WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

загрузка...
   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 12 |

Идеология обосновывала образ нового человека сверху, но внизу сформировался свой вариант, сутью которого и стало заполнение разрывов между «невозможными», непосильными требованиями идеологии, и личными стратегиями выживания. История выковывала своего «нового человека». Его «новизна» была обусловлена тем, что в ситуации революционного социокультурного разлома условия жизни больших масс людей были разрушены, а их опыт обесценился. Исходный ресурс – опыт крестьянского выживания, – наложился на ситуацию экзистенциального страха выпасть за пределы коллективной общности. Этот габитус, воплотившийся в главных героях соцреализма, находится в сильной полемике с центральной фигурой русской литературы классического века – «лишним человеком». «Лишний человек» – продукт романтического мироощущения, открытие глубин индивидуализации. Он потому и лишний, что несоизмерим с общественным целым. Но для крестьянина (подавляющая часть новых людей – бывшие и нынешние крестьяне) быть – значит жить вместе с другими, поэтому состояние ненужности грозит ему настоящим небытием. Для этого он должен был уйти от себя «прошлого», обрести новый габитус. Наиболее активная и молодая часть сама стремилась к «перековке» (превращению). На антропологическом языке процесс «превращения» может быть истолкован как перевод ключевого положения соцреализма – «жизни в ее революционном развитии». Культурные факторы в моностилистической культуре практически всегда и везде оказывались более сильными и более эффективными, чем соображения хозяйственной целесообразности. Те, кто не овладевал новым языком как символическим капиталом, не поднимался с нижних ступенек социальной иерархии, что часто означало и конец физического существования. Соцреализм давал этот символический язык, выполнял важнейшую функцию создания самообраза достойного существования. Смотрясь в это зеркало, новый человек обретал желанную идентичность, и у него появлялся шанс на социальный успех.

Если традиционная культура – репродуктивна, а в культуре модерна господствует культ творческой новизны, то в советской культуре распространено искусство приспособления к меняющимся требованиям власти, то есть к постоянной новизне.

Модернизация, таким образом, постоянно требует радикального пересмотра идентичности, запуская тем самым механизм травмы. В травматической ситуации субъекту недостает бытия, с которым он привык себя идентифицировать. Травма снимается контрапозитивным способом, который неизбежно выступает в форме фикции.

Соцреализм выполнял функции компенсации неизбежных травматических последствий.

Поэтому широко внедрялись образы гуманизма, целостности, органичности, творчества.

Неизбежно нарастающее чувство тревоги и неуверенности соцреализм перекодировал в образ врага, от которого и исходит постоянная угроза, и это усиливало механизмы мобилизации для выполнения социальных задач.

Согласно П.Бурдье, символическая революция лежит в основе политических революций.

В советском обществе упор был сделан на символической революции, то есть на построении максимально соблазнительного для масс образа социального воображаемого.

Все силы общества были брошены на поддержание этой социально конструирующей иллюзии. «Нового человека» надлежало выдумать, и выдумать талантливо прежде всего в искусстве. В основании этой «выдумки» должно было быть положено психологически убедительное соотношение социального типа массового советского человека и воображаемого идеологического образа. Характеристики виртуальности и фиктивности появляются только тогда, когда культура начинает претендовать на реализацию утопии, на утверждение того, что новый человек действительно уже существует в соответствии со своим проектом. Недовольство наличным бытием сменилось его апологетикой.

Характерные для социализма противоречия между утопией и реальностью, проектом и действительностью, фикцией и фактом превращаются в устойчивую для данного времени норму бытия. Благодаря такой норме советский человек, вероятно, и сохраняет жизнеспособность. Если все противоречия будут разрешены в конечном пункте светлого будущего, у индивида не возникнет оснований ощущать историю как драму, и он избавится от ностальгии.

Следующий шаг исследования проясняет повседневный пласт тоталитаризма, раскрывая характеристики социально-ритуальных норм советской жизни, так называемые культурные практики нового общества. Специфической чертой советского варианта тоталитаризма признается сегодня коллективизация всех социальных и культурных феноменов. Масса новых людей оформилась в коммунальную общность, порождающую специфические способы взаимодействия, пространственные иерархии, речь, смыслообразование. Коммунальная общность – форма укрепления аморфных, пластичных комплексов отношений и связей, возникающих в процессе ускоренного перехода от традиционного общества к индустриальному.

Она есть форма предельного обобществления жизни, сознания, языка нового человека, повседневная мерка тоталитарности. Ценности советской коммунальной жизни уникальны, мировой цивилизационный порядок не знает такой формы социальности. В коммунальности ярко выражен непосредственный контакт не столько с государственностью, сколько с общественностью, вынужденный, но в то же время воспринимаемый как единственно возможный синтез общенародного и частножитейского бытия. Этот синтез и является основой фундаментального коллективизма. Структуры советской повседневности не столько «пропитаны» идеологией, сколько позволяют доверять ей как соотносимой с практическим опытом. Коммунальное бытие и его принципы не должны быть альтернативными утверждаемому идеологическому порядку. Для человека, всю жизнь проведшего в разнообразных формах коммунальности, естественная рецепция соцреализма обеспечена, хотя сама коммунальная действительность в ее социологической адекватности долго не будет предметом изображения в искусстве. В соцреализме выразились такие черты коммунальности как прозрачность, принудительность коммуникации, принципы символического равенства и справедливости, доминанта публичного пространства над приватным, сочетание институционализированных связей и отношений «по-человечески». Реально складывающаяся коммунальная общность коррелирует с самой масштабной советской идеологемой и категорией соцреализма – «народностью», которая трактовалась как органическая общественная целостность, сформировавшаяся на основах стихийности, никогда до конца не рационализируемая, но в то же время постоянно организуемая сознательной волей власти. В условиях коммунального порядка существенно меняется и функция творческой интеллигенции – рефлексия. Необходимая для ее осуществления позиция вненаходимости подвергается сильнейшему давлению со стороны власти и со стороны массы. Поскольку дистанцирование является онтологической основой смыслообразования, то тогда становится понятным, что тоталитарная культура в своем пределе должна была накапливать элементы неадекватности и эволюционировать к полной невменяемости.

Такой диагноз ей и поставил М. Мамардашвили, когда рассуждал о «смерти сознания» в советском обществе. Состояние всеобщего консенсуса, тотальной солидарности приводит к такому качеству сознания в целом и художественного сознания в частности, когда оно не может быть реалистическим. Антропологический вызов этой ситуации оказывается столь сильным, что порождает многочисленные варианты бытового конформизма, коллективной эйфории, оправдание насилия, эстетической «смерти автора».

Определение места и содержания антропологического проекта «новый человек» с необходимостью влечет за собой рассмотрение того, как эти антропологические представления могли быть философски осмыслены и экзистенциально пережиты.

Отрицание природы человека и вера в пластичность всех форм его деятельности – обязательный спутник любой формы тоталитаризма, его научное обоснование и идеологическое оправдание. В советском дискурсе была запрещена философская антропология, в советском марксизме пресекаются разговоры о «родовой человеческой сущности», «человеке вообще». Представление о безграничной пластичности человека, о его обусловленности будущим, о позитивной роли целенаправленности, планировании, дисциплины пересекается на глубинном уровне с большинством философских, мировоззренческих, социально-практических направлений и проектов эпохи модернизации. Пластичность, по мнению А. Гелена, является источником «высшей ненадежности» человека, поэтому с необходимостью требуется руководящая структура, охватывающая все сообщество. Этим философским построениям, которые мы вслед за И.

Смирновым назвали «негативной антропологией», коррелятивна реальная историческая практика. Власть взяла на себя гарантии обеспечения надежности человеческого существования, контролирования последствий его рискованной пластичности:

постановка целей, создание образа будущего, разрыв с прошлым, культ сознательного, то есть дисциплинированного и добровольного, подчинения. Собственно, власть и должна была ликвидировать врожденную нехватку и дефицит человеческого у каждого индивида, стать самой человечной ипостасью общества. Лозунг советской эпохи «Ленин – самый человечный человек» видится вполне адекватным в рамках такой философскоантропологической установки. Советский человек – это и есть настоящий человек. В советском человеке потенциально заложена реализация всех родовых сущностных сил.

Образ человека в соцреализме обходился без предельных абсолютных образов человеческого естества, прямо выводился из социальных, политико-экономических взглядов, позже – из диалектического материализма. Это «умение» обходиться без метафизической рефлексии человеческого существования, без версии его внутреннего мира, телесности и духовности, хорошо видно в искусстве соцреализма.

Глубинный конфликт сталинской культуры, понятый сквозь призму негативной антропологии, касается, прежде всего, места и роли трансцендентного и трансцендентального. Человек расслоился на бессубъектного «человека без свойств» и «сверхсубъекта». Сверхсубъект, присваивая себе трансцендентное, тем самым лишает его бесконечности, открытости, неизведанности, тайны. Оно трактуется как посюстороннее, видимое, присваиваемое и расходуемое. Исчезает экзистенциальный страх перед бесконечным. Будущее приобретает конкретные и исчерпывающие в своей эмпирической данности характеристики. Из онтологического бесстрашия, чреватого простодушной уверенностью в податливости мира, следует коллизия конечности/бесконечности.

Бесконечность начинает мыслиться как сумма конечных объектов. Назначением «нового человека» становится беспредельная эксплуатация любого объекта, и сам он превращается в такой объект. Освоенное должно стать предметом «коллективной визуальной собственности» (термин А. Неделя). Поэтому основное движение в советском мире происходит вокруг оси видимое/невидимое. Герой соцреализма не принадлежит себе, не имеет права принадлежать. В таком мире невозможен абсолютный креативный акт (отсюда и атеизм), в нем невозможна никакая оригинальность. Каждый советский художник также не должен стремиться к оригинальности.

Далее рассматриваются корни этой ностальгии «по отсутствию» в российской ментальной традиции. Выявляется богатство семантики концепта «пустота» при помощи частотной выборки из словаря В. Даля, который фиксирует объем значений русского языка к концу Х1Х в.. Обнаружена несомненная перекличка с идиомой «прорва» («прорва» как «расточитель», «убыток», раскрывается через синонимы «пустоты» – «пропасть», «провал», «бездонная яма», «прореха»). В прорве важен момент активного движения к состоянию небытия, к дыре в пространстве, в которой исчезает вещество.

Количество поглощаемого все возрастает, и этот процесс невозможно регулировать, но он требует постоянной заботы и усилий. Весь пласт подобных значений вошел и в советский «растратный» принцип жизнедеятельности.

«Негативная антропология» возникает как реакция на массовое появление бессубъектных личностей. Советские марксисты вводят понятие сознания – основной признак субъекта – в сердцевину природы человека. Но у них сознание функционально подчинено действию, действие первично. Сознание – это каким-то образом полученное знание будущего, или, говоря языком диалектического материализма, способность к опережающему отражению, что соответствует соцреалистическому принципу показа жизни «в ее революционном развитии». При этом предполагается, что будущее существует как некая объективная данность еще-не-достигнутого, но отложенного. Для того, чтобы оно сбылось, нужно терпеть тяготы настоящего, быть дисциплинированным, сдерживать свои актуальные потребности. Сознание, таким образом, выполняет важнейшую сдерживающую функцию, на моральном уровне стимулирующую самопожертвование в пользу будущего. Происходит не расширение мировоззренческого горизонта, а его сужение. Для того, чтобы утвердить такое понимание сознания, необходимо было осуществить смерть сознания как способности к рефлексии. Новый человек, как и конгениальный ему герой соцреализма, для достижения эффективности своих действий должен избавиться от самосознания.

В глубине тоталитарной культуры, ее «внешне эпического спокойствия, умиротворения и созидательности скрыт комплекс бессознательного страха перед личностной целостностью и свободой» (Э. Фромм). Она и ее искусство культивируют черты, характерные для детских коллективов-стай, стремятся не преодолеть, а развить асоциальную детскость. Исходная антропологическая позиция тоталитарной культуры, требующая начать историю сначала, осуществляется на пути инфантилизации человека. Дети в соцреализме ведут себя как взрослые, а взрослые – как дети. В основу анализа героев соцреализма может быть положена модель подросткового типа личности со свойственными ему комплексом утопии, амбивалентностью, неустойчивостью (Л.

Ржевский). Необходимо отметить огромную ценность мифологемы «счастливого детства» в советской культуре, сознательную ориентацию на детство как идеальное состояние советского человека. Советское искусство разделило общую для начала ХХ в. установку на особую ценность детского мировосприятия, но придало ей дополнительный смысл.

Инфантилизации подверглись эстетика и поэтика. Лучшие, эталонные и типологически наиболее чистые тексты стремительно перемещались в разряд подросткового чтения или в качестве таковых и замышлялись. Тождество детского и взрослого приводит к опоре в художественных структурах на социально-педагогическую стратегию эстетического процесса.

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 12 |






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»