WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

загрузка...
   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |

Третья глава — «Формирование метаязыка русской культуры в 1840-е годы. Письмо “критического реализма” в произведениях натуральной школы» — посвящена «замечательному десятилетию» (П. В. Анненков) в жизни России, когда, после взлета телеологических и профетических настроений романтизма, происходит секуляризация философии, «обмирщение» и прагматизация религиозных тем, наблюдается вначале широкое освоение гегелевских абстракций, а затем их оконкречивание и перевод в формы практической жизнедеятельности различных кружков и партий. Проделанный нами анализ общего состояния («духа») эпохи показывает, что 1840-е годы в России проходят под знаком «культуризации» культуры; допущенная тавтология неслучайна — она отражает смысл исследуемых закономерностей. Именно в этот период окончательно завершается та огромная эпоха мифориторической культуры «готового слова», о которой писал А. В. Михайлов и которая в последнем обобщающем исследовании С. Н. Бройтмана получила название эпохи «эйдетической поэтики» (С. Н. Бройтман. Историческая поэтика: Учебное пособие. М.: РГГУ, 2001). Формирующийся в этот период метаязык русской культуры — вторичный язык интерпретации культурой себя — становится первичным в отношении к языку и письму художественной литературы.

Разворачивая свою концепцию критического реализма, мы предлагаем утвердить более приемлемую в аксиологическом плане формулировку «классический реализм» — тем более, что она получила распространение в научном обиходе последнего десятилетия. Произведения натуральной школы 1840-х годов предстают в нашей работе как первоначальная и наиболее яркая стадия формирования классического реализма (что согласуется с позициями Ю. В. Манна, В. А. Недзвецкого, В. М. Марковича, А.

В. Чернова и др.) — нового дискурса литературы, ориентированного на культуру как на своего потребителя, заказчика и реципиента. С особой отчетливостью эти установки направления — его, иначе говоря, дискурсная формация — складываются в статьях В.

Белинского периода 1840-х годов; рядом с прежней концепцией художественности, управляющей оценкой произведения, критик помещает модель «социальной беллетристики», потребной времени, «обыкновенных талантов», являющихся проводниками «идеала» в «толпу». Новая, логосообразная, референция литературного дискурса натуральной школы рассматривается нами при анализе языковой стратегии авторов русских физиологий и больших художников периода: Ф. Достоевского, А. Герцена, И. Гончарова, М. Салтыкова-Щедрина.

Исследование показывает, что символ как доминантный вид знака, эстетического, идеологического и художественного языка эпохи романтизма в 1840-е годы сужается до понятия, ко торое внутри художественного текста реализует себя в особом качестве метонимии, или синекдохи18. Последнее становится возможным потому, в повествовании и стиле произведений натуральной школы торжествует понятийная логика подведения под общее, заданная первичным в дискурсе планом сигнификации означаемого. Ближайшим основанием этого процесса мы считаем явление, обозначенное в первой главе как генерализующее обобщение символа и рассмотренное на примере функционирования символической идеологемы 30-х годов «человечество как один человек». В тесном «союзе» сигнификата с метонимией, лежащем в основе метода «критического реализма», был особый смысл.

По указанию П. де Мана, «метонимию отличают от метафоры в контексте необходимости и случайности»19: метафорическая связь «по сходству» дешифруется и креативным, и рецептивным субъектами как необходимая, метонимическая связь «по смежности» предстает как случайная. Романтизм исходил из тотальной логосообразности, осмысленности мира, на уровне поэтологических средств выражающихся в метафоре и символе. В реализме, стремящемся к отражению «действительности» как таковой, вне ее соотнесения с высшим разумом, с Божественной теургией предопределенности творения, утверждается случайностная концепция этой «действительности», причем фактор случайности компенсируется за счет сигнификативной логики понятия и языка, которые целиком и полностью находятся в ведении человека — обычного земного существа, не наделенного сверхчеловеческой способностью прозревания Божественного замысла.

Разбор первого романа и повести Ф. Достоевского 1840-х годов: «Бедных людей» и «Двойника» — и повести М. Салтыкова-Щедрина «Запутанное дело», произведенный в этой главе, показывает, как происходило в литературе эпохи скрытое утверждение сигнификативного механизма в «святая святых» русского национального сознания — в учении о человеке и личности. Мы пришли к выводу, что в творчестве Достоевского уже в 1840-е годы пробивает себе дорогу интенция персонализма: она открывается в борьбе серий означаемого и означающего, которую автор проводит через сознание своего романного героя, Макара На метонимичность стиля реалистического направления, как известно, указывал еще Р. Якобсон, эту линию исследования продолжил также Б.П. Иванюк (см.: Иванюк Б.П. Метафора и литературное произведение (структурно-типологический, историко-типологический и прагматический аспекты исследования). Черновцы, 1998. С. 120—121). Однако концептуальные основания этого процесса данными учеными не анализировались.

Ман П. де. Аллегории чтения: Фигуральный язык Руссо, Ницше, Рильке и Пруста. Екатеринбург, 1999. С. 79.

Девушкина, она же обнаруживается «за кадром» сознания Якова Голядкина, этого первого из группы трагикомических, пародийно-романтических (Г. К. Щенников) персонажей Достоевского 1840-х годов. Фиксации антропологической (общечеловеческой) сущности Голядкина способствуют его экзистенциальнонарративные притязания на свое место в жизни (схема нарратива, вычлененная нами в его сознании: «люди живут на своем месте»); для ее реализации и подгонки под «я» маленького человека с романтическими амбициями сознание героя посылает свое действующее, моторное «я» — им и оказывается Голядкин-младший, «вытесняющий» (как о том писали и Д. И. Чижевский, и, позже, Ф. И. Евнин) Голядкина-старшего с его реального места в жизни.

Трагическая, евангельски-интонированная тональность, сопровождающая финал пути героя (метафизическое спускание Голядкина в ад), его борьбу с «морем» людей и лиц, позволяет говорить о выходе автора за пределы антропологизма эпохи, об этом же свидетельствует феноменологическая структура повести, управляющая, на наш взгляд, ее сюжетной онтологией.

Проникновение метонимически-синекдохического, сигнификативного механизма в сознание обывателей — в коллективный дискурс «толпы» — раскрывает в повести «Запутанное дело» М. Салтыков-Щедрин. Экзистенциальное содержание «места человеческого» здесь, как и у Достоевского, связано с христианско-персонологическими интенциями автора, четко проявляющимися в финале произведения и «передоверенными» герою. Однако проводимое через миметические сцены «натуральных диалогов» обывателей различение идеи человека (которую всячески защищают соседи Мичулина) и собственно человека (которого они фактически бросают на произвол судьбы) в авторском дискурсе подчас «рассеивается»: автор означивает свое означаемое социально-философской эмблематикой, идущей от французского социализма, — и эти же идеи социалистовутопистов Франции буквально находятся «на языке» у петербургских болтунов. Очевидно, в этом и крылся секрет «эзоповой речи», созидаемой писателем и требующей особой дешифрующей деятельности от читателя: только будучи «своим», он мог верно понять смыслы щедринских текстов.

Таким образом, к идеологическим составляющим новой риторики письма классического реализма, складывающегося в 1840-е годы, относится антропологический миф о человеке — миф открыто вторичного характера, рожденный как идеологемами предшествующих эпох (от просветительства до романтизма), так и усвоенной русской интеллигенцией философской антропологией Гегеля. Однако дисциплинарное пространство нового литературного дискурса включает в себя сложное взаимодействие гегелевских идей с позитивистским знанием, уже идущим на смену гегельянству. Эра позитивизма выдвигает на первый план координату «трезвого знания», истины самой «действительности», которая, как казалось в те годы, только посредством науки и становится прозрачной, очищенной от накопленных прежней культурой семиотических накоплений слова, опосредующих вещь. Художественное письмо реализма, которое традиционно считается обращенным к самой «действительности», простонапросто устанавливает с этой действительностью иную связь — не мифообразующую, но культурообразующую, «истинностную», поверяемую наукой как частью культуры.

Приведенные положения доказываются разбором произведений А. Герцена — этому посвящена четвертая глава работы — «Антропологизм и феноменология сознания в творчестве А. И. Герцена 1840-х годов». Здесь последовательному анализу подвергаются дневниковое письмо Герцена, его философские работы («Дилетантизм в науке» и «Письма об изучении природы»), статьи на темы морали (в основном цикл статей «Капризы и раздумья») и художественные тексты: «культовое» произведение периода, повесть «Сорока-воровка», и повесть начала 1850-х годов «Поврежденный». Наш анализ позволяет говорить о том, что роль Герцена в становлении нового литературно-культурного дискурса, до сей поры не оцененная по достоинству, была крайне велика. Он создал содержательный базис дискурсной формации натуральной школы, он задал классическому реализму новые философские координаты письма: опору на Логос, в подчинении которого находится Этос (эту тенденцию блестяще довел до «апогея» Н. Чернышевский), он сформировал и сформулировал символическое поле нового художественного сознания, предметно воплощенное в концепции антропологизма. Логически осмысляющую роль позитивно-научного обоснования выполняли в этом общем процессе переориентации литературы философские и этические статьи А. Герцена. Универсальный символ человечества как одного человека, в эпоху романтизма имеющий статус мифа, в работах Герцена получил научно-философское, сигнификативное выражение: теперь это «родовой человек», чей «предел» — личность как не-человеческая сущность.

Схождение Герцена, как и всей русской литературы, с «небес» романтизма на «землю» реализма сопровождалось социально-конкретным и антропологическим обживанием структуры «место человеческое», фактически оно заняло все 1840-е годы.

Миф как состояние сознания теперь становится для писателей одним из способов работы с материалом культуры, исполняет сюжетообразующие функции в составе произведений, обеспечивает знаковое (вторичное) поле языка литературы. В сюжетноповествовательной структуре повести «Сорока-воровка» автор создает сложно иерархизированную систему языков-мифов, опо средующих и существенно меняющих связь смыслов повести с «действительностью». Образ героини повести, жизненное воплощение которой целиком и полностью подчиняется театрально-сценическому, выстраивается повествователем в логике произведения искусства, причем искусства трагического, наиболее высокого и чтимого традицией. Поэтому произведение=Анета находит адекватную себе форму выражения в художественности драматургии, театра — и, как известно, театральные занавесы, диалоги персонажей-статистов обрамляют сюжет Анеты. Однако Анета — это еще и произведение-символ, ибо она знаменует нечто большее самой себя: имеются в виду не только социальнополитические смыслы повести, но и основная «идея» ее образа, прямо соотносимая с герценовской персонологией. Благодаря своему крепостному положению и переживаемым в жизни страданиям Анета «дорастает» не только до уровня великой трагической актрисы, но и до личности, которая в герценовской концепции, напоминаем, «нечеловечна». В повести разворачивается авторский миф Герцена о личности, одействотворенной в произведение искусства. Личность-Анета, став произведениемсимволом, внежизненна, поэтому в фабульном плане ей не остается ничего, кроме смерти, но в сознании читателей и персонажей-реципиентов ее театрального дискурса она навеки застывает в трагическом пафосе великой актрисы, исполнившей предначертанное творческой задачей ее роли, заменившей и выместившей жизнь. Здесь мы видим, как Герцен заставляет романтический миф выполнять новые функции в составе новой литературы. От эстетического (даже эстетского) выведения искусства за пределы жизни — его внежизненной и внесмертной акцентировки — писатель отходит только с началом 1850-х годов, после серии пережитых им личных драм; это доказывается на примере повести «Поврежденный», фабульно близкой «Сороке-воровке».

В пятой главе — «Классическое письмо в романах натуральной школы» — исследуются художественнофилософские системы двух центральных произведений 1840-х годов: «Кто виноват» А. Герцена и «Обыкновенной истории» И.

Гончарова. На основе анализа структуры повествования в романе «Кто виноват» мы индуктивно выводим трехуровневую систему мотивировок, которые обеспечивали правдоподобие письма классического реализма и были связаны с необходимостью обоснования Логоса и Этоса письма, дающего культуре ее метаязык. Сама система мотивировок — «искусственного правдоподобия», по Ж.

Женетту, была творчески воспринята русской литературой из сентименталистских, просветительских, нравоучительных романов предшествующих эпох и из французского реализма Бальзака и его школы. Она коррелирует также с позициями риторики Аристотеля (довольно долго сохранявшей значение для русской и общеевропейской культуры), но в целом ее формирование в поэтике романа натуральной школы отвечало требованиям нового литературного дискурса и его формации, оно прямо вливается в сигнификативный стиль письма, характерный для русского реализма не только в 1840-е годы, но и много позже.

Наш анализ показывает, что в романе Герцена сеть мотивировок корреспондирует не с собственно «действительностью», а с ее картиной, складывающейся в сознании образованного, широко мыслящего, знакомого с научными данными антропологии и физиологии автора. В первую очередь на это указывает координата природы (натуры), она же выполняет роль отсылки знания о человеке к Логосу. Вторая координата общего мнения (common opinion) способствовала соотнесению этой, научно и философски выверенной, картины мира со всеобщими представлениями людей («толпы» — реципиента дискурса натуральной школы, по Белинскому), поэтому в узком смысле она отсылает к Этосу новой риторики литературы и способствует формированию ее пафосного начала. Координата частного мнения дополняет две первых, осуществляет дифференциацию знания, а кроме того, из ее пространства рождаются миметические серии в произведениях натуральной школы и всего классического реализма; во многом она несет отклоняющие магистральное движение дискурса, чисто художественные функции.

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»