WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

загрузка...
   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |

Праслав. основа *-ныр- известна во многих говорах славянской территории. Русские народные говоры демонстрируют широкий круг гидрографических номинаций, включающих в свой состав корни -нор- // нур- // -ныр-, ср. новг. ныркать «опуститься, спрятаться внезапно в яму», ныра, нырка обозначает действие по глаголу [Даль II 1989: 561], арх. конура «яма на болоте» [СРНГ XIV: 271], перм. нырок «речка, ушедшая под землю» [Полякова 1988: 115], сиб. норъ «омут, ямина под водой» [Даль II 1989: 554], в тюм. говорах ныр, нырок «выбоина, ухаб, яма», ср. Нырки – ухабы раскатисты (Тоб, Медведчикова). Туда есть дорога, дак стоко нырков! (НТавд, Иска). Нырковата дорога, вся в яминах, идешь, ныряшь (Юрг, Дегтярева). До чё ныркяшша дорога – нырок на нырке (Н-Тавд, Мияссы).

В севернорусских и сибирских говорах свидетельствуются многочисленные префиксальные формы типа: отнорок «боковая нора, боковые проходы», подныр «подлаз, куда входят ползком», наныркнуть «на что-то наплыть, наткнуться», отныркнуть «уклоняться, отвиливать, уходить в сторону», отныръ «всякий ход или лаз, лазейка в бок, в сторону», заныр «действие занырнувшего куда-то» [Даль I: 610, II: 561, 445, 742], краснояр.

конурка «маленькая прорубь» [СРГС II 2001: 31]. Ср. также данные, приводимые ЭССЯ: волог. kanura «глубокая яма в реке, яма на болоте», где *ka- является местоименной приставкой, а основа связывается с *nura, *nora [ЭССЯ IX: 143 - 144]. Наличие префиксальных форм позволяет поставить в один ряд с вышеназванными и геотермин ко(ка)нырка. В этом случае термин может рассматриваться, во-первых, как перенесенный, который предположительно мог быть известен и в материнских говорах с реконструируемым значением «яма, ямка, родник»; во-вторых, как термин инновационного характера, созданный во вторичных говорах по моделям, действующим в первичных говорах.

Но в том и в другом случаях очевидно, что в новых условиях термин используется в другом значении: не только для обозначения речных ям, но и рек с ямами. На наличие «ямных рек» на сибирских территориях указывает С.П.Васильева, но в этих случаях, отмечает исследователь, речь идет не просто о признаке, свойстве самой реалии, но о ее обозначении в связи с рыбным промыслом, т.е. «ямная река» - река с ямами, в которых собирается рыба [Васильева 2005: 196]. Однако характер географических реалий, обозначаемых термином конырка, свидетельствует о том, что промыслового значения эти объекты не имели: длина Конырки, извилистой мелкой реки с топкими берегами, едва достигает 19 км [Лезин 1995: 77]. Отметим также, что термин конырка ни на территории метрополии, ни во вторичных говорах в такой форме и с таким значением – «ямная река» - более нигде, судя по имеющимся источникам, не зафиксирован, хотя это и не исключает возможности его сохранения в качестве лексического архаизма (как и пага) на языковой периферии.

Если все же следовать исключительно славянской версии, то необходимо признать, что на тюменской территории реконструируемый термин конырка, во-первых, необоснованно расширяет свое значение по сравнению с урал. конырка, становясь обозначением реки; во-вторых, в дальнейшем получает несвойственную русской речи инициальную огласовку: кынырка < ка(о)нырка; в-третьих, русский термин активно встраивается в топонимию и географическую терминологию тюркского населения региона, ср. название татарского городка Кынырский (1607 г.), татарской волости Кинырской (1600 г.) в документах, составленных Г.Ф.Миллером [ИС II: 231, 187]. Эти обстоятельства свидетельствует о необходимости поиска этимона на тюркской базе.

Х.Ч.Алишина связывает название Кинырской волости с персидским заимствованием кнар «край, берег, сторона», мотивируя этимологию тем, что «волость была расположена в верховьях Туры у самого края Уральских гор» [Алишина I 1999: 69]. В этой связи укажем и ряд собственно тюрк.

соответствий, ср. тур. кенръ «сторона, борт, берег, поле» [Будагов II 1871:

138], сарт. кнар «сторона, берег, край, граница» [Радлов II 1889: 1074].

По данным Г.Ф.Миллера, в XVIII в. у Кинырского городка протекали две речки Кынырки, «которые обе впадают в Туру с северной стороны» [ИС 2000 II: 36]. Учитывая известный топонимический тезис о первичности гидронимного фонда, можно предположить, что мотивация названия городка, волости через значение «край, граница» является вторичной, обусловленной народноэтимологическими сближениями. В этом случае первичным становится речной топоним, который и требует этимологической интерпретации.

Этимологизация гидронима Кынырка, включающего тюрк. основу, оформленную рус. суффиксом, может быть осуществлена с привлечением общетюркских данных, ср., кроме приведенных выше, кар. кыыр, ком. кiiр «кривой» [Радлов II 1889: 730, 1342], тоб. кыныръ «искривленный» [Гиганов 1894: 214], тоб. ыыр «кривой», ыыр йл «крутая дорога» [Тумашева 1992: 140]. Географический фактор, учитывающий особенности реалии (извилистое русло рек), увеличивает верификационный потенциал тюркской версии, основанной на наиболее близком, тобольском, варианте – «искривленная, с искривленными берегами, извилистая речка».

Этимологическая интерпретация гидронимных фактов, формирующихся в зоне интенсивных языковых контактов, не может быть проведена без учета обско-угорских данных, проявляющихся в тюркских говорах региона, как было показано выше, в качестве субстрата или адстрата.

В этой связи интерес представляют данные хант. ирт. конар, кнер «бедный, жалкий» [Кастрен 1849: 102], которые сопоставляются с общеугорским фондом, ср. коми-зыр. коньр «бедный, бедняжка», откуда рус. диал. конер, коныр со смещением ударения на второй или третий слог, при этом возможно не только > е, но и > ы [Cергеенко 1984: 102 - 103], ср. также вод. keyr, keyr «песчинка, мелкий песок, овсяная крупа» [Collinder 1955:

87]. Допустима, таким образом, и угор. версия коныр- < *kоnyr, keyr «мелкий, маленький». Такая версия не противоречит особенностям геореалии, кроме того, объясняет нарушение тюрк. сингармонизма в названии тат. волости: Кынырская // Кинырская. Слабая сторона угор.

интерпретации проявляется в семантическом плане: значение «мелкий, маленький» для основы каныр- // кыныр- реконструировано, непосредственно в лексикографических источниках не засвидетельствовано.

Однако, будь то угорский или тюркский этимон, форма *kоnyr / *kynyr впоследствии уже на базе русского языка претерпела ряд изменений – произошла или контоминация с реконструируемым рус. *конырка, или народноэтимологическое сближение, хотя, впрочем, эти процессы в русских говорах могли проходить одновременно. Укажем, вслед за Т.Н.Дмитриевой, на рус. локализмы нырка, нырок, зафиксированные в рус. говорах на территории Тобольского, в тат. говорах – на территории Нижнетавдинского районов в значении «мелкая рыба, малек, маленький окунь»: рус. нырка, нырок < тат. iргi, нерке, нерге, нирга «малек, молодь, рыбья мелочь» (также тат. тюм. нерге «малек, молодь», см. Тумашева 1992: 158). В результате народноэтимологических преобразований тюрк. слово под влиянием рус.

«нырять», по мнению Т.Н.Дмитриевой, приобрело форму нырка [Дмитриева 1981: 80, Дмитриева 1985: 72]. Логика русско-тюркских сближений позволяет предположить наличие подобных процессов тюркско-угорского характера, когда осуществлялось переосмысление угорского слова в тюркских говорах, позже – в русских.

Историко-диалектологический экскурс во второй и в третьей главах также преследует цель: выявить диалектную основу терминологической лексики, функционирующей в тюменских старожильческих говорах. Если исконный материал дает самый общий ответ о связях тюменской лексики с широким русским ареалом, то анализ заимствований (историкодиалектологический и этимологический) позволяет достоверно говорить о старожильческой терминологии как о севернорусской в своей основе.

Четвертая глава «Географическая терминология в языковом пограничье» посвящена вопросам синхронического контактирования.

Горизонтальная стратификация ситуации языкового контакта, в отличие от предыдущей вертикальной, дает возможность выявить еще один тип ее манифестаций: пространство русских этнолектов, что позволяет проследить механизмы языкового контактирования, когда русский язык выступает не только в функции реципиента, но и донора.

Наблюдения за синхроническими процессами интегрирования и инкорпорирования, протекающими в условиях языкового пограничья, создают базу для исследования тенденций и направлений контактоиндуцированных сдвигов во взаимодействующих геосистемах.

Вычленение двух стратов – эндемического и экзонимического, - верифицированное в системе историко-диалектологического и этимологического анализа, позволяет поставить вопросы: 1) о способах интеграции двух указанных систем в рамках заимствующего языка; 2) о направлении интеграционных движений в системе диалектной географической терминологии. Решение вопросов лежит в плоскости наблюдаемых синхронических процессов, хотя результаты синхронического наблюдения могут быть экстраполированы и в диахронию.

Исследованию поставленных вопросов посвящен первый раздел четвертой главы «Исконно русская и заимствованная географическая терминология тюменских старожильческих говоров: процессы интеграции». Как показали наблюдения, интегрирование иноязычной географической терминологии в систему исконно русской, сопровождающееся адаптацией слова по формальным и семантическим основаниям, осуществляется двумя способами: 1) включение отдельных элементов языка-донора в принимающий язык и 2) перенесение правил их функционирования в язык-реципиент. Первый способ соотносится с заимствованием, второй – с трансференцией. При заимствовании изменения касаются иноязычного слова (или группы слов), попадающего в чужую языковую среду. Встраиваясь в эндоглоссную систему языка-реципиента, заимствование оказывается втянутым в новые системные отношения, которые собственно и обусловливают судьбу слова в заимствующем языке.

При трансференции изменения охватывают область системных отношений заимствующего языка, при этом степень трансферентного воздействия напрямую связана с интенсивностью языкового контактирования: чем больше число заимствований, тем более выражены трансферентные проявления в языке-реципиенте.

Адаптационные изменения в области формальных признаков тюменской экзоглоссной геотерминологии - фонетических, морфологических, словообразовательных – неоднократно становились предметом изучения сибирских диалектологов и топонимистов, хотя всестороннего освещения все еще не получили. Многочисленные исследования, проводимые в области севернорусской геотерминологии и топонимии, показали, что основным средством интегрирования заимствованного географического термина в исконную систему становится суффиксация. Именно суффикс, подчеркивает И.И.Муллонен, и является тем механизмом, который «применяется как некий адаптор», вводящий иноязычное слово в систему однотипных исконных [Муллонен 2000: 14].

Говоря о фонетической и морфологической адаптации слова, следует иметь в виду его широкое варьирование, источник которого можно усматривать в различных языковых предпочтениях, в ориентации не только на внутренний (язык-реципиент), но и на внешний (язык-донор) источник.

Наблюдения показывают, что тюменские геотерминологические заимствования как нельзя более отчетливо отражают общерусские тенденции в словообразовании, которые проявляются в том, что адапторами становятся продуктивные и высокочастотные языковые средства, встраивающие иноязычное слово в класс исконных. Отметим, вслед за В.Г.Демьяновым, изучающим фонетико-грамматические процессы укоренения иноязычных слов в русском языке X – XVII вв., что и региональные заимствования XVII – XVIII вв. попадают в ту сферу функционирования языка, которая отражает наиболее продуктивные явления, происходящие в нем, и тем самым по грамматическому оформлению заимствования можно судить о степени продуктивности грамматических явлений в словах исконного происхождения [Демьянов 2001: 7]. Заимствования, таким образом, могут являться источником ценнейших сведений не только для исторической контактологии, но и для исторической грамматики русского языка.

Интегрирование иноязычного слова в систему исконной лексики происходит не только на фонетико-грамматическом уровне, но и на семантическом. Семантическая адаптация предстает как важнейший этап в укоренении слова, именно в этот период, считает Л.П.Крысин, слово теряет сопроводительные «иноязычные» комментарии и начинает осознаваться в ряду исконных. Значение иноязычного слова в заимствующем языке переживает свою эволюцию, в ходе которой и осуществляется его дальнейшая интеграция в исконную семантическую систему.

Укоренение слова неизбежно сопровождается преобразованиями его формальной стороны. В свою очередь, фонетико-грамматические модификации слов-заимствований служат базой для их ассоциативных сближений по формальным признакам с исконными словами, что в дальнейшем приводит к развитию омонимических отношений между «своими» и «чужими» географическими терминами. В этом случае, как правило, движение семантики идет в направлении исконного слова, вбирающего в себя значение заимствования. Примером такого сближения в наших материалах служит геотермин култубажина, включающий значения рус. колдобина и тюрк. култук. Данный случай можно рассматривать как контаминацию близких по звучанию татарского и русского слов, приводящую к возникновению единицы с новым семантическим наполнением.

Дальнейшее нарастание группы заимствований начинает оказывать давление на сложившуюся систему фонетико-грамматических, лексикосемантических отношений языка-рецептора. В системе тюменской геотерминологии трансферентные явления отчетливо проявляются на фонетическом уровне, когда речевые отклонения входят в компетенцию всех членов коммуникативной группы.

Возникновение трансференции как раз и объясняется наличием этого фактора. Трансференция, понимаемая как перенесение правил функционирования лексем из языка-донора в язык-реципиент, возникает в результате языкового смешения (по субстратному типу). В этом случае язык пришельцев впитывает «правила» из языка местного населения, которые в дальнейшем могут становиться источником реорганизации его исконной подсистемы. При таких условиях, отмечает А.Е.Карлинский вслед за Э.Виндишу, «не изучаемый чужой язык, а родной язык народа становится смешанным под влиянием чужого языка» [Карлинский 1990: 141].

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»