WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

загрузка...
   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 |

Ремесленный труд продуцирует строго иерархичное, устойчивое общество, а оно задает нормы потребления. Роль потребления пассивная и вспомогательная – поддержание физических сил творческого производителя. Даже показное потребление, о котором говорит Т. Веблен, невзирая на демонстрацию праздности, выполняет задачу сохранения устойчивости статусной системы доиндустриального мира, обеспечивает «комфортные» условия стабильности для производителя.

Вопрос о сущности потребителя выносится в сферу моральной регуляции, показывая что моральные явления жадности, накопительства и т. п. выступают оборотной, темной стороной производителя, утратившего гуманистические идеалы.

Такое понимание потребления и потребителя и их роли в обществе выступает предпосылкой последующего понимания потребления в индустриальном обществе, когда ремесленное производство сменилось машинным и заводским. В период индустриальной революции, как отмечают все социальные критики, начался процесс отчуждения. В «машинную бюргерскую эру» рост потребления считается основой роста производства. Увеличение активности производства в первую очередь связано с активизацией потребителя, стимулирующей производителя, таким образом, потребление, как значимый общественный процесс, отчасти реабилитируется.

В истории индустриальной системы Ж. Бодрийяр находит новый аспект рационального потребления и потребителя, прослеживая рост потребления из генеалогии системы потребностей.

Потребности как система представляют собой нечто особое: они производятся как элементы строгой системы, а не как случайные отношения некоторого индивидуума к некоторому объекту. Потребности – наиболее развитая форма рациональной систематизации производительных сил на индивидуальном уровне, где потребление принимает логическую и необходимую эстафету у производства.

Состояние индустриального социума в условиях реабилитации потребления – традиционный капитализм, сопровождающийся новой коммуникативной ситуацией. Увеличение рациональности предполагает рост критического сознания, автономного формирования воли и индивидуальной самореализации. На закате индустриальной эры модель рационализации дополняется идеей разделения жизненного мира и «системы». Это различение основано на оппозиции «коммуникативного» и «стратегического» действия. Можно говорить о понимании «многослойно» структурированных областей самой общественной реальности. До-современные формы организации труда и потребления еще погружены в жизненный мир, но уже образуется новая область социального – выше области организационных форм. Обособляются общественные подсистемы, регулируемые посредниками (деньгами и властью), в которых формируется «вторая природа» «нормативно нейтральной социальности». Недоступная для понимания самих участников взаимодействия, она воплощает в себе «функциональный разум». Разъединение системы и «жизненного мира» внутри индустриальных жизненных миров ощущается как «овещнение форм жизни». Функциональные подсистемы становятся возможны благодаря рационализации жизненного мира, которая позволяет медиарегуляторам воплотиться в социальных институтах. Эти подсистемы постепенно разрушают традиционные формы жизни традиционного общества. Процессы монетаризации и бюрократизации вторгаются в процессы культурного воспроизводства, социальной интеграции и социализации, тесно связанные с процессом потребления.

Само потребление выглядит как функциональная практика обладания полезными вещами или функция индивидуального или группового престижа. Таким образом, потребление является основой устойчивого социального порядка. Рациональное потребление – «двигатель прогресса»: у него нет пределов. Нарастающее потребительство, источник развития производства, обусловлено разумно объяснимыми механизмами.

Представления о потребителе, доминировавшие в социальных науках индустриального периода, изображали его как активного, расчетливого и рационального деятеля, который умеет правильно распределять скудные ресурсы, чтобы извлекать из них максимальную пользу. В целом трактовка рационального индивида находится в рамках протестантской этики М. Вебера, которая предлагает идею возникновения типа человека, для которого самоконтроль, сознательное распоряжение движениями души становятся неотъемлемыми чертами, делая его наиболее приспособленным для коммерческого успеха. Протестантская этика – основа рационального потребления. Рациональный человек – это личность, имеющая устойчивое внутреннее «ядро». Человек во что-то верит как в безусловно ценное, исходя из этого он ставит себе цели, а для достижения целей рассчитывает средства.

Повседневные ситуации человек склонен оценивать рационально, однако в ситуации неопределенности он измеряет значимость событий, ситуаций в зависимости от силы своего «психофизического напряжения».

Развитие «человеческого измерения» индустриального общества представляет собой процесс медленного постепенно растущего разрыва между личностью, обществом и природой. Платой за достижение так называемого индустриального прогресса выступает превалирование социума над активным субъектом и рост отчужденности человека – технизация человеческой природы.

Во втором параграфе «Общество массового потребления и массовый потребитель» отмечается, каким образом изменилась роль потребления, и хотя элементы прежней традиции еще широко распространены, но складывается новый паттерн массового общества, в котором потребление – самовоспроизводящаяся социокультурная схема, обеспечивающая устойчивость общества. «Сдвиг» массового общества в сторону потребления происходит по двум траекториям. Первая касается изменения системы ценностей. Место экономических достижений как высшего приоритета все больше замещается приоритетом «качества жизни», постматериалистических ценностей с упором на индивидуальное самовыражение. Второе направление касается институциональной структуры.

Институциональная модернизация одновременно понимается как урбанизация, индустриализация, секуляризация, бюрократизация, а также основанная на бюрократизации культура.

Исследователи массового общества так или иначе находятся в рамках двух моделей описания:

постиндустриальной и постмодернистской. Нужно отметить, что ни одна из моделей не реализуется в чистом виде. В позднейший период массового общества важнейшим элементом становится приход новой, краткосрочной ментальности на смену долгосрочной, что отражается в трактовке потребления и потребителя. Потребление массового общества – это, собственно говоря, вся его культура – инструментальная культура, набор орудий для организации жизни, как на уровне коллектива, так и для индивида. Эти инструменты обычно двух видов: пассивные и активные, основанные на герменевтической традиции рассмотрения мира как потока знаков, которые необходимо интерпретировать, чтобы придать миру смысл.

Массовое общество значительно изменяет сам характер потребления продукта. Торговля товарами трансформируется в торговлю стандартными «стилями жизни». Современное потребление всеядно, горизонтально и ориентировано на компромисс эстетических, этических и социальных позиций. Размываются грани между массовым и элитарным, взамен появляется множество потребительских стереотипов. Естественной становится проблема культурной самоидентификации, выделения себя из множества. Возникает необходимость социального означивания. Общество начинает структурироваться через создаваемую таким образом культуру потребления. Оно переходит от массового «у-потребления» к требовательному в культурном отношении потреблению-ритуалу.

Культурные позиции начинают играть важную роль в оценке товаров: престиж смещается с материальных качеств товара в сторону символических, таких, как дизайн, исключительность, принадлежность к «высокому искусству». Потреблять – значит строить особое, опосредованное культурой, эмоциональное отношение между человеком и объектом потребления.

О «массовом потребителе» представления противоречивы. С одной стороны, это сознательный современный индивид, который хочет, в соответствии со своими ясно и четко оформленными понятиями, устроить свою жизнь. Но это лишь верхний слой представлений. Изменяя свой социальный статус и условия своего повседневного потребления, люди меняют свой психологический склад: постоянное стремление к переменам делает его непостоянным. Массовый потребитель – существо беспокойное. Беспокойством оборачиваются знание регулярного и вероятного хода вещей и уверенность в их зависимости от себя. Сказывается на «портрете потребителя» отмеченная Э.

Дюркгеймом аномия – резкое снижение социальной регуляции поведения, потеря обществом значительной части морального давления на индивида. Лихорадочная ненасытная погоня за воображаемым обесценивает действительность и заставляет пренебрегать ею. В результате, массовый потребитель ориентирован на индивидуализм, сосредоточен на собственном «я». Однако о «метафизическом», «субстанциальном» понятии личности по отношению к потребителю говорить не приходится. Его самотождественность иллюзорна. Даже тогда, когда речь идет просто о частных поступках, он плохо представляет себе мотивы, управляющие поведением. Он считает себя бескорыстными, тогда как действует как эгоист; он уверен, что подчиняется разуму, когда является пленником бессмысленных предрассудков, и т. д. Современный потребитель расчетлив, но он вряд ли может о каждом своем мнении сказать, что оно принадлежит именно ему. Неподлинность «Я», возбуждение, эмоциональная и интеллектуальная зависимость от общества – таковы главные человеческие качества потребителя эпохи массового общества.

В третьем параграфе «Имитационная культура постиндустриального общества.

Символическое потребление и формирование компетентного потребителя» рассматривается «наисовременнейшее общество», которое возникает в эпоху развития информационных технологий и ставит вопрос о виртуализации всей современной жизни (М. Кастельс, Э. Гидденс), дефиците реальности и в то же время утверждает конструирование реальности и превращение в реальность все большего числа «неосязаемых» общественных явлений (таких, как PR-технологии, игры и т. п.) (Э.

Серль, К. Беккер и др.). Обостряются противоречия повседневной жизни мегаполисов, формируются предпосылки «коттеджной цивилизации» (Э. Тоффлер, А. Зиновьев и др.), что в корне меняет процессы функционирования власти и коммуникации (М. Маклюэн, М. Кастельс с идеями «глобальной деревни» и диктата мегаполисов).

Как следствие, с изменениями в материальной сфере подобные революционные изменения претерпевает социальная и экономическая структура: относительно жесткие, иерархически ориентированные социальные институты замещаются гибкими, хорошо адаптированными и горизонтально ориентированными «сетями», через которые осуществляется власть и обмен ресурсами.

Развитие электронных коммуникаций и, в особенности, цифровых медиа открывает путь формированию глобальной системы ценностей и поведенческих норм, отличающихся все большей возможностью «культурного конструирования».

«Новое» общество предполагает особое место, роль и характер потребления и потребителя. Среди характеристик, порождающих потребление и потребителя постиндустриального общества, существенное место занимает виртуализация, процесс, когда система вещей и труд предстают в качестве «знаков реального», кодирующих и задающих правила социальной интеграции в условиях утраты социальной реальности. Происходит «реификация», «материализация», «овеществление» общества, и отношения между людьми приобретают форму отношений между вещами, и, в конце концов, ценности перестают быть аутентичной реальностью, по отношению к которой артефакты и социальные технологии суть «знаки». Институциональный строй общества симулируется и теряет власть над индивидом, превращаясь в игру, подобную компьютерной. Виртуальное общество сохраняет атрибутику реальности, образы реальных вещей и явлений. Но, как в игре, система социальной реальности свободна для «входа и выхода», в отличие от реальных вещей, которые «сопротивляются» человеку. «Реальное» мышление и «реальное» творчество больше не имеют смысла, так как их место занимает имитация как повторение того, что уже вошло в культуру и только воспроизводится, интерпретируется и мистифицируется в информационной среде.

Подражание становится суррогатом познания, интерпретация подражает творчеству, и современный творец в первую очередь – имитирующий потребитель. Критика сложившегося положения вещей, тем более бунт, становятся бессмысленными на фоне успехов потребления.

Человек больше не в состоянии дистанцироваться от своих потребностей. В современном мире нет зеркал, в котором человек мог бы столкнуться со своим образом, а есть только витрины, где сам индивид больше не отражается, но растворяется в созерцании множественных вещей, в порядке социальных означающих. Потребитель формируется игрой моделей – именно в этом суть игрового характера потребления, который оборачивается «трагедией идентичности». Эта редукция личности к спектру вещей полностью переопределяет индивида: последний предстает как «движущееся различие», и этот новый процесс уже недостаточно понятен в привычных терминах отчуждения.

Знаки и сообщения исчерпывают то, что потребляется. Отношение потребителя к реальному миру, систематизированное функционированием массовых коммуникаций, – это отрицание реального. «Символический» потребитель – субъект, погруженный в среду соблазнов, лишенный критичности и дезориентированный в мире, где нет различия между реальным и нереальным.

Деконтекстуализация лишает человека возможности понять, что такое вещи. Он не накапливает опыт, а наоборот, испытывает его постоянный недостаток, поскольку основой его жизни служит обладание модными в текущий момент продуктами или переживаниями.

Pages:     | 1 | 2 || 4 |






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»