WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

загрузка...
   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 5 |

На уровне семантического поля связи между ядром и периферией (обусловленные логически в рамках понятийного поля) должны поддерживаться собственно языковыми маркерами, то есть должны верифицироваться в самом языке. Один из признаков верификации этой связи – этимологическое родство лексики, формирующей периферийный сектор поля с обозначениями ключевого понятия, потому что именно оно демонстрирует, какую роль в процессе номинативного освоения того или иного фрагмента действительности сыграла его связь с ключевым феноменом. Чем выше процент лексем, включенных в тот или иной сектор периферии поля, этимологически связан с лексикой, формирующей ядро, тем прочнее собственно языковые связи между компонентами семантического поля.

Другим важным маркером языковой связи является параллелизм мотивационных моделей для лексики разных секторов поля. Так, если в секторах «огонь», «симптомы горения» и «результат воздействия огня» встречается лексика, мотивированная запахом, мы можем говорить о том, что идея запаха является одной из ключевых для реконструкции языкового образа огня, и подтверждаем собственно языковую связь между элементами поля.

В зависимости от того, насколько прочны связи между ядром и периферией в сравнении со связью секторов периферии друг с другом, выделяют центростремительный и центробежный типы семантических полей.

Структурирование каждого конкретного сектора поля тесно связана с идеографией и теорией номинации. Организация секторов на уровне понятийного поля представляет собой перечень базовых идеограмм, необходимый и достаточный для описания фрагмента поля. По сути, это должен быть полный список идеограмм, способных замещать одну и ту же роль в семантическом членении исследуемой ситуации. Очевидно, что уже сам набор идеограмм содержит в себе этнокультурное значение: «создание понятийнологической, идеографической схемы для группировки лексики зависит от конкретного языкового материала, определенных исследовательских или прикладных задач. Невозможность существования универсальной схемы обусловлена разнообразием языковых систем и, соответственно, способов отражения объективной действительности, а также тем, что в любой идеографической классификации неизбежно отражается точка зрения на язык и культуру ее автора – носителя определенной культуры и языка. Проблема осложнится еще более, если принять во внимание диахроническую изменчивость всех переменных, могущих влиять на такую схему: языка, культуры, способа восприятия действительности, а также самой действительности, отражаемой в языке» [Липина 2002, 6].

Языковое наполнение этих идеограмм и отражает языковое освоение изучаемого феномена, позволяет обозначить некоторые доминанты, актуальные для языкового сознания. Показательными являются, во-первых, дистрибуция лексики относительно идеограмм (количественный маркер), во-вторых, степень разработанности идеограммы, или количество и характер модификаций, которым подвергается идеограмма. Как уже говорилось, количественный фактор демонстрирует значимость объекта для носителя языка и позволяет обозначить доминанты реконструируемого образа. Что касается типовых модификаций идеограммы, они могут быть разделены на две основные группы – заимствуя термины синтаксиса, назовем их диктумные (объективные) и модусные (субъективные). К первым относятся фазовые и количественные модификации, в рамках второго противопоставляется нейтральная лексика и лексика, содержащая оценочный компонент (образные номинации, экспрессивы и т. д.). Их принципиальное отличие состоит в том, что каждая диктумная модификация так или иначе порождает новый объект номинации, тот или иной элемент обособляется из явления как целостности настолько, что может стать самостоятельным объектом называния, лексикализуется, т. е. для номинатора является отдельной идеограммой, отдельным понятием. В терминах ономасиологии, это номинация первичная. При модусных модификациях смысла объект остается тем же. Это всегда вторичная номинация, которая, как правило, обладает большей коннотативной нагруженностью и зачастую отличается от первичной номинации по значимости. Количество и характер этих модификаций, безусловно, добавляют весьма существенные штрихи к реконструируемому фрагменту картины мира.

Важным маркером «языковой реальности» изучаемого поля являются этимологические связи между лексикой, формирующей тот или иной сектор, а также воспроизведение в различных номинациях одного и того же образа и общность мотивационных моделей. Все эти факторы являются собственно лингвистическими доказательствами правомерности логического конструкта, демонстрируют общность логики номинативного освоения, а значит, связь между объектами в языковом сознании.

Отметим, что, анализируя дистрибуцию лексики относительно идеограмм, мы получаем семантическое поле феномена в его синхронном срезе.

Мотивационные и этимологические корреляции элементов поля позволяют исследовать семантическое поле в диахронном аспекте.

Во второй главе «Структура семантического поля горение» мы рассматриваем лексику, номинирующую элементы процесса горения, сжигания.

Цель этой главы – структурировать и описать лексику, связанную с идеей горения, определить границы семантического поля, его внутреннюю логику, обозначить ассортимент понятий и реалий, включенных в ситуацию горения, степень их лингвистической освоенности. Критерием отбора материала служило наличие семы огня, горения в денотативном и сигнификативном значении слова.

1. Ядро поля. В центре поля находится лексика со значением ‘огонь’, ‘гореть’, ‘жечь’. Вопрос о месте сектора сжигание в структуре семантического поля остается наиболее проблемным. С одной стороны, логично рассматривать сжигание как применение огня (поскольку сжигание предполагает осмысленное участие человека) и в таком случае этот сектор поля нужно помещать в число секторов периферии. И такой способ решения проблемы, безусловно, правомерен. С другой стороны, нельзя не учитывать, что горение и сжигание по сути являются составляющими единого синкретичного процесса, легко переходят друг в друга. Исходя их этих соображений мы помещаем сектор сжигание в ядро поля.

Мы противопоставляем идеи огня ~ горения, сжигания по принципу субстанция / процесс и идеи горения ~ сжигания – по принципу наличия / отсутствия инициатора (отметим, что данные оппозиции, выделенные на логических основаниях, подкрепляются и разнящимися способами номинативного воплощения, разными принципами номинации). Едва ли не более значимым основанием для противопоставления идей сжигания и горения является их разграничение по принципу действие ~ состояние. Именно этим, на наш взгляд, объясняется специфическая субъектно-объектная организация рассматриваемого процесса: элементы, которые замещают позицию объекта при глаголе жечь, трансформируются в субъект при глаголе гореть, хотя, с точки зрения внеязыковой логики, продолжают оставаться объектом действия (гореть – поддаваться действию огня, уничтожаться огнем [МАС 1, 333]).

1.1. Огонь Данный сектор поля представлен 74 лексемами с общим значением ‘огонь, пламя’. Поскольку семантика этого сектора предметна (а не процессуальна), фазовых модификаций здесь быть не может. Диктумные модификации представлены количественным типом. В семантической структуре ряда лексем к базовому значению добавляется сема интенсивности (ср.: плменный огнь ‘яркий огонь, пламя’ Ворон. [СРНГ 27, 79], пыл ‘сильный жар, пламя’ [МАС 3, 568] и др.), то есть сильный яркий огонь (соотносимый с разгара, наиболее активной фазы, кульминацией горения – см. ниже) обособляется номинатором и становится самостоятельной идеограммой.

На основании идеи интенсивности из всего корпуса лексем со значением ‘огонь, пламя’ выделяются лексемы со значением ‘пожар’. (Включая лексемы со значением ‘пожар’ в этот сектор поля, мы опирались на следующее толкование: пожар – сильное пламя, охватывающее и уничтожающее все, что может гореть, создающее опасность для жизни людей, а также самое горение, уничтожение чего-л. огнем [МАС 3, 234]). Очевидно, что пожар является крайней стадией развития семы интенсивности для образа огня и внутри этой лексической группы дальнейшая иерархия на основании количественного проявления признака не возможна. Более того, пожар (в отличие от сильного, яркого огня) представляет собой переход количества в качество: понятно, что пожар – это не просто сильный огонь, это и с точки зрения семантики, и с точки зрения логики качественно иная ситуация горения, доминантой для которой становится идея уничтожения, угрозы для жизни, бедствия и т. д.

Количество образных номинаций огня сравнительно не велико, при этом чаще всего донорской сферой становится зоологический код: ср. кочетк ‘о пожаре’; волог., яросл. зай; волог, яросл., костром., влад., твер. зйка; волог.

зйко; твер. зинька и зенька; волог. зинько и зенько с общим значением ‘об огне (в языке детей)’ [СРНГ 10, 105-106]. Сюда же должна быть включена лексема лизн ‘о снопе огня, пламени’ Смол. [СРНГ 17, 44]. Среди номинаций огня встречаются лексемы с затемненной внутренней формой, несущих в себе экспрессивный заряд на уровне фоносемантики (ср., например, смга ‘жар, пыл, огонь, полымя’ [Даль 4, 230]) либо с внутренней формой, «удобной» для народной этимологии (ср., например, краста ‘огонь’ Калуж. [СРНГ 15, 199], богтье ‘огонь’ Дон. [СРНГ 3, 46] багтье, багтьтя ‘огонь’ Дон., Ворон., Новоросс. (Более употребительно об огне, еще не вырубленном или тлеющем под пеплом.) [СРНГ 2, 33]), поэтому воспринимаемые как оценочные и, вероятно, на современном этапе действительно обладающие определенной коннотацией, спровоцированной внутренней формой.

1.2. Горение Данный сектор ядра формируют 172 лексемы (мы взяли для рассмотрения только глаголы, исключив отглагольные существительные со значениями, сводимыми к формулам ‘действие, состояние по глаголу …’, отглагольные прилагательные и наречия, поскольку при деривации такого рода изменения значений происходят на уровне грамматических сем и имеют абсолютно предсказуемые результаты.) Лексикализация идеи интенсивности для организации данного сектора является базовой. В языке очевидно противопоставлены образы горения и тления. При этом полюс, связанный с горением, разработан куда более тщательно (это подтверждается и количеством лексем (порядка 70%), и ассортиментом корней, развивающих эту семантику, и количеством идеограмм, обособляемых внутри каждого понятия). Образ тления более целостен и в какомто смысле аутентичен: вся лексика со значением ‘тлеть’ этимологически восходит к шаять, тлеть, знеть, плеть (ср. знть ‘чуть-чуть гореть, тлеть’ Олон., Новг. [СРНГ 11, 315], тлеть ‘гореть под спудом, без пламени, обугливаться и превращаться в пепел’ (без указ. места). [Даль 4, 408], дотлть ‘кончить тлеть; тлея, догореть’ [МАС 1, 440], прошить ‘закончить тлеть (о дровах в печи); прогореть’ Забайкал. [СРНГ 33, 44] и др.) Важная особенность, связанная с тлением, – потенциальная способность разгореться (ср. расшиваться ‘тлея, постепенно разгораться’ Новг., Яросл., Волог., Мурман., Олон., Перм., Сиб. [СРНГ 34, 318], зазнить ‘начать гореть, загореться (о начале горения, когда еще не появилось пламя)’ Костром. // ‘начать гореть, разгореться (о горячих углях)’ Костром. [СРНГ 10, 94] и др.) С этим, на наш взгляд, связан тот факт, что дериваты корней с исходным значением ‘тлеть’ развивают значение ‘гореть’ и даже ‘пылать’ (ср. знять и знеть ‘гореть пламенем’ Пск., Твер. [СРНГ 11, 315], знить ‘гореть огнем, пылать’ Пск., Твер. [СРНГ 11, 317] и др.), при том, что дериваты корней с исходным значением ‘гореть’ семантику тления, как ни парадоксально, не развивают.

Для языкового образа горения важнейшим, на наш взгляд, является обособление стадий процесса.

В языке отражены 2 типа появления пламени: постепенному возникновению огня из тлеющих углей противопоставлено мгновенное вспыхивание (ср. пхать ‘вспыхнуть, загореться’ Вят., Урал., Новосиб., Том., Алт., Сиб., Арх. [СРНГ 33, 203] и др.) Кульминация процесса, очевидно, является исключительно важной для субъекта номинации – нам встретилось 49 лексем со значением ‘ярко гореть, пылать’– и 8 лексем с близким значением ‘разгораться’. Следует отметить, что большой процент этого корпуса лексики составляют глаголы с неясной внутренней формой и достаточно богатой фоносемантикой, несущие мощный экспрессивный заряд, например, заполыгнить ‘разгореться, заполыхать’ Олон. [СРНГ 10, 341]; безл. расфрайдало ‘разгорелось (об огне)’ Олон.

[СРНГ 34, 289] и т. д. Столь высокую степень эмоциональности порождает восприятие огненной стихии как несущей опасность и разрушение. Уже сама реалия определяет модус номинативного освоения. Сопряжение собственно языковой и внеязыковой коннотаций (в другой терминологии коннотаций на уровне формы и на уровне содержания) удваивает значимость эмоционального компонента. Именно такой пульсацией экспрессии и объясняется номинативная избыточность, возникновение такого количества вторичных номинаций.

Ситуация прекращения процесса горения разработана не менее тщательно, чем ситуация его начала и кульминации. Стадия тления представлена лексемой, стадия прекращения горения – 48. Отметим, что завершение горения часто не является окончательным: огонь может разгореться вновь из тлеющих углей (ср. отдохнуть (уд) ‘разгореться вновь’, огонь отдохнул – «огонь снова запылал» Иркут. [СРНГ 24, 168].) Еще одним лексикализованным параметром ситуации горения является характер протекания процесса. Номинации стабильного, ровного горения раритетны (разгорться ‘начать сильно или хорошо, ровно гореть’ [МАС 3, 599]. Количество лексем, обозначающих интенсивное, полыхающее горение, значительно превосходит номинации ровно протекающего процесса (ср.

садть ‘сильно гореть, с силой бить, выходить (о пламени, дыме)’ Яросл., Влад., Новг. [СРНГ 36, 27], хмылть ‘жарко гореть, пламенеть, полыхать, пылать’ Мск., Ряз. [Даль 4, 555] и др.) Образ прерывающегося, периодически появляющегося огня запечатлен в номинациях попкивать ‘вспыхивать время от времени (при затухании пламени)’ Вят. [СРНГ 30, 23],] мизюкать ‘слабо, прерывисто гореть, мигать’ [СРНГ 18, 156] и др.

1.3. Сжигание Если для горения основополагающей является идея интенсивности, то для сжигания она вообще не актуальна: этот сектор не содержит ни одного примера количественной модификации основного значения.

Поскольку, повторимся, принципиальным отличием сжигания от горения является наличие человека, инициирующего процесс, одна из семантических оппозиций внутри данного сектора связана с интенциями номинатора:

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 5 |






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»