WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

загрузка...
   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |

Центром художественного мира в романе «Золото бунта» и в книге «Message: Чусовая» также становится река. Хронотоп реки Чусовой в романе организует сюжетно-композиционное построение самого повествования, в то время как в книге «Message: Чусовая» повествование подчинено логике травелога. Здесь А. Иванов выступает продолжателем традиций первопроходцев темы Чусовой (Ф.М. Решетников в «Подлиповцах», Д.Н. Мамин-Сибиряк в очерках «В камнях» и «Бойцы»), придавая реке особый символический смысл: «Чусовая – река легендарная. Возможно, в России из всех уральских рек только Чусовую и знают. Чусовая рассказала России о таинственной иконографии "Пермского звериного стиля", о страстной мольбе деревянных Христов, о прозрениях святого Трифона Вятского, о дерзаниях Строгановых и железной хватке Демидовых, о волшебной "Малахитовой шкатулке" и горьком опыте "узников совести"…».

В романе «Золото бунта» представлен целый ряд мифопоэтических смыслов Чусовой, имеющей, как и все живое, антонимическую природу. С одной стороны, воды Чусовой воспринимаются как первородная водная стихия, как животворное материнское лоно. В ее образе обнаруживается традиционное значение реки как символа очищения и возобновляющейся жизни – вода Чусовой способна «тело и душу омыть», «смыть с души все припарки, все коросты». С другой стороны, Чусовая приобретает в романе смертоносный характер – она «живой народ венчает с холодной смертью».

В описании Чусовой возникает мотив переправы через реку смерти, с «другого берега» которой нет обратного пути (а если кто-то «возвернется – …звери зверьем явятся или ума решатся»). Таким образом, Чусовая у А. Иванова (как и Кама, как, впрочем, и вообще – река) оказывается границей между реальным и потусторонним мирами, а ее «оборотная сторона – бесова сторона божьего мира». Река соединяет верхний (сакральные скалы) и нижний (черти и бесы) миры. В целом образ Чусовой наполнен семантикой тайны и недоступного богатства1.

А. Иванов персонифицирует Чусовую и эротизирует ее образ. Чусовая наделяется женскими чертами («бабий изгиб»), манерой поведения («ласти «Есть и песок золотой, и жемчуга, и горючая земная смола, и самородные камни... Только все это недоступно. Река тайная...» (Иванов А. Чердынь – княгиня гор. – Пермь, 2003. – С. 391).

лась о белую скалу»). Герою романа Осташе Переходу Чусовая является как невеста, жена, спутница («никого, кроме Чусовой, он уже не полюбит»).

Символические коннотации образа Чусовой можно обнаружить еще в творчестве Д.Н. Мамина-Сибиряка. Так, писатель включает в очерк «Бойцы» историко-геологический пассаж о происхождении реки. Рассматривая «автобиографию земли», Д.Н. Мамин-Сибиряк акцентирует подземное происхождение Чусовой, вышедшей «из толщи осадочных нептунических пород».

Элементы геопоэтики уральских рек (хтоническая природа речного ландшафта, воплощенная в реке древняя первозданная стихия), рассеянные в прозе Д.Н. Мамина-Сибиряка, объединяются в творчестве А. Иванова в целостный геопоэтический образ.

В разделе 2.2. «Поэтика пармы» анализируется представленная в прозе А. Иванова стихия леса – пармы (из коми-пермяцкого языка ‘густой девственный лес’). Как и реки, парма на страницах прозы А. Иванова персонифицирована: она «смотрит в спины пришельцев» и представляется им «не то зверем, не то вогульским богом, не то лесным чудищем»; «каждой еловой иголкой целит… в сердце чужаку».

Урал предстает перед русскими героями А. Иванова бескрайней дикой пармой: под воздействием этого ощущения бескрайности «все прочее сжимается, мельчает, теряет смысл». На ландшафте пармы открыт «весь мир от неба до пекла: яркое зимнее солнце, ледяные реки, снежный лес, узловатые корни деревьев и трав, спящие под снегами медведи, немая толща земли, сначала – плодородной, потом – мертвой…». Это место, где открывается смысл бытия; здесь проявляет себя его двойственная, противоречивая природа. Так в романе возникает два мотива: безграничности пармы и ее предельности, рубежности. Уральская парма изображается как окраина христианского мира, как земля, за гранью которой прекращается божий промысел и властвуют потусторонние силы (здесь «самый край божьего мира, а дальше – одни демоны творенья»).

Из уральской земли пармы, как пишет А. Иванов, «демоны лезут наружу, прорастают болванами». Уральские боги хтоничны: «Наши боги рождены нашей судьбой, нашей землей», – говорит князь Асыка, герой «Чердыни – княгини гор». И коренные жители Урала, как кажется пришельцам, тоже «по пояс из земли торчат. Души у них демонские каменные». Русские пришельцы воспринимают автохтонов как людей, вышедших из глубоких недр и на всю жизнь сохранивших особую укорененность в них, близость к земным недрам.

Коренные жители Урала, «странные, так и не понятые, навечно чужие люди с нерусскими лицами и глазами, люди в одеждах из шкур, похожие на зверей или оборотней», оказываются в прозе А. Иванова носителями особого древнего духа, которым наполнена парма. Люди леса подобны потусторонним существам – они мрачные, нелюдимые, таинственные, вызывающие тревогу и страх.

Бескрайняя и предельная парма, населенная хтоническими существами, к которым оказываются отнесены и ее «лесные люди», является важным звеном в создании геопоэтического образа Урала.

Раздел 2.3. «Поэтика горного ландшафта» посвящен анализу таких составляющих геопоэтического образа уральской земли в прозе А. Иванова, как горы, скалы, камни и пещеры.

В русской культуре, как известно, прежде всего в «кавказском тексте», горы воплощают представление о духовной высоте, выступают символом вечности и близости к абсолюту. В произведениях Д.Н. Мамина-Сибиряка, Б.Л. Пастернака, П.П. Бажова сложились свои традиции в изображении горного ландшафта: в прозе об Урале, как отмечалось в первой главе, доминирует вектор глубины.

В прозе А. Иванова горы, разрушаясь, переворачиваются и уходят в недра земли – туда, откуда они вышли миллионы лет назад (обваливающаяся горная пещера растворяется «в копошащихся земляных глыбах, …в земляном болоте»). Хтоническая природа Урала акцентируется А. Ивановым во всех анализируемых произведениях. Так, одни горы (скалы) оказались на поверхности земли благодаря уральским рекам, вытолкнувшим горы наружу еще в доисторическую эпоху. Другие горы своим происхождением обязаны тайной мощи уральских глубин, которая вытеснила земные пласты и заставила их замереть, приняв каменные очертания. Например, в романе «Чердынь…» гора Мертвая Парма предстает как живой организм, как важнейшая его часть, как сама древняя земля: Мертвая Парма поднимается над поверхностью уральского ландшафта как «глыба подземной тишины», она «словно мускул огромного сердца земли, которое обнажилось из-под почвы и медленно бьется вместе с высоким ходом судеб…».

Скалы и горные вершины в прозе об Урале приобретают сакральный смысл. И если в очерке Д.Н. Мамина-Сибиряка «Бойцы» первозданные скалы сооружены таинственным создателем, то в творчестве А. Иванова вершины гор сами предстают как оккультное место: именно здесь устанавливают капища и молятся древним языческим богам коренные народы в романе «Чердынь…». Свои «священные уста» есть у каждого уральского народа: Мертвая Парма у коми-пермяков, Пуррамонитур у коми-зырян, Ялпынг у манси, Лонготьюган у хантов, Хэбидя-Пэдара у ненцев. Благодаря своим горам уральцы получают вести от богов. Гора в прозе А. Иванова – это «одновременно и гора, и предок, и бог, и идол…».

В творчестве А. Иванова воплощается традиционная для многих культур бинарность образа горы. В оппозиции верх-низ предпочтение отдается верху, возвышенным местам, которые почитаются святыми, в отличие от низа, считающегося нечистым (Вяч. Вс. Иванов, В.Н. Топоров). Горы (скалы, пещеры) оказываются связанными с темными силами: они выступают как пособники зла. Горы (скалы) воспринимаются как «место обитания» нечистой силы. У подножий гор обитают духи, ведьмы; в горах, «если забывает путь назад, кружит смерть». С горами, скалами и пещерами, как с прибежищем потустороннего, связаны темные боги («из жерла огромной пещеры несется стылое дыхание Омоля»). Формы и очертания камней в романе А. Иванова «Золота бунта» вызывают ассоциации с обликом нечисти (скалы-бойцы напоминают огромных бесов, оживших мертвецов, старых ведьм). Со скаламибойцами связаны и мистические и хтонические существа, которые строят скалы (черти), прокладывают под землей норы и пещеры (маммуты), обитают в них (ведьмы). Скала отнимает души у персонажей романа «Золота бунта» и поглощает их.

В мифологической традиции пещера (скала, гора) противостоит миру как невидимое видимому, темное светлому. Пещера всегда находится на границе между реальным и потусторонним, символизирует ворота, дверь, вход в преисподнюю. Вслед за П.П. Бажовым А. Иванов создает образ пещеры, символизирующий рубеж между реальным и потусторонним мирами, тайный вход под землю, в нижний мир. В пещере (внутри горы) герои А. Иванова чувствуют себя «заживо захороненными», порой персонажи исчезают в горе, навсегда покидая земной мир. Одновременно пещера у А. Иванова – жилище для существ хтонического типа (для бесов, чертей, чудищ, чусовских ведьм, вогульской великанши – ведьмы-яги, старшего Мамонта).

Геопоэтической доминантой в творчестве Алексея Иванова становится вектор хтонических подземных глубин, задающий серию устойчивых мотивов: ‘древнее’, ’мистическое’, ‘потустороннее’, ‘рубежное’, ‘могучее’, ‘хранящее сокровище’.

В разделе 2.4. «"Уральский язык" Алексея Иванова» исследуется языковая специфика1 романа «Чердынь – княгиня гор», в котором писатель осуществил «лингвистическую мистификацию», предложив читателю свой вариант средневековой уральской речи. Справедливо полагая, что одним из доказательств истинного существования уральского геопоэтического пространства является собственный языковой код его обитателей, А.Иванов, по сути дела, создает весьма правдоподобный язык, на котором не только говорят персонажи романа, но и ведется авторское повествование. При этом сконструированные слова и выражения соседствуют в романе с реальными языковыми фактами. Элементы языкового творчества А. Иванова обнаруживаются на всех уровнях организации текста: в области фонетики, лексики, морфологии и синтаксиса.

Так, автор предлагает огласовку русских слов в речи персонажей комипермяков (кнеса ‘князь’), используя и коми-пермяцкие заимствования (роччиз ‘русский’), встречающиеся в речи как коми-пермяков, так и остяков и вогулов. Окказиональное словоупотребление А. Иванова выражается в нестандартном использовании русских и заимствованных языковых единиц, дости Предлагаемый анализ не претендует на исчерпанность, поскольку представляет собой лишь первую попытку, первый подход к изучению такого сложного и многоаспектного явления, как вербальная составляющая процесса создания геопоэтического образа Урала в творчестве А.Иванова.

гаемое нетрадиционной сочетаемостью морфем. К словообразовательным окказионализмам относится, например, лексема храмодел ‘создатель храмов’.

В тексте романа «Чердынь…» встречается авторское новообразование хумляльт1, состоящее из двух иноязычных корневых морфем. Одна из них, мансийская, -хум- ‘мужчина’, другая заимствована из одного из угорских языков (-лилт-/-лылт-; -лил-/-лел-/-лул-: манс. лилтыл ‘дыхание’, лилтункве ‘дышать’, лылытл ‘мертвый, неодушевленный’; хант. лиль ‘душа’, лельте ‘дыхание’, лил ‘дух’; венг. lelek ‘душа‘, ‘совесть’, ‘мужество, дух’) и используется в ключевом значении ‘дух; мертвый, неодушевленный’. Таким образом, окказионализм хумляльт получает значение ‘человек-дух’. Для текстов А. Иванова характерно использование синтаксически не оформленных, лишенных логической связи коми-пермяцких слов и фраз, объединенных в предложение («Роттыны сер Кама! – в сердцах бормотал Ничейка. – Рувадува...»). Невозможность их перевода на русский язык была подтверждена нашими информантами – носителями коми-пермяцкого языка. А. Иванов допускает множество неточностей при обращении к финно-угорскому языковому потенциалу (как к лексемам, так и к отдельным морфемам): очевидно, автор не ставит перед собой цели с точностью воспроизвести язык этносов Урала. Создавая атмосферу особого уральского мира со своим странным и непонятным языком, А.Иванов подчеркивает ощущение его непостижимости и таинственности.

Ведущим средством языковой организации геопоэтического пространства в романе выступает лексика. Результаты анализа лексической составляющей представлены в разделе в виде небольших лингвистических этюдов, в которых рассмотрены этимология, семантика и особенности функционирования в художественной ткани произведения отдельных диалектизмов, архаизмов, историзмов, этнографизмов, экзотизмов. Используемые на страницах произведения не характерные для современного русского литературного языка устаревшие слова и сочетания слов (живота лишиться ‘умереть’, моровая язва ‘чума’, ратник ‘воин’, тать ‘вор, грабитель’, армяк ‘старинная кресть янская верхняя мужская одежда’, ушкуйник ‘новгородский разбойник, промышляющий набегами и торговым промыслом на Волге и Каме’ и мн. др.) организуют архаическое пространство текста.

Рассмотренные в работе диалектизмы (гайтан ‘шнурок или тесемка, к которой прикрепляется нательный крест’, курья ‘узкий залив, боковой рукав реки’ и др.), этнографизмы (нарты ‘узкие и длинные санки с деревянным настилом для езды на собаках и оленях’, лабаз ‘охотничья кладовка в лесу ’, малица ‘глухая мужская одежда из оленьих шкур, мехом внутрь’, ровдуга – ‘замша из шкуры оленя‘, чувал ‘вид камина из жердей, обмазанных глиной’ и др.) и экзотизмы (керку ‘дом, изба’, чипсан ‘дудка’, павыл ‘деревня’, ляххал «Хумляльт, – понял пам. – Князь Асыка – хумляльт. Человек, идущий навстречу. Человек призванный, человек одержимый. Князь Асыка, убивший отца, живущий без старости, изгнавший жену-ламию, – хумляльт... У хумляльта нет ни одной души» (Иванов А. Чердынь – княгиня гор / А. Иванов. – Пермь, 2003. – С. 10).

‘весть’, иттарма ‘кукла – заместитель покойного’ и др.) подчеркивают инакость, особость уральского мира, для которого характерна самобытная этническая среда. Писатель упоминает на страницах романа древние, ныне исчезнувшие топонимы (Кужмангорт ‘заброшенное, покинутое жилье’), предлагает ойконимы-неологизмы (Балбанкар ‘город идолов’).

Язык романа, предлагаемый А.Ивановым в качестве некоего «уральского языка», не только (и даже не столько) выступает средством создания мифопоэтики, сколько сам становится частью этого мифа, частью Урала. Взяв на вооружение языковые ресурсы русского языка в его историческом развитии и практически всей финно-угорской языковой группы, А. Иванов создает уникальный геопоэтический образ, который вместе с тем оказывается органично вписанным в традицию прозы об Урале.

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»