WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     ||
|
Это национальное представление о луне, являющейся символом женского начала мира, соответствует мировой универсалии. Полнее всего раскрывается в военной лирике К. Кулиева другой важный аспект образа луны, обусловленный ее тесной связью с ночью, таинственностью всего, что происходит в ее неверном свете. В мифологеме луны сталкиваются взаимоисключающие символы: она, как носительница женского начала, может выступать защитницей всего живого и в то же время, являясь одним из символов ночи, мрака, может таить в себе смертельную опасность. В данной главе рассматриваются также мифо-символические характеристики других семиотически важных для балкарской национальной картины мира цветообозначений, таких, как белый, зеленый, голубой, красный, черный, и их преломление в военных стихах поэта. Нравственное и эмоциональное ощущение цвета у К. Кулиева особенно проявляет себя в дуалистических цветовых оппозициях, которые, как и резкая определенность красок, играют значительную роль в его поэтике. Антитеза белого и черного – один из выразительнейших средств поэтической живописности кулиевского стиха, отразившийся в лирике военных лет в противопоставлении белизны снега черноте окопов, пушек, военных машин. Также выразительны в стихах противопоставления зеленого и красного цветов, где зеленый олицетворяет обновление природы, а красный – угасшие жизни, пролитую кровь и смерть.

В произведениях К. Кулиева военного периода явственно ощущается его субъективный взгляд на мир. Молодой поэт видит войну с очень близкого расстояния, его поэтическая зоркость в создании предметного окружения на войне особенно ярко проявилась в циклах «Фронтовое лето», «Картины войны». Сосредоточенность К.Кулиева на душевном состоянии героя, переживающего трагедию войны, обусловила локальность хронотопа и позволила наполнить особой энергетикой изобразительную фактуру произведений. Отсюда – особая роль подробностей и деталей, служащих для передачи эмоционального состояния человека на войне. Они входят в художественный мир поэзии К.Кулиева через восприятие лирического героя и демонстрируют различные движения души солдата-фронтовика. Этот герой, наряду с универсальными качествами характера, наделен у поэта чертами конкретного национального менталитета, гуманистическим отношением ко всему живому, проявляющимся в оптимистическом восприятии бытия даже в условиях войны, теплотой отношения к жизни. Кроме того, в самом выборе объектного ряда, его деталей, в их оценке К. Кулиев остается поэтом, тесно связанным с традиционными, архетипическими представлениями балкарцев о сути окружающего их вещного мира. Поэт воссоздает предметный мир, раскрывающий тайны гармонической связи человека с природой. К. Кулиеву, опирающемуся в описании вещного мира на архетипические образы, удается, не изменяя национальной традиции, создать оригинальные образы, расширить их круг и символическое значение. Поэт не избегает изображения жестоких картин, рассказывающих о подлинной цене героизма на фронте: это окровавленная земля, кровь, засохшая на шинелях убитых, грязь окопов, заледеневшие трупы и т.д. Но природное жизнелюбие поэта не изменяет ему даже в самые трагические минуты войны. Поэтому на другом полюсе – лирическая экспрессия, вызванная жизненным оптимизмом, свежестью восприятия мира, которой пронизаны строки, рисующие детали мирного бытия, затишье на войне. Предметный ряд составляют: трава – символ вечной жизни, пробивающаяся из политой кровью земли, растущая в воронках от снарядов и на могилах солдат («Трава»), подбитый танк, в котором по весне гнездятся птицы («Подбитый танк»), скамейки в покинутых хозяевами садах («Сад»), возвращающиеся с пастбищ коровы, свет закатного солнца на их рогах («Коровы») и, конечно, земля, израненная войной. Менталитету Кулиева-горца, который знает цену земле по причине ее недостатка в горах, видящего, как и всякий балкарец, главную ценность жизни в созидательном труде, не свойственно бездумное уничтожение живой природы и всего созданного человеческими руками. Корни подобного отношения к природе и, в частности, к земле, как к кормилице всего живого на планете, лежат еще глубже – в языческом мироощущении тюркских народов. Культ земли, воспетый в поэтических произведениях древних тюрок, естественно, нашел свое отражение и в карачаево-балкарских народных песнях («Эрирей», «Чоппа», «Голлу» и др.). Эту традицию продолжает и К. Кулиев. Земля в его поэзии военных лет предстает «истерзанной бомбами», «изрытой окопами», «промерзшей», «заледеневшей». Но чаще в стихах поэта описывается земная благодать, ее животворящая сила и красота. Пантеистическое мироощущение поэта очеловечивает ее. В образе земли угадываются черты языческого мироощущения горца-балкарца, в мифах и фольклорной поэзии которого еще в середине ХХ века отчетливо звучали отголоски древнетюркского мифа о священной Йер-Суб – покровительнице тюрок и всего живого на земле. В стихах военных лет возникают образы коровы, символизирующей в художественном сознании поэта умиротворенность, покой, естественный ход времен, вечность жизни на земле, противопоставленной разрушительной силе войны, смерти, и быка, олицетворяющего вечную энергию жизни, непреходящую ценность бытия. Эти образы восходят к архетипам, берущим начало в общетюркской мифопоэтической системе. В поэзии военных лет часто встречается описание зимы, точнее снега, которому в идиостиле К. Кулиева принадлежит особая роль. Снег, как неотъемлемая часть бытия северокавказского горца, как часть той природы, с которой он сросся воедино, был важнейшим архетипом национального сознания. Образ снега формировался в идиостиле К. Кулиева не только под влиянием чегемского геопространства, но и под непосредственным воздействием художественной системы народных песен балкарцев. Снег воспринимается в стихах поэта о войне как связующее начало между небом и землей, призванное гармонизировать Вселенную. Он предстает во многих стихах как символ мирной жизни, воспринимается поэтом как «добрый вестник», рассказывающий об отцовском доме, напоминающий приход любимой сестры, звучание сказок родного края («Первый снег на фронте»), выступает в роли посредника между лирическим героем и его возлюбленной («Стихи, посланные домой в письмах с фронта»). К архетипическим образам, получившим свое развитие в творчестве К. Кулиева военных лет, относится и образ сада. Сад, как воплощение локуса, олицетворяющего созидательное начало, в котором природа подавляется творческой энергией человека и организуется в соответствии с представлениями людей о прекрасном, в мифопоэтическом сознании балкарцев противопоставляется лесу как символу опасности, хаоса. В поэзии К.Кулиева образ сада, воплощающего, как и в произведениях национального фольклора, жизнеутверждающее начало, противопоставлен смертоносной силе войны.

Изображение К. Кулиевым вещного мира фронтовой жизни выявляет одну из основных особенностей его творческого почерка, заключающуюся в бинарности образов, основанной на таком всеобъемлющем приеме, как контраст. Отношения, базирующиеся на понятии двойственности и противоположности, наглядно отражены в трактовке образов луны, снега, воды, огня, красного и белого цвета и т.д. Контраст как художественный прием берет начало в бинарных оппозициях, представленных во всех мифопоэтических традициях: день-ночь, зима-лето, жизнь-смерть, вдох-выдох, юность-старость и т.д. К поэтам, активно использующим принцип контраста, несомненно, относится и К. Кулиев. Внутриобразный контраст (как в случае с образом луны, огня, воды), цветовые, световые и другие контрасты часто выступают семантической доминантой его поэтических текстов, призванной отразить сложные противоречия бытия и стремление автора понять и оценить смысл происходящего.

Третья глава «Художественная реализация архетипов в послевоенном творчестве К. Кулиева» посвящена анализу основных этноонтологических императивов, приобретших в условиях депортации особую остроту и получивших в фольклоре и авторской поэзии карачаевцев и балкарцев яркое, эмоционально насыщенное отражение.

Характер эволюции балкарской литературы и национальной культуры в целом в указанное время определялся специфическими условиями, в которых оказался депортированный народ. Поэзия, письменная и устная (в значительной степени – устная), являлась единственной формой национального самовыражения, отражающей подлинно национальное бытие и трагическое мироощущение народа, оказавшегося на чужбине. Она становится хранительницей этнических стереотипов в духовной культуре народа. Центральным символом, представляющим основной императив существования этноса и мотивирующим стереотипы его поведения, для балкарского народа этого периода следует признать такой всеобъемлющий многослойный символ, как «Родина». Этот символ – суть метафора, имплицирующая на базе ассоциативных связей всю парадигму существования народа. В этой парадигме можно выделить мотивы дома, изгнания, тоски по Родине, воплотившиеся в таких конкретных образах, как «очаг», «горы», «Кавказ», «чужбина», «степь-пустыня».

Воссоздав исторические связи национального гипертекста, можно выявить «устойчивое ядро» той или иной национальной литературы в целом. Для карачаево-балкарской литературы это ядро будет состоять из таких концептов, как очаг, дом, каменная ограда, горы и т.д., т.е. всего того, что представляет для горца природную и рукотворную защиту. На чужбине в мироощущение балкарцев проникают совершенно новые пространственные ориентиры, которые прямо противоположны привычным: «песчаная степь», «горячая степь», «голая степь» – символические обозначения, маркеры чужой культуры и души. Это несовпадение природного рельефа в обостренном трагедией восприятии рождает ощущение несовпадения духовного, усиливая драматическое звучание фольклорно-лирического цикла, созданного в период депортации. В народной поэзии этих лет наблюдаются следующие пространственные и культурные оппозиции – «горы-степи», «снег – песок», «каменная сакля – мазанка из глины» и т.д.

Важнейшей темой этого периода становится у К.Кулиева тема утраченной Родины. Так же, как у фольклорного автора, у поэта она начинается с определения «своего» национального географического и культурного пространства. Поэт стремится очертить круг этнических черт своего народа.
В таких стихах, как «Мой аул», «Предки мои», «Люди моей земли», «Горные вершины», он говорит о горском кодексе чести, жизнелюбии как национальной черте характера балкарцев, о скромности, трудолюбии и мужестве людей своей земли. Гордость за свой народ и боль переживания за его судьбу пронизывают стихотворения, созданные в эти годы. Тема Родины – одна из ключевых в поэзии К. Кулиева – ярче всего в лирике изгнания представлена в описаниях природы Балкарии. Она является для поэта той инстанцией, обращаясь к которой, он обнаруживает таинственную взаимосвязь, объединяющую явления жизни в единый, целостный организм. Природа становится в его стихах носителем бытийного смысла, помогающего понять назначение человека на земле.

Тема утраченной родины и ее природы неразрывно связана в поэзии К.Кулиева с архетипом пути, являющимся неотъемлемой частью концептосферы «пространство» в мифопоэтической картине мира. В карачаево-балкарском фольклоре и мифах путь как способ познания пространства, его освоения, достижения его сокровенных ценностей занимает одно из значительнейших мест, а в нартском эпосе, можно сказать, – центральное. Есть основания полагать, что концепт пути в мифопоэтической модели мира балкарцев и карачаевцев восходит к древнетюркским истокам, связанным с мировоззрением кочевников, в восприятии которых архетип пути являлся важнейшим, т.к. отражал реальный образ жизни народов, вовлекавшихся в широкомасштабные передвижения. В силу сказанного мифологема пути – одна из магистральных в фольклорных произведениях периода депортации – выступает не только в форме зримой реальной дороги, но и метафорически – как обозначение линии поведения (особенно часто нравственного, духовного), как некий свод правил, закон, учение. Это тема насильственного выселения, страдания и боли оторванных от Родины людей, тема смертельной опасности этого пути, угрожающего полным исчезновением этноса.

Мотив пути появляется в творчестве К. Кулиева в самых ранних стихах. В них порыв к преодолению пути неразрывно слит с героизацией персонажей, с вызовом, дерзостью, с романтическими настроениями, выражающими себя в задорных, горделивых интонациях, полных юношеской напористости, уверенности в себе, устремленности к мужественным деяниям, что вполне вписывается в традиции горского стиха, где мотив дороги, мотив манящей и зовущей дали, воспевание богатырских жортуулов (странствий), совершаемых в поисках подвигов, является одной из ключевых тем. Мифологема пути в творчестве К.Кулиева часто связана с одним из первичных архетипов мифопоэтической системы балкарцев и карачаевцев – с образом воды. Реки, дожди, снег, сель – водные стихии, сопровождающие путника в дороге, носят в кулиевской поэзии двойственный, противоречивый символический характер, обусловленный особенностями трактовки этого образа в национальных мифологических и фольклорных произведениях. С одной стороны, вода – это среда, агент и принцип всеобщего зачатия и порождения. С другой стороны, вода соотносится с разрушительными силами (наводнениями, потопами, селями, опасными переправами и т.п.) и связывается с эсхатологическими представлениями. Данный архетипический сюжет получает свое дальнейшее развитие в военной лирике поэта. Дороги молодости, счастливой и беспечной, сменяются в военной лирике К. Кулиева фронтовыми, изменившими лицо «доброй», «благодатной» земли. Война изменила и ритм жизни, и ощущение времени: оно то безмерно растягивается, то многократно уплотняется, и в этом ритме, поспевая за ритмом войны, боев, схваток, движется лирический герой К. Кулиева. В этот непривычный ритм втянута и природа, она динамично меняется на просторах огромной страны: в стихах К. Кулиева возникают то «болотистые земли» Латвии, где поэт теряет дорогих его сердцу друзей, то бескрайние русские равнины и леса, «шумящие вековыми соснами», то «высокие травы» степей Украины – фронтовые пути – дороги, на которых, как в калейдоскопе, сменяют друг друга лето и зима, весна и осень. Динамика пути диктует напряженную динамику стиха. Она порождена духом острых, резких, постоянно сталкивающихся противоречий, определяющих описания, образы, пейзажи, контрастность изображения [мертвый, подбитый танк и живые, гнездящиеся в нем птицы («Подбитый танк»), военные машины, едущие на фронт, и цветущая под их колесами трава («Танки едут на фронт»), пенье птиц в летнем лесу и стоны раненого солдата («Кукушка») и т.д.]. Также резко противопоставлены друг другу условия жизни на фронте: грязь, холод, бездорожье или, наоборот, жара, пыль, безводье – и высокие помыслы солдат, их беззаветный героизм.

Pages:     ||
|



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.