WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

загрузка...
   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 |

Языковые эксперименты Хармса, созданные по принципу разрушения любых смысловых ассоциаций читателя, полностью нейтрализуют контакт и взаимодействие между автором и читателем в рамках обыденной понятийной системы, однако вместе с тем устанавливают новый, чуждый рациональному, логическому способ восприятия и понимания текста. Хармс стремится к отчуждению и остранению привычного облика языка и привычных, закрепленных за языковыми единицами смыслов на всех языковых уровнях: «был стручок балован судеб / и в министерство / к ночи мехом / шли коровы в звериной беде / замыкая шествие монахом». Нарушения грамматических, орфографических, пунктуационных и всех возможных языковых норм становятся способом высвобождения языковой стихии из рамок сковывающей его нормы, перерождения языка, открытия его непредсказуемой трансцендентной природы, средством пробуждения в читателе живого чувства и ощущения языковой стихии. При этом читатель, обретающий себя-в-тексте прежде всего как жертва игры в обман и нарушение своих ассоциаций, языковых ожиданий и привычек, постепенно становится полноправным участником игры в распад нормы, тем самым деконструктивным началом, порождающим и осуществляющим производство текста как распада нормы, запускающим движение текста к саморазрушению, то есть к воплощению трансцендентной чистоты и пустоты.

Так, явление отчуждения в поэзии Д. Хармса, рассматриваемое нами в качестве универсальной художественной стратегии организации поэтического пространства, представляет собой слом нормы на всех уровнях бытования текста и слова в тексте, что обуславливает появление нового типа коммуникации с читателем и нового типа гармонии, рожденной посредством механизма тотального разрушения. Феномен отчуждения, реализующий установку на очищение мира, представляет собой в поэзии Хармса основной механизм смыслопорождения, особым образом организуя текст и становясь основой его смыслового и структурного единства.

Вторая глава «Иосиф Бродский: отчуждение как творение постбытийной чистоты» направлена на исследование художественных стратегий И.Бродского, в основе которых лежит феномен отчуждения и порождаемая им категория пустоты, обуславливающих такую специфику поэтического пространства, которая может быть охарактеризована как «бытие после бытия», а также «бытие вне себя». Явление отчуждения в художественном мире И.Бродского, а также порождаемая им в качестве бытийной категория пустоты обладают характеристикой развития в аспекте перехода из неосознанного качества текстового поведения говорящего «я» в сознательное стремление к отстранению от реальности и себя самого в этой реальности, к созиданию пустоты, позволяющей избавить мир от себя и себя от мира с тем, чтобы познать и вместиться в бытийные координаты времени и пространства в их чистом виде и тем самым совпасть с Вечностью. Относительно поэтического пространства Бродского уместно говорить об отчуждении как об особой структуре сознания, специфическим образом выстраивающей свои отношения с реальностью и самим собой, что обуславливает особый способ моделирования художественной реальности.

В первом параграфе «Вещь – пространство – время. Материя: между бытом и бытием» рассматривается творение своего отсутствия в материальном мире посредством поэзии, что позволяет отчужденному сознанию познать вещь как форму пространственно-временной организации, а также открыть сам способ проявления вещи в реальности – материю – в качестве границы между бытом и бытием.

Искусство отчуждения в поэзии И.Бродского представляет собой стремление сознания утратить повседневный мир во всех его формах и проявлениях, чтобы обрести новый тип бытия в пространстве Вечности. Обретение себя как формы пустоты (Вечности) происходит посредством очищения «априорных форм чувственности и рассудка» (Кант) – бытийных категорий пространства и времени – от наполнения повседневным содержанием, от обыденных смыслов. Сознание, стремящееся к утрате повседневных форм и смыслов мира, открывает «чистую форму» (Кант) вещей, пространства и времени, то есть бытие «в чистом виде» (Бродский), познавая «вещи-в-себе» (Кант), ускользающие от познания в повседневной реальности. Отчуждение от обыденной реальности происходит прежде всего как утрата плотности вещного материального мира, точнее, как деформация и распад того образа и смысла вещи, в связи с которыми она существует как «вещь для других», созданная человеческой субъективностью: «Но в чьем-то напряженном взоре / маячит в сумраке ночном / окном разрезанное море». Извлечение своей субъективности, памяти и эмоционального наполнения, которые в совокупности образуют значение и способ существования вещи в повседневной субъективной реальности, становится моментом высвобождения в предмете присутствия пустоты, бытия в-себе и для себя, что позволяет отчужденному сознанию, познавая вещь вне своей субъективности, познавать её как форму пространственно-временной организации:

«Пустота раздвигается, как портьера. / Да и что вообще есть пространство, если / не отсутствие в каждой точке тела». Деформация образа вещи в состоянии «для других» обнажает сам способ проявления вещи в мире, то есть материю. Материя представляет собой порог, границу между бытовым и бытийным смыслом вещи, между её существованием в повседневной реальности и существованием в качестве определенной формы чистого, совпадающего с Вечностью, пространства. Утрата своего присутствия в мире позволяет отчужденному «я» освободиться от совокупности тех качеств и свойств, в связи с которыми материя обнаруживает себя в реальности: цвета, длины и размера, звука, плотности, которые на самом деле представляют собой разнообразные пространственно-временные комбинации: «Окраска / вещи на самом деле маска / бесконечности, жадной к деталям». Так, отстранение от присутствия своей субъективности в формах материального вещного мира позволяет сознанию в отчужденном состоянии познавать предметы как формы определенным образом организованных пространства и времени, как некоторой оформленной части вечных бытийных категорий.

Второй параграф «Процедура небытия» как творение постбытийного пространства» представляет собой описание способа творения постбытийного пространства в художественном мире Бродского и особого типа бытия отчужденного сознания в нем.

В первом разделе «Избыток переживания мира: «бытие вне себя» анализируется особый тип восприятия действительности, порождающий выход воспринимающего сознания за пределы повседневной реальности. Само явление отчуждения, которое в поэзии Бродского представлено и в качестве процесса, и в качестве результата – особого способа существования сознания в отчужденном состоянии – происходит как завершение прежнего и зарождение нового бытия.

«Я», переходящее меру в ощущении бытия, разрушает границы обыденных переживаний, выплескиваясь за его пределы, обретая тем самым свою новую природу и новый, внепредельный тип бытия: «Человек отличается только степенью / отчаянья от самого себя». Переполнение повседневной меры в проживании мира становится событием завершения, прекращения пребывания сознания в рамках повседневности и выходом в иную, трансцендентную сферу бытия, разрывом связи с прежним образом и способом существования своего «я», обретением новой структуры сознания.

Второй раздел «Завершение себя-в-мире» посвящен исследованию специфики самоописания отчужденного сознания, характеризуемой как «завершение своего пребывания в рамках повседневной реальности», приводящей к завершению образа своего «я», оставленного в обыденной системе координат.

Выход из себя-прежнего, оставленного и завершенного, означает выход из своего прошлого образа как о-пределенного, ограниченного бытия с целью обретения своей внепредельной сущности в пространстве Вечности. «Бытие вне себя», пребывание вне своего тела, которое утверждает и закрепляет присутствие в материальном мире, становится утратой телесного способа познания и взаимодействия с миром, восприятия реальности посредством свойств и навыков тела. В связи с этим в поэтическом мире Бродского зрительным, телесно значимым эквивалентом пустоты, свободы от повседневности является темнота как потеря возможности познания мира извне, посредством тела. Отчужденное состояние сознания обнаруживает особый способ восприятия реальности и самого себя и на языковом уровне. Языковым выражением отчуждения становятся речевые конструкции со значением завершенности, необратимости прежнего способа бытия, воплощающие образ цельного, готового в своей законченности бытия.

Такими конструкциями являются глаголы со значением прошедшего времени, а также константная для поэтической реальности Бродского речевая модель «уже не», воплощающая значение итоговости, конечной точки в протяженности повседневного существования, завершение и отстранение сознания здесь-и-сейчас от образа прошлой жизни: «Я сижу у окна. Я помыл посуду. / Я был счастлив здесь, и уже не буду». На уровне текстовой структуры выражением отчужденного состояния сознания становится стремление текста к самозавершению, к самосворачиванию, к утверждению небытия на месте говорящей реальности. Сама речь стремится к прекращению, таким образом, создается поэтика уменьшения мира. Воплощение себя как нового типа бытия, отдельного и чуждого прежнему, порождает появление в поэзии Бродского идеи сиротства как лишенности всех прежних связей и привязанностей, чувств и самого способа чувствования. Явление сиротства, потери своего места, самого себя в завершенном оставленном бытии становится неизбежным условием зарождения нового, отчужденного состояния сознания: «И вот бреду я по ничьей земле / и у Небытия прошу аренду». Сиротство перерастает в изгнанничество, причем событие эмиграции и сама идея изгнанничества как качества личности по отношению к остальному миру представляет собой у Бродского не только отражение реального биографического момента, не только утрату причастности к определенному географическому (идеологическому) пространству, но в большей степени – константу внутреннего мира, особую структуру сознания по отношению к повседневной реальности во всех её проявлениях в целом.

В третьем разделе «И время – прочь, и пространство – прочь» рассматриваются особенности самообнаружения отчужденного сознания в поэзии Бродского относительно категорий времени и пространства: «В этом мире страшных форм / наше дело – сторона». Свобода от всеобщности идеологического, морального, эстетического единства, выпадение из единого измерения и единых способов оценки реальности воплощается Бродским как выпадение из единого, всеобщего (в смысле способов исчисления) времени. При этом отчужденное сознание утрачивает сам повседневный способ познания, измерения и описания времени: как личного, субъективного, так и исторического, в контекст которого вписано личное, и личным же создается. Повседневное понятие и измерение времени основано на идее конечности человеческого бытия, что обуславливает идею помещения времени в искусственно созданные человеческим сознанием промежутки и отрезки, воплощающие образ времени как некоего равномерно движущегося потока, изменяющего мир, тогда как отчужденное сознание совпадает с Вечностью, нейтрализующей понятия конечности, предельности и движения как показателя изменения: «С точки зрения времени нет «тогда»: / есть только «там», «Время больше пространства. Пространство – вещь. / Время же, в сущности, мысль о вещи». Таким образом, сознание в отчужденном от повседневной реальности состоянии выпадает из того типа времени, которое можно охарактеризовать как «время для человека» и обретает новый тип вечной бытийной категории, определяемый как «время для себя» или «человек для времени».

Третий параграф «Отчужденное сознание и форма существования поэтического языка» представляет собой исследование специфического способа самовыражения отчужденного сознания посредством особого, отчужденного от обыденных смыслов и норм состояния языка, которое может быть интерпретировано как поэтическое на основании критерия утраты связи с повседневными значениями и принципами функционирования языковых единиц.

Завершение своего пребывания в повседневной реальности, воплощение своего «я» в качестве изгнанного, отторгнутого этой реальностью происходит в поэзии Бродского и как выпадение из речевой плотности обыденного мира, как исчезновение из обыденного состояния языка, реализуемое в состоянии молчания в говорящей реальности: «Данная песня – не вопль отчаянья. / Это – следствие одичания. / Это – точней – первый крик молчания». Отчуждение от обыденного состояния языка, образ которого обусловлен конкретной исторической эпохой, то есть повседневно исчисляемым временем, реализуется у Бродского в использовании приема иронии по отношению к языку, отражающему конкретную историческую повседневность: «Жизнь – она как лотерея». / «Вышла замуж за еврея». / «Довели страну до ручки» / «Дай червонец до получки». Ирония, рождающаяся именно в связи с оппозицией «свое-чужое», становится стилистическим выражением отчужденного «я», исключенного из пределов обыденного языкового бытия.

Утрата языка в его повседневном состоянии также приводит к явлению сиротства, в данном случае – сиротства языка как потери прежних норм функционирования, прежних значений своих единиц и собственно самих принципов номинации. «Осиротение» языка, выход его за пределы обыденного состояния становится событием рождения нового языкового бытия – языка в его поэтическом состоянии: «Поэзия, должно быть, состоит / в отсутствии отчетливой границы». Поэтическое состояние языка нейтрализует прежний способ взаимодействия языка и человека, определяемый как «язык для человека», утверждая для отчужденного «я» новый – «человек для языка»: «Человек превращается в шорох пера по бумаге, в кольца, / петли, клинышки букв и, потому что скользко, / в запятые и точки». Таким образом, отчужденное сознание открывает языковую стихию как управляющую и направляющую человека, определяющую и задающую его внутреннюю структуру, ту его природу, познавая которую, человек (то есть уже поэт) попадает в зависимость от языка, становясь формой его существования и проявления в мире, обретая себя в качестве специфическим образом организованной языковой формы, в качестве «части речи» (Бродский). Процесс поэтического творчества, представляющий собой переход в иное, чуждое обыденному состояние сознание и языка, становится собственно творческим актом, то есть творением нового бытия, практическим осуществлением процесса отчуждения сознания от повседневного мира, самой «процедурой небытия», текстовым закреплением исчезновения «я», пребывающего в поэтическом состоянии сознания и языка, для остального мира.

Pages:     | 1 | 2 || 4 |






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»