WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

загрузка...
   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 ||

Достаточно важным для номинатора оказывается признак локуса, места обитания сверчка или кузнечика. За сверчком закреплено внутреннее пространство (жилище человека), а за кузнечиком – внешнее, например, поле (трава, злаки), ср. чкал. овсяночка, зап. жтничек ‘кузнечик, кобылка’, полес. «Много кузнечиков – будет ядреное жито» (примета), зап.-укр. коник дикий (травляний), польск. koniczek polny (букв. полевой конек).

Пространство обитания сверчка связано с печью: место под печью (тамб. подпечай), угол за печью (дон. кутляк ‘насекомое сверчок или кузнечик’, ср. повсеместн. кут ‘угол в избе, доме’; смол. ‘место за печью’), шесток (знай всяк сверчок свой шесток6). С печью связаны польские поверья о том, что сверчков может наслать печник, если хозяева его чем-нибудь обидят или мало заплатят.

Факультативным оказывается место под крышей, за стрехой (ряз. застрешник). Сверчку как обитателю человеческого жилища отводится роль своего рода домашнего покровителя, необходимого атрибута жилья и быта, ср. «Была бы изба нова, а сверчки будут»; «Живем не мотаем, а пустых щей не хлебаем: хоть сверчок в горшок, а все с наваром бываем»;

«Сверчки наперед хозяина перебрались в новый дом».

Как и некоторые другие насекомые, кузнечик соотносится со скотом – с конем (кобылой) и козой (козлом). Практически у всех славян названия кузнечика связаны с конем: рус. конёк, конек-щелкун, кник, чеш.

k, koiek; пол. konik, konik polny, pasikonik; словен. kunjek; хорв. konic, болг. зелено кончя, зелен кон; зап.-укр. коник, конiк дикi. Гурали польских Бескид даже стрекотание кузнечика называют ржанием. Ср. еще русские Сверчок, «знающий» свой шесток, становится своеобразным символом ничтожного человека, должного знать свое место, ср. орл., тул. Всяк свершок знай свой шесток, а баба свое веретено.

диалектные названия кузнечика: арх. кобылка-стремянушка, киров. кобыла, вят. кобылца, нижегор., костр. лошдка, забайкал. свка.

Иногда кузнечика называют «божьим» конем, ср. рус. арх. бгов (бговый) конёк (кничек), бгов конёк, бгова кобылка (лошадка), бговушкин конёк, волог. бговый (бгов) конёк. При этом в некоторых диалектах возникает лексическая оппозиция кузнечика и божьей коровки: «божий конь» – «божья корова». Например, у русских Архангельской области: божий коничок – божья короушка, божий конёк – короўка. «Божественность» кузнечика проявляется и в поверьях. Так, в Жешовском воев. считают, что кузнечик носит Бога – Иисуса Христа. С наименованиями животных связаны и диалектные названия медведки, которые соотносят это насекомое чаще всего с медведем (рус. медведка, медвёдок, укр. медведик, медведок, медведюх, земледух ведмедюшок, польск. niedwiadek), раком (рус. земляной рак, укр.

рак, рачок, рак земляний, болг. див рак, рачец, рачък, рачка), а также волком (укр. вовчок), свиньей (болг. попово прасе) и собакой (укр. земляна сучка, сучка, сучечка, собачка, болг. сляпо куче).

Биологическая активность кузнечика может быть календарно или темпорально приурочена. Русские и украинцы считают, что сверчки начинают стрекотать в день св. Феодула (5/18.04), ср. рус. «На Федула сверчки просыпаются». Обозначение кузнечика арх. зорник, волог. зорничок, скорее всего, мотивировано особенно интенсивным стрекотанием насекомого на вечерней заре. Согласно народно-этимологической версии, слово зорник является производным от яросл., симб., волог. зорить ‘смотреть пристально, внимательно; всматриваться, наблюдать’, – кузнечику приписывается способность наблюдать за созреванием хлеба. Об этом свидетельствует контексты типа:

«Хлеба станут поспевать, так зорник их зорит…баско зорит зорник». Древнерусское (русско-церковнославянское) обозначение кузнечика изокъ развивает значение ‘месяц июнь’ (активность сверчков приходится как раз на июнь); этой лексеме соответствуют польск. zok ‘июнь’, болг. и серб. изок ‘июнь’ и укр. диал. зки ‘косоглазый’. Само слово изокъ, первоначально прилагательное, представляет собою сложение префикса *jьz ‘из’ с корнем *ok (*oko ‘глаз’) с наиболее вероятным значением ‘пучеглазый’ [Фасмер 2, 123].

Индивидуальная характеристика образов насекомых по данным системы языка и культурной традиции позволяет увидеть, что семиотическое «освоение» реалий происходит неравномерно. Подобная избирательность сказывается уже на предварительном этапе отбора персонажей для этнолингвистического портретирования. В данном случае мы учитывали степень (полноту) языковой и культурной «воплощенности» того или иного персо нажа. Некоторые насекомые, например, моль или клещ, представлены в языке (и шире – в народной культуре) очень скупо: для них имеется общенародное видовое обозначение, минимум семантических дериватов, несколько фразеологических образований и слабая репрезентативность в фольклорной и обрядовой традиции. Такие насекомые (и соответственно – их этнолингвистические портреты) не попали на нашу энтомологическую «выставку».

Образы же других насекомых, напротив, детально разработаны и характеризуются ощутимой лингво-культурной маркированностью и этнолингвистической информативностью. К ним относятся, например, бабочка, божья коровка, муха, таракан.

Как отмечает Е. Л. Березович, с точки зрения когнитивного генезиса подобная символическая избирательность этнокультурной информации «связана скорее с работой чувственно-эмпирического мышления, нежели рационально-логического»7. Можно выявить некоторые критерии «особого» внимания языка и культуры к отдельным фрагментам объективной действительности (т. е., по сути, закономерности, определяющие мотивационную активность энтомологической лексики).

В качестве первого критерия следует выделить степень вовлеченности/невовлеченности объекта в сценарий взаимодействия с человеком. Так, например, культурно-языковой образ вши детально разрабатывается именно благодаря активному (даже агрессивному) вторжению этого насекомого в индивидуальное пространство человека. Это касается и других домашних паразитов, например, блохи, клопа и таракана.

Другим критерием может стать своего рода «антропоморфный» потенциал, присутствующий у некоторых насекомых. Например, таким потенциалом обладают насекомые, обитающие в организованном сообществе (пчелы и муравьи). Образ жизни этих насекомых, вероятно, метафорически соотносится с формами организации человеческого существования.

Сложная организация пчелиного сообщества провоцирует появление «социально-ролевых» наименований, классифицирующих этих насекомых по сферам деятельности, ср. рабочая пчела, трутень, матка, приемщица. По поверью, счастье пчеловодам приносит большая длинная пчела, которая называется князёк. В пчелиной семье имеется самка – пчелиная матка, ср. без матки пчелки – пропащие детки. Этим насекомым приписываются и другие человеческие свойства (выносливость муравья, трудолюбие пчелы и проч.).

Существенным фактором, влияющим на степень символического освоения объекта, является «выразительность» самой реалии, ее внерядоположенность по отношению к другим объектам действительности. Важным оказывается наличие уникального дифференцирующего признака, который Е. Л. Березович. Язык и традиционная культура. – М. : Индрик, 2007. – С. 9.

позволяет «опознать» конкретное насекомое. Например, божья коровка «выгодно выделяется» на фоне своих собратьев особенностями облика и поведения. Она, в отличие от других жуков, имеет на спине 7 пятнышек, ср. лат.

Coccinela septempunctata (думается, важную роль здесь может играть и сакральное число 7). Светлячок обязан своей семантической «нагруженностью» внешним особенностям, а именно способностью светиться в темноте (этот признак отражен в первичном наименовании этого насекомого). Особая культурная семантика пчелы, очевидно, связана с ее индивидуальной способностью производить мед. Объективная польза пчел и, как следствие, включенность их в прагматическое пространство человека, а также «социальный» образ жизни этих насекомых обусловливают «качественную» проработку образа пчелы в языке и культуре.

Достаточно активное использование в работе невербальных данных народной традиции позволяет сопоставить особенности языкового и культурного «освоения» реалии. В ряде случаев мы можем говорить о «синонимичности» семиотических систем языка и культуры. Например, важная с этнокультурной точки зрения информация о том, что бабочка может символизировать душу предка, закреплена как лексически, ср.

душенька, богова душа ‘бабочка’, так и акционально, на уровне поверий, сюжет которых сводится к тому, что летающая бабочка – это душа человека.

Таким образом, происходит знаковое мультиплицирование одной и той же этнокультурной информации, которая используется двумя разными семиотическими системами. Однако здесь перед нами не только проявление изоморфизма вербального и акционального кодов, но и пример культурной мотивации. Так, «раскручивая» лексему душечка ‘бабочка’ с точки зрения семантической мотивации, мы вернее всего обнаружим некий существующий или предполагаемый культурный сценарий (бабочка – это душа умершего), в «недрах» которого слово душечка сначала стало частью словесного клише (вон, душечка прилетела), а затем лексикализировалось и превратилось в обозначение бабочки.

Фиксируются также случаи полного отсутствия каких бы то ни было «перекличек» в разных субстанциональных кодах (вербальном и невербальном). Например, пауку в народной культурной традиции присваивается «высокий» семиотический статус (о)снователя мира (срабатывает идея тканья как миротворения). В то же время эта его почетная функция в языковом «режиме» не активизируется: в вербальном пространстве признак плетения эксплицируется напрямую (сетник, тенетник) и никак символически не переосмысляется. Пристально вглядевшись в мир насекомых через «лупу» не только языка, но и культурной традиции, мы попытались охарактеризовать по отдельности и создать в некоторым роде «список избранных» энто мологических персонажей, выступающих в своем знаковом культурноязыковом «облачении» в качестве символов культуры.

В Заключении обобщаются результаты исследования и намечаются перспективы дальнейшей разработки темы.

Основные положения диссертации отражены в следующих работах:

1. Об одной символической модели в славянской народной энтомологи // Славяноведение. – 2007. – № 6.– С. 57–70.

2. Вошкать... медлить // Русская речь. – 2007. (В печати.) 3. Об одной модели номинации кузнечика (Tettigonia) в русских говорах // Актуальные проблемы лингвистики: Ежегодн. регион. науч. конф. : Мат-лы. – Екатеринбург, 2001. – С. 53–54.

4. К вопросу о языковых и культурных параллелях (на материале образов насекомых в русских народных говорах и традиционной культуре) // Язык. Система. Личность.

Национально-культурные стереотипы сознания и их отражение в языке : Материалы докладов и сообщений Всероссийск. науч. конф. – Екатеринбург, 2002. – С. 53–56.

5. Об одной мифологической семантической модели («животное» болезнь») // Русская диалектная этимология : Материалы IV Междунар. науч. конф. – Екатеринбург, 2002. – С.85–87. (В соавторстве с М. А. Гурьяновой.) 6. Языковой и культурный портрет реалии: таракан. – Режим доступа:

http://www.ruthenia.ru//folklore laboratory/Krivoschapova.htm 2003.

7. Образы птиц и насекомых в русских обозначениях интеллекта человека // Кодови словенских култура. Београд. – 2003. – № 8. – С. 7–16. (В соавторстве с Т. В. Леонтьевой.) 8. Номинативные особенности лексико-семантической группы «насекомые» (на материале лексики русских народных говоров). – Режим доступа:

http://www.auditorium.ru/aud/v/index.phpa 2004.

9. Диалектная лексика и народные представления о мире // Живая старина. – 2004. – № 2. – С. 42–44. (В соавторстве с К. В. Пьянковой.) 10. Номинативные особенности ЛСГ «Насекомые» (на материале русских народных говоров) // Ономастика и диалектная лексика : Сб. науч. тр. – Екатеринбург, 2004. – Вып. 5. – С. 169–179.

11. Антропологическая модель в наименованиях насекомых // Ономастика в кругу гуманитарных наук : Тез. докл. междунар. науч. конф. Екатеринбург, 19–23 сентября 2005 г. – Екатеринбург, 2005. – С. 88–92.

12. Домашние насекомые-паразиты в языке и фольклоре // Живая старина. – 2005. – № 4. – С. 40–43.

13. Образы насекомых в славянских толкованиях снов и гаданиях // Сны и видения в славянской и еврейской культурной традиции : Сб. статей. – М., 2006. – Вып.

16. – С. 198–210.

14. Энтомологический календарь в зеркале русского языка и народной культуры // Антропологический форум. – 2006. – № 4. – С. 313–326.

15. Этнонимическая модель в славянских названиях насекомых // Studia Etymologica Brunensia. – Praha, 2006. – № 4. – С. 17–35. (В соавторстве с Е. Л. Березович.) 16. Языковой и культурный портрет реалии: паук // Ономастика и диалектная лексика : Сб. науч. тр. – Екатеринбург, 2007. – Вып. 6. – С. 83–87.

Подписано в печать 25.09.2007. Формат 6084 1/Усл. печ. л. 1,4. Тираж 100 экз.

Отпечатано в ООО «Копимаркет».

620026, г. Екатеринбург, ул. Луначарского, 194.

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 ||






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»