WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

загрузка...
   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |

В диссертации отмечается, что среди российского крестьянства слово «преступление» употреблялось редко, его заменяли выражения «вина», «проступок», «злодеяние». Приписываемое русской традиции понятие «обиды» как обозначение преступности деяния в крестьянском правовом быту имело другое значение. Это не само деяние, а скорее реакция потерпевшего или последствия от него. Понятие о преступлении в народном правовом быту тесно соприкасалось с понятием греха. Грех порождается несовершенством духовной природы человека, выразившимся или не проявившимся во внешнем мире. Изначально грех лежит на всех и, участвуя в конфликтных ситуациях, человек провоцирует новые проявления греховности мира.

Обычно-правовая восприимчивость к субъективной стороне преступления направлена на поиск накопленных коллективной памятью образцов выхода из аномальных ситуаций для справедливого решения конфликта и предотвращения «потаенной» обиды с целью предупреждения будущего греха, а также создания новых обычно-правовых эталонов выхода – решения.

Диссертант полагает, что в отличие от категории «субъект преступления» официального законодательства обычное право опирается на понятие «личность преступника». Личность преступника более широкое и емкое понятие, включающее сложный комплекс социально-психологических, духовно-культурных и нравственных признаков, свойств, связей, отношений, рассматриваемых во взаимодействии с индивидуальными особенностями и жизненными фактами, лежащими в основе преступного поведения.

Исследование крестьянских представлений о преступлениях приводит автора к следующим выводам. Широкие границы, устанавливаемые народными воззрениями между нормой и аномалией, не позволяют сформулировать абстрактно-формального определения преступления. Противоправное деяние для крестьян – это, прежде всего, конфликт, дестабилизирующий фактор, угрожающий целостности социума. Для крестьян важно не формальное проявление действия, а степень причиненного им вреда, т. е. оставленной обиды. Установленный общиной перечень аномальных деяний не позволяет однозначно отнести их к категории преступления, поскольку преступно не то, что определено, а то, что вызывает негативную реакцию и оценку со стороны коллектива. Отсюда двойственность отношения к внешне одинаковым проявлениям девиантного поведения.

В переломные периоды модификации народной культуры, трансформации и деформации общественного правосознания, правовые представления испытывают мощное внешнее воздействие, приходят в столкновение с нормативными суждениями власти, доводят до крайности неприятие чужого права и разрушают государственно установленный правопорядок.

Во втором параграфе «Трансформация ментальных особенностей сельской девиантности во второй половине XIXначале XX века» на примере крестьянской преступности обозначенного периода обоснована необходимость развития такого направления в юриспруденции, как криминальная этнология, которое в поисках причин появления и модификации преступности основное внимание уделяет факторам психоментального свойства, а характер девиантных отклонений связывает с трансформацией основных правоаксиологических установок в обществе.

История российского права дает не только фактический базис, но и конкретно-исторический опыт уничтожающего и деформирующего действия преступности. Преступность, ее состояние, формы и размах есть лишь внешнее проявление кризиса коммуникативных общественных связей и взаимоотношений личности с социальной средой. Соответствие правовых представлений большинства населения легальным нормативным суждениям и правовым предписаниям власти является залогом правопорядка в обществе.

В диссертации подчеркивается, что во второй половине XIX века две существовавшие ранее, если не параллельно, то с ограниченным количеством точек соприкосновения, ипостаси российской правовой культуры (крестьянская и элитарная) вступили в активное и не контролируемое государством взаимодействие. Переход от одних социокультурных форм к другим спровоцировал появление правового вакуума, так как ни обычно-правовые нормы, ни положения закона не могли стать эффективными регуляторами существенно изменившихся общественных отношений. Несоответствие российской нормативной базы реалиям общественного бытия привело к резкому росту преступности, причем, прежде всего, среди крестьянского населения.

Девиантность толпы порождалась несправедливыми с точки зрения народа мероприятиями власти, решениями судебных органов или действиями чиновников. Ужесточение карательных санкций усиливало погромное движение и порождало месть общинников за арестованных соучастников восстановления нарушенной справедливости. Высокая эффективность насильственных способов разрешения конфликтов превратила насилие в норму общественной жизни и один из основных регуляторов взаимоотношений не только с властью, но и между общинниками. В результате в начале XX века увеличилось число осужденных по всем видам преступлений против личности.

Количество осужденных женщин в указанный период сопоставимо с ростом населения, что доказывает факт высокой социальной интегрированности женщин и лучшей приспособляемости к новым условиям. Женщина как основной инструмент неформального контроля и транслятор накопленного поколениями опыта в меньшей степени склонна к девиантному выбору, поэтому тормозила развитие криминальных субкультур в традиционном обществе.

Кризис традиционной крестьянской морали, ломка патриархальных основ деревенской жизни, рост денежного хозяйства и разрушение солидарности интересов членов крестьянского двора, автономии и замкнутости семьи расшатали многовековой уклад общинной жизни и сформировали новую культурную группу, не отождествлявшую себя с системой уголовного правосудия большинства. Энергетика представителей новой субкультуры сублимировалась в девиантную деятельность, направленную на разрушение существующих общественных устоев и названную хулиганством.

Большевики, выступившие против складывавшегося в течение многих веков в России государственного строя, порядка управления и власти, переквалифицировали некоторые формы отклоняющегося поведения из патологии в норму. Советская власть жестко требовала соблюдения возложенных на крестьян многочисленных обязанностей, подавляя любые попытки сопротивления. Поэтому у крестьян понятия «закон» и «право» стали восприниматься только как обязанности личности перед государством. Одним из проявлений такой дезорганизации стала преступность и иные виды социальной аномалии. Массовое правосознание расценивало репрессивную сторону права как более важную по сравнению с гарантированной. Законодательное приписывание статуса «девианта» зажиточному, экономически и хозяйственно состоятельному крестьянину и легализация уравнительного перераспределения привели к обнищанию сельского населения и его резкому сокращению.

Сформированная на основе прошлого опыта предрасположенность воспринимать и оценивать какой-либо объект определенным способом и готовность действовать в отношении него в соответствии с этой оценкой весьма устойчива. Относительная неизменность обыденного правосознания в указанных отношениях говорит о том, что и позитивные, и негативные аспекты данного сознания не поддаются значительным колебаниям.

В третьем параграфе «Социальные функции института наказания в обычно-правовой системе» исследуются обычно-правовые основания института наказания и характерные особенности социального контроля в обществе традиционного типа.

Сравнение официальной и крестьянской карательных систем во второй половине XIX – начале XX века, по мнению автора, необходимо для выяснения традиционных приемов восстановления справедливости, ограничения насилия и урегулирования конфликтов, а также степени защиты интересов потерпевших, частных и общественных интересов, обстоятельств, принимаемых во внимание при определении кары за преступление, изменения отношения народа к вопросам боли и смерти, технологии причинения страданий и т. п.

Автор считает, что наказание в крестьянской среде воспринималось как самая радикальная мера разрешения конфликта. Обеспечение социального контроля в общине осуществлялось по воссоединяющей модели, посредством публичного и опосредованного осознания чувства стыда, развития внутрисемейного регулирования и неформального контроля над противоправным поведением. «Мир» относился к преступнику как сложной целостной личности и простому грешнику. Общество предоставляло ему возможность выбора: ответить на попытки окружающих реинтегрировать его в общину или совершить преступление и присоединиться к преступной субкультуре.

Соискатель полагает, что элемент возмездия присутствовал при определении наказания. Отмщение считалось священным долгом, а его неисполнение влекло всеобщее презрение. Месть в крестьянском коллективе относилась к категории репрессивных санкций частного характера, но осуществлялась в условиях жесткого социального контроля. Данная модель ответственности основывалась на обмене равнозначными действиями и мыслями для восстановления выведенного из равновесия миропорядка и воспроизводства традиционных структур мышления, норм и образцов поведения.

Карательные санкции, применявшиеся в общине, автор классифицирует в соответствии с их действием, а также в связи с их влиянием на другие явления социальной жизни. Некоторые санкции являлись прямым выражением социальных чувств и предотвращали состояние общественной дисфории, вызванной противоправным деянием. Другие наказания применялись для компенсации моральных и материальных потерь пострадавшего от преступления и восстановления общинной гармонии. Основной целью обычно-правовых наказаний диссертант считает исправление нарушителя и реинтеграцию его в общину до того, как девиантность успевала стать основной характеристикой человека.

В отличие от государственной карательной системы, ориентированной в своих действиях на природное чувство страха перед наказанием у людей, обычно-правовые санкции воздействуют на самую значимую ценность у индивида в традиционном обществе – его доброе имя, репутацию. Нарушители общепринятого уклада крестьянской жизни вызывают неодобрение и становятся предметом всеобщего осуждения. Форма общественного порицания зависит от характера совершенного деяния, уровня эмоционального потрясения и интенсивности коллективных переживаний, вызванных проступком.

Проведенное исследование позволило автору сформулировать несколько уроков аксиоматического характера. Во-первых, в условиях, когда уголовно-правовая норма обусловлена не общественными потребностями, а субъективной оценкой деяний, различного рода интересами элиты, неизбежен конфликт между общественным сознанием и уголовными запретами. Во-вторых, расширение диапазона применения уголовного права и внедрения суровых наказаний без учета социально-исторического контекста и культурологических особенностей провоцирует различные формы общественного сопротивления: от пассивного неприятия и игнорирования до социальной агрессии. В-третьих, система мер уголовно-репрессивного воздействия со стороны государства на общество не имеет универсального характера, так как ее эффективность обусловлена ментальными особенностями этноса, спецификой его мировосприятия, набором соционормативных установок. В-четвертых, система наказаний современных обществ должна базироваться на традиционных принципах и опыте. Обращение к традициям и их осознание дают возможность отнестись к ним критически и использовать их конструктивный и творческий потенциал. Игнорирование традиции делает ее власть бесконтрольной и оставляет за границами рефлексии.

Пятая глава «Реализация обычно-правовых установок в системе российского правосудия второй половины XIXначала XX века» предметно разделена на три параграфа, в которых показаны особенности реализации обычного права в традиционной и государственной судебной практике, выявлены возможности адаптации обычно-правовой системы к государственно организованному правосудию, реконструированы и продемонстрированы традиционные модели правового поведения в судебном процессе.

В первом параграфе «Правовые основы традиционного правосудия» синтезированы правовые представления российских крестьян о справедливом характере суда, а также формы, процедуры и основания традиционного правосудия.

До введения Общего положения о крестьянах от 19 февраля 1861 г. российские крестьяне формально не имели общего сословного суда. Разрешение конфликтных ситуаций в деревне осуществлялось посредством традиционных судов. Опираясь на отзывы крестьян, архивные документы и сведения народоведов, автор выделил следующие формы общинных судов: суд сельского схода, суд стариков, семейный суд, суд соседей, суд старосты, самосуды, суд волостного схода. В различных местностях существовала одна или несколько из вышеперечисленных форм общинных судов. Формально крестьянские суды не находились в инстанционной зависимости. Однако определенная иерархия, взаимосвязь и взаимодействие между ними наблюдаются.

Диссертант обращает внимание на то, что основной задачей правосудия крестьяне считали компенсацию пострадавшему нанесенного материального ущерба. Род наказания зависел от размеров причиненного вреда, а также от того, кто совершил правонарушение – «глядя по человеку». Потеря репутации в результате судимости имела серьезные последствия для общественного статуса крестьянина, поэтому при рассмотрении дела крестьяне-судьи большое внимание уделяли качеству предъявляемых доказательств.

В числе наиболее важных были вещественные доказательства, свидетельские показания, собственное признание обвиняемого, письменные доказательства. Отсутствие письменного акта как доказательства на общинном суде не означало потерю права на разбирательство, допускалась компенсация этого вида доказательств свидетельскими показаниями. Суд, по народным воззрениям, должен преследовать не одну формальную правду, ограничивавшуюся представлением тех или других документов, но и правду материальную, выражавшуюся в реально-жизненных отношениях, включая предысторию, мотив и обстоятельства конфликта, а также личность тяжущихся.

Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»