WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

загрузка...
   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |

Эти два фактора (логически взаимосвязанные) объясняют суть гениальности Поэта, но не дают достаточно ясного представления, как пушкинская норма входит в сознание всей нации. В параграфе отмечаются такие источники широкого распространения пушкинских текстов, как лубочные книги и картины, позднее – “народная книга”, образовательные книги по литературе периода земской реформы, данные о книговыдаче библиотек и народных читален, ряд свидетельств о реакции читателей “третьего слоя” на произведения Пушкина (Х. Д. Алчевская, Н. А. Рубакин, анкета “Сельского вестника”, многочисленные анкетные данные начала века о восприятии творчества Пушкина в учебных заведениях), факты проникновения пушкинских текстов в устное народное творчество, переделки его стихотворений и их музыкальная судьба. Помимо того, существует ряд источников, по которым можно судить о восприятии самой личности поэта широкими массами (необязательно читателей). Это и легенды, складывавшиеся вокруг личности Пушкина в среде крестьян, непосредственно с ним общавшихся (Михайловское и Болдино), и очерки об отношении народа к поэту во время юбилея года, и легенды о Пушкине, зафиксированные в народной среде в начале ХХ века (Е.

Баранов), и, наконец, материалы “Сельского вестника” и анкет-опросов учащихся, связанные с отношением к личности Пушкина. Обзор этих источников позволяет предположить, что отношение к личности Пушкина в народном сознании складывалось поэтапно, при этом поворотным моментом можно считать установку памятника Пушкину в Москве в 1880 году, что заставило простой народ “составить впечатление” о поэте, причем это впечатление в основном было связано с мнением о том, что Пушкин выступал за освобождение крестьян и “учил добру” – иначе за что же ему ставить памятник в Москве Пушкин уже к концу XIX века оказывается частью стереотипического национального сознания, “героем” в сознании самых широких масс, имеющих нередко весьма смутное представление о его произведениях.

Рецепция пушкинского творчества и формирование представлений о его личности развивалось двумя параллельными путями: в сознании элиты и широких кругах малообразованного российского населения. Эти пути были связаны посредством императива влияния интеллигенции на народное образование и просвещение (всеобщее представление элиты о необходимости познакомить русский народ с его великим соотечественником). В результате различных форм бытования пушкинского творчества и информации о его судьбе и личности в культурном поле страны сформировался классический литературный феномен Пушкина, сутью которого оказались разные способы объяснения его первенства в литературе и национальной культуре.

См.: Виноградов В. В. Язык Пушкина: Пушкин и история русского литературного языка. М.; Л.: Academia, 1935. С. 14 – 16.

Роднянская И. Б. Поэтическая афористика Пушкина и идеологические понятия наших дней // Пушкин и современная культура. М.: Наука, 1996. С. 108.

Первую главу завершает параграф “Статус центрального литературного феномена в национальном пантеоне”, в котором речь идет о самих причинах почти двухвекового утверждения Пушкина главой литературного пантеона нации. Здесь подробно рассматриваются виды легитимации объекта культурной проекции (согласно учению М.

Вебера). Уникальность ситуации с Пушкиным заключается в том, что рутинизация, распространение харизмы не повлекли антиавторитарных последствий. Пушкинское творчество в конце ХХ века воспринималось как еще более ясное откровение, “пророчество и указание”, говоря словами Достоевского, чем в момент его славы в конце века девятнадцатого. Произошла знаменательная трансформация: пушкинское наследие, ставшее объектом национальной рецепции, оказалось трижды легитимным: как закон (понимание, что Пушкин оказался вершиной русской мысли и русского искусства, умственное постижение его высшего места в русском культурном пространстве, научные исследования, связанные с этим вопросом), традиция (восприятие творчества Пушкина как “завета”, данного “золотым веком”, априорное признание его первенства, не нуждающееся в системе логических доказательств, восхищение его гением), харизма (постоянное открытие “нового” Пушкина, возможность бесчисленных интерпретаций, обнаружения скрытых ранее смыслов, неисчерпаемость наследия, невозможность поэта “разъяснить”, эффект постоянного эмоционального воздействия на читателей разных эпох). Легитимность “в третьей степени” пушкинского авторитета стала важнейшей основой для культовых построений вокруг его имени. С этим связано и признание Пушкина выразителем экстралитературных явлений духовной жизни нации: Пушкин – синекдоха понятия “классическая литература”, которая в свою очередь претендует на общее выражение понятия “литература”, и еще шире – понятия “культура”. Если учесть, что литературоцентризм культурного поля – достаточно очевидное явление, то становится ясным, как происходит экспансия литературного феномена в нелитературные сферы.

Понятие “духовность” как синоним “культуры” влечет за собой “идею”, от которой один шаг до “идеологии”1. Так центральный литературный феномен неизбежно превращается в идеологическое образование. Этот процесс ни в коем случае нельзя рассматривать как результат отдельных “воль” идеологически ангажированных лиц или как способ манипуляции массовым сознанием. Напротив, статус литературного феномена такого масштаба, как Пушкин, имманентно предполагает выход за рамки собственно литературного поля.

Вторая глава исследования – “Функции классической литературы в современную эпоху” – состоит из трех параграфов. В первом параграфе (“Классическая литература как часть массового сознания”) подробно рассматривается само понятие “массовое сознание” и указывается, что в последнее время ряд проведенных исследований в области массовой культуры заставляет пересмотреть прежние представления о массовом сознании как “низовом”, находящемся в оппозиции сознанию “элитарному”. Носителями массового сознания оказываются не отдельные социальные группы, а вся национальная общность. Массовое сознание рассматривается как элемент любого индивидуального сознания, причем элемент, сущностно необходимый уже в силу того, что индивид является частью социальной общности. Это вместилище самых глубинных, родовых схем жизнедеятельности, и степень культурной и интеллигентной развитости не отменяет самого факта наличия этих схем. В таком случае вопрос о функционировании литературных феноменов в массовом сознании последних лет становится вопросом о месте подобного артефакта в общей матрице национального (общественного) сознания, а массовое сознание (для снятия нежелательных коннотаций) можно рассматривать как среднестатистическое.

Во втором параграфе – “Место литературной классики в национальной культуре на рубеже ХХ–XXI веков” – отмечается, что важнейшая сторона восприятия текста – накопление особой памяти о прочитанном, которая, по мнению Н. А. Рубакина, способна См. подробнее: Гирц К. Идеология как культурная система // Нов. лит. обозрение. 1998. № 29. С. 7–38.

актуализовываться снова и снова. В то же время нежизнеспособные элементы исчезают из памяти “за ненадобностью” – в том числе и реакция на тексты. Особенности классических произведений в том и заключаются, что они содержат максимальное количество “жизнеспособных элементов”, прочно удерживающихся в памяти. Именно поэтому литература, обозначаемая в критике как массовая, открыто эксплуатирует не только художественные достижения классической литературы, но и иерархию нравственных ценностей, воплощенную в корпусе классических текстов. Что касается литературы, которую можно обозначить как авангардную, то место классики здесь иное. Открытое цитирование наиболее известных, стертых до стереотипа классических фраз, обращение к “школьной” классике становится полем особой встречи эпох, поиском общей апперцепционной базы, приглашением читателя к переживанию известного как абсолютно нового. Таким образом, классика не девальвируется, а обретает иное измерение в новом художественном пространстве. Об этом образно говорит В. И. Тюпа, ссылаясь на мнение М. Бахтина (“внутренней территории у культурной области нет: она вся расположена на границах… Каждый культурный факт существенно живет на границах: в этом его серьезность и значительность”1): “Не является ли классическая литература своего рода “межевым знаком”, своеобразной пограничной областью между архаическим и авангардным, местом их драматической духовной встречи”В третьем параграфе второй главы (“Интегративные функции литературных феноменов в массовом сознании”) говорится о наиболее общих законах психологии восприятия, обеспечивающих особую жизнь классических феноменов в национальном сознании. Изложены результаты эксперимента-опроса, позволяющего получить принципиально новые данные о среднестатистическом “остаточном” восприятии личности и творчества поэта, объясняется методика работы и получения данных.

Реципиентам предлагалось записать ассоциативные ряды, возникающие в их сознании при упоминании имени Пушкина. За несколько огрубленным рейтингом этих ассоциаций выявляется некая “формула”, суправербальный код, до которого творчество поэта сворачивается в ячейках общенациональной культурной матрицы. Определение этого кода влечет за собой необходимость его интерпретации – то есть попытки обнаружить закономерности именно такого кодифицирования. За полученными данными скрывается важнейшая тенденция рецепции пушкинского наследия почти двухвековой длительности:

Пушкин воспринимается как поэт “чистого искусства”. Наиболее частые упоминания его произведений: поэзия, сказки, “Евгений Онегин”. При этом анализ ассоциаций позволяет установить главные темы лирики, востребованные в среднестатистическом сознании – любовь и природа. Важно, что и любовный, и природный тексты “очищены” от всего негативного (например, ревности, разлук, ссор, бурь, мглы и т. п.). Исследование показало, что в среднестатистический “рецептивный остаток” связан с такими лирическими произведениями Пушкина, как “Я вас любил…”, “Я помню чудное мгновенье…”, “На холмах Грузии лежит ночная мгла…”, “Зимнее утро”, “Зимний вечер”, “Осень” (строфа “Унылая пора! очей очарованье…”). Именно благодаря такому отбору Пушкин оказывается “светлым”, “легким”, “воздушным”, “радостным” поэтом.

Общенациональная редукция важной части пушкинского наследия – лирики – отражает действие одного из главнейших механизмов функционирования классики – интегративной оптимизации. Поиск “светлого начала” оказывается потребностью и определенным сценарием общенационального восприятия. Поддающиеся такому поиску пласты художественного наследия Пушкина проходят “отсев”, в результате чего как релевантно значимые в общем “коде” поэта остаются именно “позитивные” тексты. Сравнение анкетных данных с мнением критики 40–50-х годов XIX века показывает, что этот процесс разворачивался в читательских кругах изначально, и профессиональные читатели Бахтин М. М. Вопросы литературы и эстетики. М., 1975. С. 25.

Тюпа В. И. Между архаикой и авангардом // Классика и современность… С. 116.

– почти современники Пушкина – воспринимали его лирику во многом по тем же законам редукции, что и современный массовый читатель.

Те же причины обеспечили лидерство в группе сказок именно “светлого” текста (“Сказка о царе Салтане…”). Особое место в рейтинге занимает “Евгений Онегин”. В качестве редукции творчества Пушкина это произведение воспринято именно как этический “кодекс”, поскольку пушкинский текст основывался на фабуле, учитывающей потребность в стабилизации жизненных ценностей. На первом плане оставалась любовь, при этом мир уютного семейного счастья оказывался недостижим и невостребован (что в целом характерно для ценностной иерархии национального сознания, по мысли Бердяева), особую ценность приобретали категории долга и ответственности. Полученные результаты позволяют на примере Пушкина судить об такой функции литературного феномена, как утверждение незыблемой иерархии человеческих ценностей. Возможно, что всякий национальный поэт “первого ряда” воспринимается на феноменальном уровне именно как творец своеобразного “учебника жизни”. В еще более значительной мере, чем “инструкция”, классика оказывается синонимом понятия “национальная гордость”.

Поэтому еще одна функция литературных феноменов – консолидация национальных сил, доказательство национального единства и факт национального самосознания.

В связи с корреляцией пушкинского имени и реального состояния национальной самоидентификации особую значимость приобретает такая функция литературного феномена, как легитимация консервативных тенденций. Русская классическая литература оказывается средоточием главных консервативно передаваемых из поколения в поколение ценностей – аскезы, духовного труженичества, готовности к самопожертвованию. С этим связаны и элементы сакрализации Пушкина в современной культуре. Пушкинский феномен оказывается в зоне сакрализации и наделяется качествами национальной святыни, то есть высшей силы, объединяющей нацию на уровне “стержневой идеи”. В параграфе подробно рассматривается современное состояние вопроса “Пушкин и христианство” как прямого следствия этих процессов, и делается прогноз о безуспешности попыток вывести имя и творчество Пушкина из сферы сакрализации.

Третья глава исследования (“Писательский миф как литературный и социокультурный феномен”) состоит из четырех параграфов. Первый параграф – “Понятие “писательский миф”” – посвящен теории мифов нового времени.

Мифотворческий процесс нового времени во многом аналогичен древнему; миф является прибежищем “нуминозного остатка”, наличие которого в обществе неизменно (Юнг) и поэтому функционирование мифов в обществе так же активно, как и в древние времена. В основе омифотворения той или иной личности лежит процесс легитимного “возведения в святые”, при этом писательские мифы возникают из плотного кольца легенд вокруг жизни творческой личности и подчиняются главному вопросу – объяснению гениальности объекта проекции и его влияния на все новые и новые поколения.

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»