WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

загрузка...
   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 7 |

Поздневизантийская традиция, при всем стремлении к максимальному насыщению церковной декорации литургическим смыслом, практически не создавала таких программ, которые в чистом виде соответствовал бы ходу годового богослужебного круга. Основным ядром, компромиссно сочетающим в себе принцип историко-хронологического (соответствующего течению земной жизни Христа) следования евангельских событий с богослужебно-хронологическим, объединяющим подвижную и неподвижную части годового и дневного литургического круга богослужений, почти неизменно оставались сцены Двунадесятых праздников, последовательность и группировка которых могла варьироваться в зависимости от особенностей архитектуры и локализации в храмовом пространстве широко распространившихся в этот период дополнительных евангельских циклов («Чудес», «Исцелений», «Страстей»), сцен протоевангельского цикла, Акафиста Богоматери и др.: мастера палеологовской эпохи свободно владели арсеналом послеиконоборческого живописного наследия и гибко и функционально строили свои программы. В этом отношении ансамбль стенописи церкви Феодора Стратилата явил собой типичный для своего времени и вместе с тем своеобразный памятник, отличающийся оригинальной пространственной организацией иконографической программы.

В XIII–XIV вв. становится все более очевидной тенденция к выделению евангельских событий, организованных с ориентацией на подвижную часть богослужебного календаря, т.е. к обособлению событий, организованных вокруг празднования главного дня литургического года – Пасхи, и связанных с последованием служб Пятидесятницы (вима храма Архангела Михаила в Фари на острове Родос, Св. Троицы в Сопочанах, свод нартекса церкви Успения в Оксилитосе на Эвбее, восточная стена северного рукава собора Снетогорского монастыря в Пскове, наос кафоликона монастыря Хиландар). Однако лишь в церкви Феодора Стратилата иллюстрация этих событий впервые образовала самостоятельный тематический блок, занимая при этом исключительное по значимости место в системе храмовой декорации. Верхние части восточного рукава, включая полукружие апсиды, были целиком отведены изображению событий, приходящихся на страстную седмицу и дни от Пасхи от Сошествия Святого Духа - в соответствии с последованием богослужений по Цветной Триоди. При этом серия эпизодов, иллюстрирующих Страсти Господни, связанная с чтениями Евангелий на службе Великого Четверга, развернута в полукружии апсиды и на примыкающих к нему участках стен. Тем самым, события, связанные между собой логикой повествования о последних днях земной жизни Христа и Его явлениях по воскресении, оказались выделенными в самостоятельный цикл.

Включая нарративную серию сцен Страстей Господних в устоявшуюся систему догматических образов алтарной апсиды, авторы феодоровской росписи пошли дальше своих предшественников и современников, непосредственно соотнеся с совершающимся в алтаре таинством подробную картину страданий Христа - как эквивалент единого образа евхаристической жертвы, понимаемой не только как распятое тело Сына Божия, но и, шире, как предшествующие распятию Его страдания, претерпеваемые добровольно и потому также жертвенные. С сакральным значением алтарного пространства обусловлено и непривычное на первый взгляд направление прочтения Страстного цикла – справа налево, - в соответствии с принятым в литургической практике направлением движения вокруг престола.

Симптоматично, что, помимо Страстей, другие традиционные для палеологовских храмовых программ христологические циклы – Исцелений и Чудес – практически не нашли места в этом ансамбле: единственные имеющие к ним отношение сцены – «Исцеление слепого» и «Исцеление у источника Вифезда» – между собой непосредственно не связаны и не составляют единой серии. Эта особенность феодоровской декорации имеет, несомненно, программный характер и отражает некую духовную тенденцию своего времени, которая прослеживается и в других ансамблях второй половины XIV в. (например, в росписи Ивановской церкви в Болгарии и Перивлепты в Мистре).

Как подобие добровольных страданий Христа трактуются и житийные сцены двух Феодоров. Фигуры самих святых ратников на северной стене, по-видимому, не случайно оказываются расположенными строго напротив Креста Господня (композиция «Константин и Елена» на южной стене), являя тем самым образ прославляемых воинов-мучеников, стойких в вере, сопричастных Христу через подражание Его добровольным страданиям. В то же время их размещение непосредственно под сценами триумфа Спасителя (под «Воскресением» и «Вознесением») было призвано акцентировать идею торжества подвига святых, одержанного не физической мощью, но, как и победа Христа, силой духа, исполненного смирения и любви.

Если цикл Страстей Господних – явление распространенное для византийской храмовой декорации, ставшее типичным в палеологовский период, то та часть росписи, которая представлена в верхних регистрах восточного рукава – сцены, иллюстрирующие евангельские события в соответствии с празднованиями пятидесятидневного периода по Пасхе, образующие цикл Пентикостариона (Пятидесятницы) – задолго предвосхищает появление такого рода элементов программ стенописи и в столь развитом виде в византийском искусстве наблюдается впервые.

Помимо размещенного в восточном рукаве комплекса сцен, связываемых со службами Цветной Триоди, в декорации наоса выделяется специфическая последовательность и других тематических блоков, замыкающихся в определенных архитектурных рамках и имеющих самоценный характер. Так, южный рукав креста включал сцены, группировавшиеся вокруг темы Прославления Креста и связываемые с богослужениями Великого Пятка; северный – Великой Субботы. Тема прославления Богородицы, совершившей путь соединения человека с Богом и ставшей Храмом Премудрости, преимущественно развивается в декорации размещенного на хорах Покровского придела. Эта тема, получившая в искусстве XIV в. новую актуальность, раскрывается в данном случае в образах, переданных не языком ветхозаветных прообразовательных символов, тяготеющим к «эллинским» аллегориям, как это было принято в ансамблях первой половины – середины XIV в., но, скорее, в образах ассоциативно-созерцательных, сокровенно-тонких и вместе с тем более многоплановых. При этом тема прославления Богородицы, как и тема Божественной славы, сопряжена с образами аскетов и воинов: в композиции «Покров» фигура Марии-Девы уподоблена столпникам; Её как олицетворение Дома Премудрости созерцает Андрей Юродивый и как образ «Взбранной воеводы» воспевают сами воины-мученики, представленные в этой композиции в одной группе с Романом-гимнографом. В то же время в богородичной тематике феодоровских росписей нашли отражение и образы, связанные с актуализованной в период Палеологов темой генеалогии Христа.

Примечательно, что тематические блоки феодоровской декорации связаны между собой не только на основе взаимодополнения, но и по принципу взаимопроникновения. Так, например, некоторые сцены размещенного на хорах вполне самостоятельного Богородичного цикла («Рождество Богоматери», «Введение во храм») одновременно прочитываются как часть цикла двунадесятых праздников, другие же («Обручение Марии») проникают в пространство наоса в связи с темой прославления Креста. Подобным же образом отдельные события Пятидесятницы выделяются из пространства восточного рукава, где локализован этот цикл, и фигурируют в наосе уже среди великих праздников; нарративная же серия Страстей Господних, предваряющих цикл Пятидесятницы, ответвляется от него, становясь частью догматической декорации алтаря, чтобы затем, сохраняя хронологическую последовательность евангельских событий, вновь пересечься с последованием сцен Пятидесятницы (неделя Жен мироносиц). В основе организации этой системы лежит совмещение двух принципов объединения изображений – «анагогического», связанного с догматическим толкованием сцен, и календарно-литургического, выявленных Л.И. Лифшицем в процессе изучения системы росписей собора Снетогорского монастыря.

В составе феодоровских росписей нет конкретной сцены «Страшного судилища Христова», как не было её и в других новгородских храмах этого времени. Тем не менее, тема Второго пришествия, ожидаемого с надеждой на грядущее спасение праведных, пронизывает ансамбль на всех уровнях через неоднократно повторяющийся мотив Десницы Господней: её изображение в купольном образе Пантократора осеняет пространство храма, ею же изводится из ада ветхий Адам, и этот же мотив находит логическое завершение в композиции «Души праведных в руце Божией» в замке арки под хорами.

Знаменательно для времени исполнения феодоровской росписи появление в ней чисто «русского» элемента программы – изображения благоверных князей Владимира, Бориса и Глеба, что для Руси в эпоху консолидации всех сил в борьбе с татарами имело особое значение и может восприниматься как свидетельство растущего национального самосознания. Эта часть декорации представляется отголоском тех устремлений, которыми руководствовался Сергий Радонежский в борьбе за независимость Руси от татар.

Некоторые особенности программы росписи дают основания предполагать знакомство её авторов с практикой иерусалимского устава, который к тому времени прочно вошел в богослужебный обиход на Афоне, в Константинополе, распространился в землях южных славян, но лишь начал внедряться в Москве и, вероятно, еще долго не использовался в Новгороде. Как известно, Страстная и Пасхальная седмицы в Сионской церкви были непрерывным двухнедельным торжественным богослужением, в течение которого патриарх и клир обходили священные места Иерусалима, связанные с самыми важными событиями жизни Христа, и поклонялись реликвиям Страстей Христовых. Кроме того, традиция связала события Тайной вечери, Омовения ног, Отослания апостолов на проповедь, Уверения Фомы, Сошествия Святого Духа на апостолов и Успения Богоматери с Сионской горницей, поэтому закономерно, что в Сионском храме на выделенных местах были помещены изображения именно этих событий. Особое значение Страстной и Пасхальной седмиц, обычай выносить святое Древо креста для целования верующим в Великую пятницу, а также практика всенощных бдений в Святогробском богослужении нашли отражение в Иерусалимском типиконе, что в значительной степени определило редакцию иконографических программ палеологовского периода и, как кажется, нашло своеобразное преломление и в феодоровской росписи, с её выраженной святогробской тематикой в алтарной декорации (цикл Страстей Христовых, посмертных явлений Христа, сцены в виме, связанные с темой Сионской горницы). Думается, что этими же особенностями регламентации всенощных бдений на особые памятные дни обусловлено и первое в таком объеме выделение специфической серии сцен цикла Пятидесятницы в восточном рукаве, пасхального цикла Великой субботы в северном и комплекса сцен, связанных с темой прославления Креста, – в южном. Разумеется, общий характер программы феодоровских росписей, составленной, несомненно, греческим живописцем, несет прежде всего отпечаток богослужебной практики, бытовавшей в Византии, и, скорее всего, не отражает еще весьма прочной местной традиции с её верностью Студийскому уставу в монастырях и преобладающими элементами устава Великой церкви в соборных богослужениях. Но не исключено, что в этот период какие-то новые веяния стали проникать через паломников и приезжих греческих живописцев и в Новгород, исподволь подготавливая почву для грядущих реформ богослужения.

Варианты аналогичной феодоровской росписи организации храмовой декорации, построенные по принципу выделения в различных ветвях наоса отдельных тематических блоков, обусловленных догматическим толкованием отдельных сцен календарно-литургического цикла, встречаются в столь ярко выраженном виде нечасто. Один из примеров – роспись Рождественского собора Снетогорского монастыря, где тема созидания церкви, прослеживаемая в стенописи северного и южного рукавов, переплетается с рождественским циклом и темой Акафиста. В позднепалеологовском искусстве известны и другие примеры сходного принципа организации различных частей программы. Его придерживались, например, живописцы Волотовской церкви (с которой программа феодоровской росписи имеет несомненное родство), о чем свидетельствует утонченная продуманность и вместе с тем ясная логика распределения в пространстве наоса циклов двунадесятых праздников, христологического и богородичного. Элементы такого построения программы встречаются в росписи церкви Рождества Христова на Красном поле, церкви Преображения в Цаленджихе. Этому типу храмовых программ принадлежало будущее: отдельные его элементы сохраняют фрагменты росписей собора на Городке в Звенигороде и Успенского собора во Владимире. Отголоски декорации первоначального (1405 г.) храма, вероятно, дошедшие через росписи 1547–1551 гг., содержит и позднейшая живопись московского Благовещенского собора, где, подобно феодоровской стенописи, в алтаре размещены циклы, связанные с наиболее важной и торжественной частью годового литургического цикла – службами Страстной недели и Пятидесятницы, на склоне северного свода под хорами – «Сорок мучеников Севастийских», а на западных столбах – образы равноапостольных Константина и Елены в пандан благоверным российским князьям Владимиру и Ольге. Не исключено, что такого же рода воспоминания содержала и декорация Архангельского собора Чудова монастыря, со сценами Страстей Христовых в алтаре. Однако едва ли можно назвать еще один ансамбль позднепалеологовского периода, который демонстрировал бы столь изощренную систему смысловых взаимосвязей и столь смелые и новаторские ходы в тематическом распределении сюжетов, как декорация церкви Феодора Стратилата на Ручью.

Некоторые элементы идейной программы, совпадающие с актуальными для своего времени тенденциями богословской мысли, рассмотрены в параграфе «Программа росписи в контексте исихастской мысли позднепалеолговской эпохи». В этом отношении знаменательно включение в роспись купола Феодоровской церкви образов пророков-боговидцев Моисея, Илии и Исаии – как свидетельство возможности созерцания смертными Фаворского света и через него преображения, обожения человеческой плоти. Не менее симптоматично и размещение среди них Иоанна Предтечи, чей образ фигурирует в составе купольных росписей не ранее середины XIV в. как образец монаха-исихаста, свершающего непрестанную молитву. Кульминация этого безмолвного жития, как показывает в своей проповеди Григорий Палама, - и есть лицезрение божественного света, который осиял Иоанна на Иордане, к чему, как известно, стремились приверженцы «умного делания».

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 7 |






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»