WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

загрузка...
   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 |

И структурные и динамические характеристики толстовской модели мира наиболее общее выражение получают в завершающем трактат описании сна. Две бездны, между которыми на непрочной опоре подвешен человек, символизируют два доставшихся ему на выбор удела: материальное понимание жизни, разрешающееся неизбежной катастрофой – или духовное восхождение к жизни вечной. Для человека, ясно осознавшего эту дилемму, закономерным становится выбор верхней бесконечности, чем и завершается сон (попытки устроиться получше, а затем ужас от лицезрения нижней бездны сменяются воспоминанием о начале процесса и визуальным восхождением к верхней бездне (смотрением вверх)). Однако, если ужас смерти пережит героем сна полно и явственно, то спасение представляется весьма гипотетичным. Это, мы полагаем, свидетельствует о том, что идеал гораздо менее прочувствован и отрефлектирован Толстым, чем антиидеал. Шаткое, подвешенное положение, в котором он видит себя во сне, выдает нетвердость его веры. Не случайно описание сна предваряется обещанием «в следующих частях сочинения» более обстоятельно изложить основы нового миропонимания.

В свете мифопоэтического подхода мировоззренческие искания Толстого предстают как реакция на крушение «основополагающих жизненных мифов»6, когда спасти от ужаса бессмыслицы может только «возобновление мифа»7. О тяготении Толстого к мифу свидетельствует и характер образности, пронизывающей «Исповедь», и сам тип мышления с его бинарной логикой, вневременностью, универсализмом. Анализ трактата показывает, что духовный кризис был воспринят Толстым как неизбежное следствие утвердившихся в обществе ложных представлений (ложной мифологии), а его преодоление связывалось соответственно с обретением нового миропонимания, которое получило статус абсолютной истины и стало основой индивидуальной мифологии Толстого. Вся дальнейшая деятельность писателя отмечена своеобразным мифоцентризмом в позитивном и негативном его проявлениях: с одной стороны – обоснование и пропаганда спасительного мифа (абсолютной истины, по Толстому), с другой – разоблачение мифов ложных.

Последующие трактаты призваны были прояснить и концептуализировать то, что открылось герою «Исповеди». Подобный тип трактата представляет собой философское сочинение Толстого «О жизни». Здесь безусловно господствует умозрительно-аналитическое начало, и, хотя Толстой не раз прибегает к образным аналогиям, они не образуют в данном произведении такой целостной системы, как в «Исповеди». На первый план выходит системность иного рода – строго организованная цепь доказательств априорного тезиса («жизнь есть благо»). То, что в «Исповеди» было гипотезой, в трактате «О жизни» подается как аксиома, с которой соотносятся все дальнейшие рассуждения. Главное препятствие в построении оптимистической философии жизни – представление о неизбежной смерти – преодолевается при помощи специфической толстовской антропологии: писатель различает в человеке два начала: «духовное» и «животное», где первое суть подлинная субстанция жизни, а второе – лишь форма ее проявления. Для духовно проснувшегося человека страх смерти – не более, чем предрассудок, так как духовная жизнь измеряется не земными сроками, а вечностью. Наиболее полно духовное начало проявляется в любви – не чувственной («животной») и по существу эгоистической, а понимаемой как бескорыстное стремление делать ближнему добро, как благоволение к миру, пережитое в детстве каждым человеком. Такая любовь, по Толстому, представляет собой не только наиболее достойное человека состояние, но оказывается и самой разумной, оптимальной стратегией жизнеповедения. Эгоистические стремления, в силу труднодоступности и недолговечности личного блага, неизбежно приводят к страданиям, тогда как любовь способна сами страдания обратить во благо, находя счастье в жертвенном служении.

Доминирование духовного начала над животным наиболее очевидным становится в масштабе абсолютных категорий, сводящих к нулю все материально-тленное. Поэтому Толстой-исследователь занимает в трактате именно такую, надвременную и надпространтвенную, позицию, наделяющую его своеобразным гиперзрением – панорамным видением явлений в единстве их причин и следствий, сущностей и форм. В свете такого видения эмпирическая реальность и ее законы предстают как случайные и призрачные: автор говорит об иллюзорности тела, о «суеверии» смерти, само слово «смерть» оказывается выброшенным из первоначального названия трактата как ненужное.

Трактат «О жизни» написан во исполнение той задачи, которая была сформулирована на последних страницах «Исповеди»: «Я хочу понять так, чтобы всякое необъяснимое положение представлялось мне как необходимость разума же, а не как обязательство поверить». Действительно, если в «Исповеди» верхняя бездна существенно уступала нижней по объяснимости и «реалистичности», то в трактате «О жизни» Толстой находит столько логических доказательств примата духовной сферы над материальной, что почти полностью вытесняет последнюю из области реального. Если в «Исповеди» превалировал взгляд вверх – искание идеала, то в трактате «О жизни» – взгляд сверху, с точки зрения идеала. В «Исповеди» индуктивно по преимуществу была выстроена та модель, которая отражала реальное - неоднозначное, исполненное драматизма - мироощущение Толстого в поздний период. В трактате «О жизни», отправляющемся от априорной посылки, дедуктивно построена модель желаемая, долженствующая спасти от отчаяния.

Во второй главе «Народные рассказы Л.Н. Толстого» рассматриваются произведения заглавного жанра, ознаменовавшие новую веху творческой эволюции писателя. Уже в «Исповеди» Толстым были намечены два пути к истине, которые можно обозначить как путь «премудрых» и путь «детей неразумных». Первый – философско-аналитический, доступный немногим мыслителям, - совершается усилиями разума. Второй – стихийно-опытный – открыт детям и народу как очевидность. В трактатах Толстой двигался по первому пути, в народных рассказах обратился ко второму. Толстой не раз утверждал, что истина, столь трудно дающаяся ученым, простыми людьми постигается инстинктивно – они не рассуждают об истине, а пребывают в ней. Усваивая в новом для себя жанре народный язык и литературу, Толстой стремился приобщиться и к его взгляду на мир, открывающему истину.

Другая причина обращения писателя к народным рассказам связана с поисками адекватной формы для выражения новых представлений о мире. Уже в трактаты, не удовлетворившись одними умозрительными рассуждениями, Толстой обильно вводит образные иллюстрации. В народных рассказах эти иллюстрации обособляются в самостоятельные тексты, построенные, в большинстве своем, по модели притчи. Притча привлекла Толстого способностью сопрягать земное и трансцендентное, что давало возможность понять универсальные законы не как далекие абстракции, а увидеть их проекцию в обыденной жизни. Кроме того, ряд особенностей притчи - дедуктивность, обобщенность, универсализм – позволяло ей, не теряя образной выразительности, выполнять «трактатные» задачи: разъяснять основы религиозно-нравственной доктрины Толстого. Формы художественного преломления этих особенностей прослеживаются на примере рассказов «Крестник», «Где любовь, там и Бог», «Два старика», «Чем люди живы», «Вражье лепко, а Божье крепко», «Свечка».

Дедуктивная установка обуславливает рамочную композицию произведений, когда в начальных элементах текста (названии, эпиграфе, экспозиции и др.) содержится определенный религиозно-нравственный тезис, который затем подвергается сюжетной проверке и в той или иной форме повторяется в финале. Обобщенно-универсальный характер сюжетные события получают благодаря соответствующему стилю, а также при помощи поэтики чудесного. Чуждый буквального понимания религиозных чудес, Толстой в народных рассказах наделяет их сугубо знаковой функцией: чудо призвано маркировать проявление сакрального в повседневной жизни (чудесное явление Елисея возле гроба Господня, нимбообразное сияние вокруг его головы («Два старика»), негаснущая свеча праведника Михея («Свечка») и т.п.). Кроме того, трансцендентная природа персонажа мотивирует его способность к абсолютному видению (гиперзрению), благодаря чему он может выполнять функции идеального интерпретатора и эксперта, обнаруживающего скрытую за внешними формами сущность явлений («Крестник», «Чем люди живы»). Привычные, малозначимые для обыденного сознания поступки персонаж-интерпретатор рассматривает на уровне трансцендентной этики, признающей только две категории: Добро и Зло. При таком подходе нет и не может быть ничего этически- и религиозно-нейтрального: все явления подвергаются жесткой бинарной классификации, подпадая под одну из указанных категорий – происходит своего рода сакральное «перекодирование» профанной версии поступка.

Народные рассказы явились переходной формой от трактатов к повестям и роману Толстого. В рассказах писатель искал и апробировал пути сопряжения синтетического и аналитического начал, имманентной жизненной эмпирии и трансцендентных законов бытия. Анализ народных рассказов позволил выявить ряд приемов поэтики, выработанных в процессе этого поиска и нашедших латентное воплощение в других текстах писателя. Помимо уже отмеченной исследователями дедуктивной заданности, в произведениях позднего Толстого удается обнаружить редуцированные формы религиозной мистики, которая вводится при помощи мотивов сна, видения, бреда или проявляется на уровне стиля (сакрально-инфернальная символика). Функцию сакральной интерпретации выполняет ребенок, старик, юродивый либо другой герой в момент религиозного прозрения, наконец, ее активным носителем является сам автор. Эффект гиперзрения достигается также благодаря характерной для Толстого трансцендентной композиции (термин А.А. Реформатского8) со свойственными ей анахронизмом и дискретностью, которые предполагают свободное перемещение повествователя из одной пространственно-временной точки в другую и одномоментное сближение событий, принадлежащих разным хронотопам. Благодаря такой композиции описываемые явления как бы изымаются из эмпирической реальности и рассматриваются в контексте заданного писателем концептуального поля. Обрамление текста религиозно-нравственными истинами создает представление об их вечности и неизменности, придает произведению эффект логической завершенности, «доказанности» изначального тезиса.

Третья глава «Модель мира позднего Л.Н. Толстого (роман «Воскресение»)» включает в себя 3 раздела: «Мотив дверей», «Мотив окна» и «Мотив пути». К моменту анализа романа «Воскресение», мы накопили достаточное количество данных как о структурных закономерностях толстовской модели мира, так и об основных приемах ее образного воплощения. Это вооружило нас своего рода «ключом» к исследованию романа, позволило двигаться уже не от текста к модели, как в предыдущих главах, а от модели к тексту.

Из двух типов выделяемых Ю.М. Лотманом культурных моделей - структурной (носителем которой в художественном произведении является дом) и динамической (реализуемой в мотиве пути) - для позднего Толстого наиболее актуальна вторая. Писателя интересует не столько само мироустройство (заведомо порочное), сколько возможность его преодоления. Дом либо не находит развернутого воплощения в текстах позднего Толстого, либо, в отличие от традиционных представлений, имеет негативную семантику. Сами конституирующие признаки дома, противопоставляющие его внешнему миру - локализованность, закрытость, упорядоченность, известность – подвергаются у Толстого ценностному переосмыслению, воспринимаются как проявление дурной ограниченности, как знаки исчерпавшего себя автоматизированного существования, недоступного для обновляющих влияний извне. Чрезвычайно продуктивным становится образ антидома – дурного места, неблагоприятного и даже гибельного (тюрьма, тесная темная комната, горящее здание и т.д.), по отношению к которому возможна только одна форма активности: поиск выхода. В связи с этим особую актуальность приобретает у Толстого такие элементы дома, как его границы, посредством которых осуществляется визуальный (окно) или реальный (дверь) выход во внешнее пространство. Пересечение границы становится точкой отсчета или вехой очередного этапа пути, который является центральной темой позднего Толстого, задает сюжет и пафос большинства его произведений, определяет систему образов и мотивов.

Мотив дверей у позднего Толстого тесно связан с мотивом поиска выхода, прозвучавшего еще в «Исповеди» и повторенного в других трактатах. Г.Я. Галаган, рассматривая в указанной монографии семантический диапазон мотива дверей в романе «Война и мир», отмечает его тяготение к новозаветному символу «двери жизни». Так, в сновидении умирающего князя Андрея появляется дверь, отделяющая жизнь от смерти. Наблюдения над поэтикой позднего Толстого позволило нам выявить существенные изменения, которые претерпевает данный мотив по сравнению с допереломным творчеством. Перед Болконским стоит «вопрос о затворенной двери», так как сам он находится по эту сторону жизни и стремится не допустить вторжения смерти. У позднего Толстого ситуация коренным образом меняется: весь непрозревший мир представляется ему погруженным в небытие (оказывается по другую сторону «дверей жизни»), поэтому актуальным теперь становится «вопрос об отворенной двери». Единственной дверью, способной вывести к истинной жизни является, по Толстому, учение Христа. «Я дверь, - говорит Христос в толстовском переводе Евангелия. - Если кто через меня войдет, то уцелеет». Все остальные двери, предлагаемые миром, представляют собой ложные выходы, ведущие в тупик, в дурное, гибельное место. В романе «Воскресение» это двери тюрем, государственных учреждений, светских гостиных и т.д. Лязг тюремных засовов, прозвучавший на первой странице романа, рефреном повторяется на всем его протяжении, сопровождая сгущающуюся атмосферу распада и тления. Последняя упомянутая в романе дверь оказывается дверью в покойницкую, и вошедшему в нее Нехлюдову кажется, что «ничего нет, кроме смерти» - так подводится итог попыткам героя найти выход, оставаясь в пределах мира сущего. Только в заключительной главе, постигнув истинный смысл евангельских заповедей (т.е. истолковав их в духе толстовского учения), герой находит, наконец, «двери жизни».

Pages:     | 1 || 3 |






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»