическом ключе связано с двумя факторами: 1) компьютерные системы виртуальной реальности предоставляют пользователю глубокое погружение в интерактивную среду;

2) эти системы позволяют получить опыт измененного состояния сознания.

Новая волна интереса к психоделическим опытам во второй половине 80-х годов связана с тем, что киберпространство как средство для их реализации более эффективно, чем наркотики.

Итак, можно говорить о внедрении в массы идеологического стереотипа киберпространства со следующими тремя доминантами:

непримиримый гедонизм, эскапизм от повседневной реальности и традиционное мистическое желание трансцендировать границы чувственного бытия. Кроме того, в рамках массовой культуры любую интерактивную развлекательную среду, генерируемую компьютерными технологиями, стали называть киберпространством. Описанные выше фантазии информационного общества имели под собой довольно зыбкую основу, поскольку необходимое для их реализации техническое обеспечение стало частично доступным обычным потребителям только в начале 90-х годов. Далее в тексте описываются основные этапы генезиса соответствующих технологий.

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»