WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

загрузка...
   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 | 11 |

Свобода способна становиться актом самопринуждения (или вынужден­ности) правового существа к выбору действия и к самому действию. Значит, всякий акт социального выбора одновременно есть и проявление свободы как действительности сверх меры, и ограничение свободы, возвращение к мере, т.е. "обретение" несвободы. Из признания негативной установленности правосоз­нания следует, что в диалектической связи свободы и несвободы именно по­следняя играет активную роль. Поскольку несвобода предстает как ограниче­ние свободной воли, она может быть понята как крайность, в которую перехо­дит нарушающая меру свобода. Эта потерявшая меру свобода одновременно выступает как произвол.

Содержание понятия несвободы ассоциируется с внешними, норматив­ными началами социальной деятельности. С одной стороны, несвобода свиде­тельствует о связанности правового существа условиями и обстоятельствами,

40

существующими социальными структурами и зависимостями. С другой сторо­ны, она осуществляется ценой отказа от определенных целей ради преиму­ществ признанного за субъектом положения в обществе. Социальная несвобода всегда есть несвобода правовая. Несвободу как правовой феномен нельзя вос­принимать как отрицательное состояние, деструктивное начало в социальной реальности. Она позитивна, так как является формой воспроизводства структур общественных отношений, выступает одним из важнейших индикаторов пол­ноты социального порядка.

В свете сказанного, право следует понимать как меру преодоленности по­литической свободы, т.е. власти, и обеспеченности несвободы, т.е. порядка. В несвободе заложена возможность правам в свободе заложена возможность бес­правия. Эта диалектика для правового существа имеет полноценный смысл и отражает фундаментальное свойство социальной реальности, в которой право­вая несвобода выступает мерой политической свободы, а политическая свобода оказывается условием преодоления правовой несвободы (связанности).

Продолжая далее анализ содержания понятия свободы, мы приходим к выводу, что в каждом конкретном обществе, на конкретном этапе его сущест­вования с правом связан не просто некоторый объем свободы, но и свобода оп­ределенного качества. В этом плане анализу подвергаются внутренняя и внеш­няя, позитивная и негативная, фактическая и юридическая свобода.

Синтезируя содержательность и формальность свободы, мы можем гово­рить о правовой свободе, с одной стороны, как о свободе самоограничения, а с другой стороны - как о деятельности в области разрешенного. Поэтому право­вая свобода предстает и как безусловная способность человека жить в сообще­стве людей и считаться со свободой других, быть целеустремленным сущест­вом, - и как социальная условность, формальность его существования.

Следует признать, что свобода, будучи свободой реальной и социальной, является категорией политического сознания. Стало быть, право, которое раз­ворачивается в контексте идеи свободы, становится формой и средством поли­тической жизни, элементом политической организации общества; оно развора­чивается по логике политического сознания. Или, иначе, понятие свободы су­ществует как смысловой канал связи правового и политического сознания.

Связь понимания права с мыслью о равенстве весьма характерна для за­падноевропейской и отечественной философско-правовой теории. Прежде все­го, равенство должно быть понято как универсальная характеристика бытия. В самом общем виде идея равенства имеет смысл по отношению к целому и в рамках целого. Этим целым может быть конкретная система, предметная об­ласть, сфера общественной жизни, физический, социальный или духовный мир, наконец, - мир в целом или Бог.

Идеальное равенство основано на "вертикали" отношений человека с не­которым началом, объединяющим его с другими людьми. Если идеальное ра­венство в религиозной форме ориентирует человека на связь с тем, что полага­ется пребывающим вне его, то идеальное равенство в моральной форме исхо­дит из индивидуальности человека как "точки отсчета" его поступков и побуж­дений, а также из оценок и требований к нему. В противоположность идеаль-

41

ному равенству, реальное равенство строится на "горизонтали" социальных от­ношений между людьми, в которых непосредственность количественной меры является единственным условием состоятельности общественного отношения.

Равенство является непосредственным выражением логики права. Это значит, что оно выступает и целью, и средством, и результатом, и критерием действительности права.

Реальное равенство вторично по отношению к социальному неравенству. Неравенство заложено в самой природе человеческого действия, в динамике общественных связей, в изменчивости общественных положений Неравенство многообразно по своим формам. Наиболее яркие его формы - политическое не­равенство, основанное на отношениях господства и подчинения (отношениях власти), и моральное неравенство, воспринимаемое как фактическая неспра­ведливость или несовершенство. Правовое равенство следует рассматривать как момент неравенства и как его преодоление в конкретном социальном про­странстве и времени. Правовое равенство - сложный баланс реальных нера­венств, следствие их примирения внешним, прилюдным образом; оно сущест­вует как демонстративное равенство.

Итак, в своей сущности право представляет собой способ закрепления, а также, при необходимости, и освящения неравенства. Но в явлении, в непо­средственной данности правовому существу, оно выступает как способ утвер­ждения и обеспечения равенства.

Мои права, как возможность правоотношений, как мое потенциальное состояние, являются тем, что делает меня подобным всем другим членам обще­ства, иначе правовое равенство оказывается не реальным, а чисто формальным условием. Если же мои права являются моим актуальным состоянием, тем, что заставляет меня вступать в социальную связь с другим правовым существом, то это делает меня отличным от всех других членов общества. В противном случае я перестаю быть правовым существом, субъектом правовых отношений.

Будучи фактическим, правовое равенство является моментом только ра­зового состояния, следствием конкретного решения, взаимодействия, сложив­шейся ситуации, сочетания индивидуальных обстоятельств. Однако право яв­ляется хотя и устойчивой, но, тем не менее, способной на динамику социальной структурой. В этом случае правовое равенство оказывается некоторой резуль­тирующей величиной конкретных правоотношений. И только тогда оно стано­вится формой данных отношений.

Все сказанное позволяет утверждать, что социальное равенство, посколь­ку оно реально, является равенством политическим, т.е. таким, для которого индивидуальные различия между людьми оказываются несущественными, со­циально неразличимыми. Но эта несущественность компенсируется моральны­ми средствами. Равенство людей оказывается реальным лишь по форме и толь­ко при условии их социальной несущественности, т.е. неспособности каким-либо заметным образом индивидуально влиять на характер общественных от­ношений и тем более - преобразовывать их. Формальное равенство естественно и правомерно для политического существа, живущего и действующего в обез­личенном мире, но неестественно и противоправно для существа нравственно-

42

религиозного, живущего и действующего в персонифицированном мире.

Таким образом, правовое равенство в своей идеальной форме представля­ет собой воплощение религиозного отношения, а в реальной форме - воплоще­ние политических отношений. Следовательно, понятие равенства должно быть рассмотрено как канал смысловой взаимосвязи правового и политического соз­нания.

Справедливость - одна из универсальных характеристик общественных отношений как отношений мерных. Поскольку справедливость выступает в ка­честве одной из мер социальной оценки, то в этом смысле она, несомненно, тес­но переплетена с понятием равенства. Но справедливость, мера которой заклю­чена в некоторой совокупности определенных условий и допущений, не может быть чисто формальной оценкой. Она способна стать началом, единящим ин­дивидов, при условии хотя бы минимальной содержательности. И чем значимее становится социальное содержание; тем несущественней оказывается форма, формальность, "по определению" заложенная в равенстве. Значит, вопрос о справедливости должен быть переведен из плоскости формальных оценок в плоскость определения ценностных ориентиров права. В своей содержатель­ной существенности и противоположности равенству справедливость является всеобъемлющей установкой права, но не может считаться его непосредствен­ным регулятивным импульсом. Из сказанного становится ясным, что идея справедливости по своей сути принадлежит моральному сознанию. Тот факт, что соображения справедливости в правовых отношениях присутствуют повсе­местно и постоянно, говорит лишь о реальной переплетенности различных форм социально-духовной организации жизни людей.

Правовой справедливостью следует считать такие оценочно-установочные акты, которые исходят из существенности общего в отдельном. Можно вычленить, по крайней мере, четыре имманентных признака правовой справедливости, а она есть справедливость упорядочивающая, поскольку воз­водит организованность, последовательность, coгласованность с внешней фор­мой и иные отличительные признаки порядка в ранг непременных условий дос­тижимости социальной справедливости в целом; б) она есть противовес соци­альной несправедливости, ее своеобразная "симметрия", в) она есть реальный и практически достижимый аналог меры справедливости как таковой, в идее; г) она может быть охарактеризована как идентифицирующая, поскольку связа­на с совмещением конкретного содержания и существующей общей формы.

Однако мысль о правовой справедливости не может замыкаться лишь на факте упорядоченности. Упорядоченность социальных отношений, кроме всего прочего, должна приниматься как правильная. Подлинность права - предель­ный показатель правовой справедливости, тот уровень, на котором моральный, религиозный и правовой взгляды становятся в равной степени существенными.

Только в своей целостности действительное право становится воплоще­нием справедливости. Более того, если право не предстает как справедливое, то оно вообще не может считаться правом, если, конечно, мы толкуем его не в ус­ловно-терминологическом, позитивистском, а в социально-содержательном смысле. Тот факт, что реальная правовая система не в состоянии в полной мере

43

соответствовать общественному чувству справедливости, указывает лишь на opганическую связанность с правовой жизнью всех других форм социального и духовного бытия людей, в особенности же на связанность права с моралью.

И, наконец, всестороннему анализу подвергается содержание понятия за­кона. В научном смысле закон представляет собой некоторую устойчивую, не­случайную, а потому предсказуемую (ожидаемую) зависимость одних процес­сов, отношений и явлений oт других. Но для характеристики правосознания важным является тот контекст понятия закона, который связан с поиском точек опоры жизнедеятельности человека в нем самом, т.e. с указанием на разумные основания деятельности. Воля, желающая себя утвердить, всегда, рано или поздно, принимает форму закона. Воля, скрытая в законе, предстает как соци­альное требование. Поскольку же воля "облачена" в форму закона, постольку социальное требование предстает как императив, т.е. как повеление, обязывание, как непререкаемое, безусловное, категорическое требование.

Для понимания смысла закона чрезвычайное значение имеет усмотрение его глубинных духовно-культурных оснований. Закон не произволен и не тво­рим: он - имманентен бытию общества и человека. Законы поддаются познава­нию, но никогда до конца не поддается не только познанию, но и пониманию то, как они возникают, чем порождаются. Эта непостижимая существенность и необоримость закона становится равной чистой случайности и в этом смысле предстает как чудесное. Сакральность является важнейшим компонентом, придающим идее закона предельно глубокий смысл.

Законы всегда конкретны. И одновременно все они, сколько бы мы их ни выявляли. - один и тот же Закон как таковой. И этот Закон может быть положен в основание всего, на что рассчитывает человек, с чем он считается, с чем сми­ряется, что придает ему уверенность в своей правоте, в проницательности, в своих возможностях и способностях. Именно такой Закон, как некая облагора­живающая, возвышающая, организующая "субстанция" человеческой жизни, лежит в основании того, что можно назвать способностью к самоограничению свободы, т е., в конечном счете, правом.

Если сакральный момент характеризует закон с точки зрения его глубин­ного духовного содержания, то момент священности характеризует закон с точки зрения тех предельных оснований, которые придают его императивности и нормативности непреклонную и необоримую силу. Идея священности имеет отчетливую аксиологическую нагрузку. Во-первых, священное есть абсолют­ная, безусловная ценность, благо во всех отношениях, универсальная точка опоры для повседневной практики, духовная система координат общества и человека Во-вторых, священное есть воплощенное достоинство, в чем бы оно ни состояло. В-третьих, священное есть средоточие прекрасного, гармоничного, совершенного, идеального. Наконец, в-четвертых, священное есть выражение и ощутимое присутствие сверхъестественного, сакрального начала в бытии человека Закон, предстающий как священное, является конечным ориентиром для общественного правотворчества. Преодоление священности социальных ценностей, их релятивизация в правовой жизни всегда приводят, рано или поздно, к разрушению законности, к нигилизму, к той вседозволенности, когда человек, наделенный властью или силой,

44

наделенный властью или силой, становится сам себе законом.

Из сказанного следует: если понятие закона отражает лишь определенный момент права, пусть даже и один из центральных, то сущность религиозного сознания (религиозности) оно характеризует в целом. Иными словами, закон следует считать категорией религиозного сознания.

Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 | 11 |






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»