WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

загрузка...
   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 7 |

Описание острова Патмос, присутствующее в стихотворении Н.С. Гумилева «На острове», приближается к паломническому осмыслению историко-культурного и религиозного значения места, где был создан Апокалипсис. В строфах «Над этим островом какие выси, / Какой туман! / И Апокалипсис здесь был написан / И умер Пан! / А есть другие: с пальмами, с лугами, / Где весел жнец / И где позванивают бубенцами / Стада овец» [3, 47] культурологически и философски связываются книга Откровения св. Иоанна Богослова, повествующая о конце христианского мира, Страшном Суде и втором пришествии Христа, и легенды о смерти Пана, относящиеся к концу мира языческого. В тоже время для стихотворения «На острове» характерная «географическая контаминация»: поэт соединяет острова Патмос и Паксос (Палодес). Остров Патмос, упоминаемый в кн. Откровения Иоанна Богослова (Откр. 1, 9), не имеет никакого отношения к легендам о смерти Пана. Эти легенды связаны с островом Паксос (Палодес). Однако в христианской традиции упомянутый выше эпизод связывается с рождением Христа и гибелью языческого мира, поэтому «сопряжение книги упоминания о кн. Откровения, повествующей о конце нашего мира, и легенды о смерти Пана – мира языческого – в тексте Гумилева логически оправдано» [3, 318].

Иерусалим представлен в произведениях Н.С. Гумилева как цель и итог земных странствий – «Иерусалим пилигримов» («Да, ты в моей беспокойной судьбе – / Иерусалим пилигримов, / Надо бы мне говорить о тебе / На языке серафимов» – 3, 112). В произведениях Гумилева присутствует и образ «горнего Иерусалима» – небесного града, отражением которого является земной Иерусалим («Стыдимся мы входить слепыми / В сияющий Иерусалим» – [4, 75]). В стихотворении «Память» лирический герой предвидит дни, «когда взойдут, ясны / Стены Нового Иерусалима / На полях моей родной страны» [4, 92]. Новый Иерусалим в стихотворении «Память» – это символический образ Царства Божия, которое наступит после Страшного Суда и Светопреставления, на Новой земле. У Гумилева этой Новой землей названы поля родной страны поэта – России.

Родос – остров в Эгейском море, у юго-западного побережья Турции, где обосновались члены военно-монашеского ордена иоаннитов (другое название – госпитальеры, родосские рыцари), представлен у Гумилева как некий идеал, который нужно отвоевать «у веков, у пространств, у природы». «Мы идем сквозь туманные годы, / Смутно чувствуя веянье роз, / У веков, у пространств, у природы / Отвоевывать древний Родос» [2, 102]. Родос изображен в одноименном стихотворении Гумилева как святое место, охраняемое «Небесной Невестой», Девой Марией: «Но в долинах старинных поместий, / Посреди кипарисов и роз, / Говорить о Небесной Невесте, / Охраняющей нежный Родос!» [2, 102]. И Патмос, и Родос в сакральной географии Гумилева заключают в себе символику и образность «золотых островов» («островов Совершенного Счастья»).

Маршруты паломнических странствий, упомянутые в средневековых «Хождениях в Святую землю», и маршруты гумилевской сакральной географии во многом совпадают. Однако в произведениях Гумилева читателям предлагаются не сжатые путевые комментарии паломника, а пространные и художественно разработанные сюжеты. В произведениях Гумилева поэт – это не только географ, мореплаватель и землепроходец, но и «странник духа», искатель Абсолюта.

Во второй главе диссертации «Историко-культурное пространство Европы в художественном мире Н.С. Гумилева» подчеркивается, что пространство Европы представлено в гумилевской сакральной географии такими культуронимами, как Ирландия, Франция и др. Доказывается, что поэт видел в Ирландии страну друидов – древних кельтских жрецов-поэтов. Н.С. Гумилев не только увлекался кельтской культурой и историей друидизма, но и усматривал в друидах «идеальных поэтов», способных стать наставниками «свободных народов». Так, в стихотворении «Канцона» поэт писал: «Земля забудет обиды / Всех воинов, всех купцов, / И будут, как встарь, друиды / Учить с зеленых холмов, / И будут, как встарь, поэты / Вести сердца к высоте, / Как ангел водит кометы / К неведомой им мете» [3, 175].

В этой главе диссертационного исследования рассматриваются причины обостренного интереса русского поэта к древней кельтской культуре Ирландии, анализируются «творческие плоды» этого интереса – в частности, драматическая поэма «Гондла». Деятели «кельтского возрождения» начала ХХ ст., такие как У.-Б. Йейтс, Дж. Рассел и другие, видели в Ирландии «страну друидов, снов и струн» воскрешали в воображении читателей друидическое прошлое этой страны, кельтские культурные традиции. Гумилев обращался к кельтскому прошлому Ирландии в контексте своих «поэтократических» идей – представлений о высокой роли поэзии и поэтов в жизни народов и государств.

«Зеленый Эрин» в текстах поэта предстает как часть пространства Севера, духовный центр кельтского мира. От стихотворения «Оссиан» (1905) до неоконченной пьесы «Красота Морни» (1920) культуроним Ирландия неизменно присутствовал в творчестве Гумилева. В стихотворении «Оссиан» изображены «суровые и гневные» герои древней Ирландии – Кухулин и Фингал («По небу бродили свинцовые, тяжкие тучи, / Меж них багровела луна, как смертельная рана. / Зеленого Эрина воин, Кухулин могучий / Упал под мечом короля океана, Сварана» – 1, 40). Это стихотворение являлось своеобразным откликом на перевод поэм Оссиана, выполненный Е.В. Балобановой в 1890 г.41. Макферсон называет войско Кухулина «зеленого Эрина воинами», а Фингала – «королем пустынь». У Гумилева Фингал назван «владыкой пустыни» («И встретил Сваран исступленный, в грозе ликованья, / Героя героев, владыку пустыни, Фингала» – [1, 40]). В «Оссиане» Ирландия – «зеленый Эрин» – это, прежде всего, родина «суровых и гневных героев», страна, символизирующая мужество и воинскую доблесть.

Наиболее яркое воплощение культуроним Ирландия получил в драматической поэме «Гондла». В «Гондле» Ирландия – это блаженная страна, райский уголок вечной молодости и счастья. «… Родина наша не эта / Ненавистная сердцу тюрьма, / А страна, где зеленое лето / Никогда не сменяет зима», – говорит об Ирландии Лера-Лаик [5, 108]. Драматическая поэма «Гондла» стала продолжением кельтской темы, важной для творчества Гумилева. К кельтской теме относятся образы и мотивы, навеянные ирландскими и исландскими сагами, «артуровским» эпосом, «Оссианом» Д. Макферсона и играющие важную роль в стихотворениях из сборников «Путь конквистадоров», «Романтические цветы», «Жемчуга», в поздних стихотворениях «Лес», «Дева-Птица» и в неоконченной драме «Красота Морни». В «Красоте Морни» упоминается мудрость кельтских жрецов-друидов, которая «питает нас в этом страшном мире, где каждый шаг грозит гибелью, каждое движение – несчастием» и, в тоже время, «как сорная трава, растет из славных могил» [5, 306].

По свидетельству самого Гумилева, в «основание» пьесы «Гондла» положен цикл кельтских легенд, которые приведены французским исследователем Арбуа де Жубанвиллем в его «Истории кельтской литературы»42. В одной из этих легенд говорится о горбатом принце Гондле или Кондле, жившем во втором веке от Рождества Христова в Ирландии, о его несчастьях и отъезде на Острова Блаженства в таинственной стеклянной ладье. Гумилев писал в «Заметках о Гондле», что легенда, изложенная Жубанвиллем, была им изменена и переработана за счет введения «параллельных мотивов», собранных в книге «Древнесеверные саги и песни скальдов в переводах русских писателей» (СПб.: Серия «Русская классная библиотека». Сер. 2. Вып. 25, 1903).

В контексте русского восприятия кельтской (ирландской) культуры и «кельтского возрождения» начала ХХ века рассматривали драматическую поэму «Гондла» как современники поэта (Н. Оцуп, П. Медведев), так и позднейшие исследователи (М. Баскер, Ю.В. Зобнин, Д. Рейфилд). Д. Рейфилд рассматривал пьесу в контексте русского восприятия кельтской культуры. Как утверждал исследователь, к началу ХХ века русские поэты и деятели культуры стали откликаться на кельтские мотивы и настроения и даже отождествляли кельтский дух со славянским. «Обе нации жили за счет интуиции и племенных обычаев; обе находились под угрозой беспощадного рационалистического мировоззрения и организации латинских и германских культур»43, – утверждает Рейфилд. Исследователь называет драматическую поэму «истолкованием двух миров, поэзии и реальной действительности, на фоне норманнской победы над кельтскими обитателями Исландии»44. Интерес к друидизму и кельтской культуре Ирландии сближал Гумилева с «отцом» «кельтского возрождения», ирландским поэтом-символистом У.Б. Йейтсом.

Во второй главе диссертационного исследования рассматриваются парижские маршруты Н. Гумилева 1907-1908 и 1917 гг. в контексте интереса поэта к эстетике и культуре средневековой Франции. Подчеркивается, что средневековую эстетику Гумилев воспринимал и изучал как непосредственно (сквозь призму французских рыцарских романов и хроник XII-XIII ст.), так и косвенно – через образность и символику произведений французских художников-модернистов на средневековые сюжеты. Культуронимы Ирландия и Франция рассматриваются им в контексте «кельтского возрождения» начала ХХ века.

Франция сыграла поистине судьбоносную роль в жизни и творчестве Гумилева. В биографическом плане пребывание поэта во Франции может сравниться по яркости и насыщенности только с абиссинскими путешествиями. Изучение средневековых французских хроник и рыцарских романов помогло Гумилеву проникнуть в пространство средневекового французского искусства, воссоздать знаковые элементы этого пространства в своем творчестве. Так, например, райские деревья в рассказе «Золотой рыцарь» утопают в синем сиянии, тогда как «синее свечение» готических витражей символизировало в средневековой Европе свет высокой духовности. Средневековые витражи создавались с учетом трех основных цветов – синего, красного и фиолетового.

Гумилевский интерес к средневековым хроникам и рыцарским романам предполагал увлечение легендой о чаше Грааль в интерпретации Кретьена де Труа и Робера де Борона. Для Гумилева было особенно привлекательным видение кельтских стран как владений Грааля, земель, освященных присутствием в них христианских реликвий. Так, например, в стихотворении «Я откинул докучную маску...» фигурирует чаша Грааль: «Я хотел бы бродить по селеньям, / Уходить в неизвестную даль, / Приближаясь к далеким владеньям, / Зачарованной чаши Грааль" [1, 91].

В 1907-1908 гг., а затем спустя десять лет, в 1917-1918 гг., поэт постигал «парижский текст», оказавший несомненное влияние на его видение России. В поэзии Гумилева Россия неразрывно связана с Францией, их судьбы удивительным образом сплетены. В стихотворении «Франции» читаем: «Франция, на лик твой просветленный / Я еще, еще раз обернусь / И как в омут погружусь бездонный, / В дикую мою родную Русь» [3, 192]. Постигая «чужое небо», иные культуры и страны, интерпретируя в своей поэтической географии самые разные культуронимы, поэт неотвратимо приближался к постижению «золотого сердца России».

Третья глава диссертации «Многоликая Африка: африканский континент в сакральной географии Н.С. Гумилева» посвящена интерпретации «многоликой Африки» в творчестве поэта. В частности, рассматривается значение культуронима Египет в «сакральной географии» Гумилева. Подчеркивается, что в творчестве Гумилева тема Египта распадается на два периода: имеется ввиду книжное знакомство поэта с культурой Египта, ознаменовавшееся выходом журнала «Сириус» и появлением на его страницах неоконченного прозаического произведения «Вверх по Нилу» («Листы из дневника»), и знакомство реальное, связанное с гумилевскими поездками в Египет, датировка первой из которых является дискуссионной (1907 или 1908 г.г.). В этой главе диссертационного исследования рассматриваются египетские паломнические маршруты, характерные для православной духовности и присутствующие в поэзии и прозе Гумилева: путешествие к «сикоморе Богородицы», паломничество по маршруту, связанному с бегством Святого Семейства в Египет.

Сикомора, в тени которой отдыхало Святое Семейство во время бегства в Египет, это вполне реальная, а не легендарная точка египетского маршрута паломников-христиан. Священную сикомору Богоматери показывали паломникам-христианам в Гелиополе. Так, Е.Э. Картавцов45 вспоминал, что это было уже не то самое дерево, но, согласно преданию, от того же самого корня. А. С. Норов в своих «Путешествиях по Египту и Нубии» (Санкт-Петербург, 1840) писал, что Священная сикимора Богоматери находилась в саду, в стороне от дороги, на территории коптского монастыря, в Гелиополе, тогда и ныне – Эль-Матарии, пригороде Каира.

При изучении первого, книжного знакомства поэта с культурой Египта следует, прежде всего, обратить внимание на египетское название журнала «Сириус» («Звезда Нила»). В «Истории неба» К. Фламмариона указано следующее: «Тесная связь между появлением этой звезды (Сириуса – Е.Р.) и разлитием Нила заставила народ еще чаще называть ее Звездой Нила или просто Нилом, – по египетски и по-еврейски – Сихор, по-гречески, по-латыни Sirius”46. Верховья Нила, египетский бассейн которого манил к себе исследователей и поэтов, располагаются на территории современных Судана и Эфиопии (гумилевской Абиссинии). В верховьях Нила находится таинственная страна «короля-волхва Бальтазара», упомянутая в рассказе («Один нищий дервиш рассказал мне, что в тропических лесах еще могуче племя мудрых эфиопов под властью потомка короля-волхва Бальтазара» – [6, 20]).

Культуроним Египет в текстах Гумилева подается и через образ “преступной, но пленительной царицы”, как, например, в стихотворении “Гиена” (1907): «Над тростником медлительного Нила, // Где носятся лишь бабочки да птицы, // Скрывается забытая могила // Преступной, но пленительной царицы» [1, 133]. Царица из стихотворения «Гиена» отождествляется некоторыми исследователями, к примеру, В.С.Баевским, с Клеопатрой. Образ «преступной, но пленительной царицы» – ключевой для творчества Гумилева – не исчерпывается версией В.С.Баевского. Царица, подобная крадущейся из пещеры гиене («Она была такою же гиеной, // Она, как я, любила запах крови» – [1, 133]), напоминает о девушке с головой гиены из стихотворения «Ужас» («Я встретил голову гиены // На стройных девичьих плечах» – [1, 149]).

В стихотворении «Ужас» девушка с головой гиены предстает перед лирическим героем в «тени столпившихся колонн», окруженная статуями из ниш. Архитектурный фон, на котором происходит встреча героя с инфернальной героиней «Ужаса» («лес столпившихся колонн»), – египетский. Гигантские колонны древнеегипетских храмов (Карнак) располагались по квадратно-гнездовой схеме и действительно представляли собой «лес столпившихся колонн».

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 7 |






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»