WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

загрузка...
   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |

В синтагмах другого типа признаки конкретизированы за счет усиления отдельных «предметных» сем. Так, в сочетании с существительными, обозначающими артефакты, анатомические органы, физические или физиологические явления, прилагательные выражают не только предметное отношение, но и указывают на эмпирические свойства характеризуемого предмета: солдатский мундир [IX, 127], княжеское одеяние, мужеское одеяние [VI, 244], немецкое платье [VI, 342], женские руки [VIII, 171], конское мясо [VI, 27], зверские кожи [VI, 234], скотский рев [VII, 396]. Интересны метонимические обозначения признака в словосочетаниях охотнической шум [VIII, 61] (звуки охотничьего рога), воинский звук [VIII, 546] (гром орудий). Но когда подобные существительные употребляются в абстрактно-символическом значении, эмпирический компонент редуцируется, будучи нерелевантным; актуальными оказываются теперь «рациональные» признаки (термин, происходящий от лат. ratio, заимствован нами у А.Н. Шрамма): «Высокой крови царской дщерь» [VIII, 50], «Россию взять в свое повелительство есть дело и мужескому сердцу страшное» [VIII, 243] (о восшествии на престол Елизаветы Петровны). В данных примерах относительное значение прилагательных осложняется качественными семами: в первом случае - семой «благородный»; во втором – семой «храбрый».

В словосочетаниях, обозначающих видовые понятия филологии, прилагательные выражают конкретизированные «рациональные» признаки: [Ломоносов] сочинил две героические песни о делах Петра Великого» [X, 400]; «Стихотворные дружеские письма сего стиля больше должны держаться» [VII, 589]; «Гомер писал героическую поэму, а Демосфен и Цицерон упражнялись больше в гражданском красноречии, а особливо в судебном» [VII, 205]. Весьма примечателен в этом плане метонимический сдвиг в прилагательном героический в следующем речевом отрезке: «Российский наш язык не токмо бодростью и героическим звоном греческому, латинскому и немецкому не уступает, но и подобную оным версификацию иметь может» [VII, 13].

В приведенных словосочетаниях наблюдается значительный отрыв семантики прилагательных от денотата исходных существительных – друг, герой, гражданин. Сема одушевленности в таких случаях отходит на задний план, а в некоторых случаях вообще нейтрализуется, как это произошло, например, в терминах мужеская рифма, женская рифма [VII, 16]. Данные термины были заимствованы русскими филологами из французской поэтики; очевидно, что в восприятии М.В. Ломоносова прилагательные в этих терминах четко мотивировались представлением о морфологических и акцентологических показателях категории рода во французском языке. В восприятии современного носителя русского языка прилагательные мужской и женский в рассматриваемых терминах ассоциируются с морфологическими и акцентологическими характеристиками ряда русских существительных, противопоставляемых друг другу по обозначению биологического пола. В результате метонимического переосмысления исходного значения «относящийся к особям мужского (женского) пола», семы «одушевленность», «лицо», «пол» в подобных словоупотреблениях полностью редуцированы.

К этому же типу семантических модификаций мы относим речевые смыслы прилагательных, указывающих на отношение к тому или иному национальному языку. Генетически данные единицы производны от этнонимов, поэтому номинации типа российский язык, немецкий язык могут быть преобразованы в конструкции язык россов (россиян), язык немцев и т.д. В то же время в сочетаниях российская грамматика, глаголы российские, российский перевод, штиль российский и т.п. адъективы указывают на отношение к языку, а не к народу. Интересный образец подобного эллиптического употребления находим в следующем высказывании: «Коль много мы от переводу ветхого и нового завета, поучений отеческих, духовных песен Дамаскиновых и других творцов канонов видим в славенском языке греческого изобилия и оттуду умножаем довольство российского слова, которое и собственным своим достатком велико и к приятию греческих красот посредством словенского сродно» [VII, 400].

Подобные единицы выражают отношение не к роду лиц, а к тому или иному филологическому понятию. Смена денотатов «предметной части» адъективов дает нам право констатировать факты семантической деривации, то есть образование новых лексических единиц – прилагательных с относительным значением.

Прагматический фактор – переживания Ломоносова по поводу «академических непорядков», неприязнь к членам Канцелярии, пиетет по отношению к профессорскому званию – может привносить в речевой смысл анализируемых адъективов индивидуально-авторскую коннотацию. Появление окказиональных оценочных сем усиливает представление о типичности, своеобразии предметного отношения. Например: «Канцелярия вовсе излишна. В других государствах отнюд их нет при таковых корпусах. Однако была [в Петербургской Академии наук – Н.К.] и затем не токмо оставлена, но и больше власти получила к уничтожению профессорского достоинства. (…) Капитанские чины профессорам малы. Напротив того, канцелярским чинам положены пристойные ранги к уничижению профессорского достоинства» [X, 18,19]. Антитеза «канцелярские служители – ученые» а также контекстуальная неоднозначность слова достоинство (обозначавшего в XVIII веке и «чин, ранг», и «высокие свойства, заслуги») способствуют актуализации таких потенциальных сем слова профессор, как «обладающий высоким уровнем знаний», «достойный уважения».

Однако в словосочетаниях, где то же самое прилагательное указывает на отношение к объекту действия, процессуальное значение определяемого слова препятствует окачествлению целостной семантики адъектива, и отмеченные выше речевые коннотации остаются в пределах мотивирующей основы: «Обоих равна зависть и ненависть к ученым, которая от того происходит, что оба не науками, но чужих рук искусством, а особливо профессорским попранием подняться ищут» [X, 495].

Весьма часто в словоупотреблениях Ломоносова «свойственность» одновременно предстает как типический признак и рода лиц, и отдельного, конкретно указанного его представителя. Личные и притяжательные местоимения в подобных случаях частично «освобождают» прилагательное от значения индивидуальной референции и тем самым высвечивают обобщенно-типизирующий характер признака, выражаемого отсубстантивным прилагательным: «Чувствую ее государскую милость довольно» [X, 571]; «Возлюбленная дочь, что очи потупляешь Я стыд девический в тебе весьма хвалю» [VIII, 303]; «Уже склоняется женское сердце к непоколебимой твердости братними увещаниями» [VI, 266] (речь идет о греческой царевне Анне, которую ее братья уговаривают вступить в брак с Владимиром.

Нами выявлены 23 единицы, которые мы можем определить как качественно-переносные дериваты; они отражают признак, мыслимый в отвлечении от денотата мотивирующей основы. Такие единицы встречаются исключительно в текстах, написанных «высоким стилем». Производящую базу указанных дериватов составляет ограниченное количество субстантивов – это имена, изначально обладающие богатым качественно-оценочным потенциалом, на основе которого уже в XVIII веке возникали метафорические образования (варвар, герой, дети, зверь, исполин, мать, отец и другие). Качественное значение становится в смысловой структуре адъектива преобладающим в результате усиления качественно-оценочных сем исходной основы. Это происходит, с одной стороны, под влиянием контекстуальной семантики, с другой стороны – на основе мотивационной связи с метафорическим дериватом, возникшим на базе исходного существительного: «Но оно [удовольствие] бесконечно умножится, когда совершение вашего благодеяния истинно отеческого воспоследует» [X, 560] (из письма Г.Г.Орлову); «[Елисавета] Достигнув мужеским геройством, Отвсюду облекла спокойством Свое наследство…» [VIII, 752]; «[Мятежники ] рыканья зверския неистово возносят, Нарышкина на смерть, ярясь, Ивана просят» [VIII, 713]; «Никакого погрешения больше нет в красноречии, как непристойное и детское, пустым шумом, а не делом наполненное многословие» [VII, 128].

Словосочетания с отсубстантивными прилагательными, введенные Ломоносовым в художественный текст в качестве тропов, отличаются семантической согласованностью компонентов. Иначе говоря, в рамках двухсловных синтагм здесь не наблюдается тех «неожиданных» сочетаний семем, «логически не соответствующих реальным связям предметов и явлений действительности» (Черкасова, 1968), на основе которых возникает метафорическая образность. В отвлеченно-метафорический план переносится не отдельное слово (прилагательное), а все сочетание в целом. Необычный характер синтагматических связей, необходимый для возникновения метафорического образа, представлен в широком контексте, в котором Ломоносов уподобляет представителей одного рода лиц другому на основании какого-то общего, собственно качественного признака. Так, стрельцов автор сравнивает со зверями по признаку «свирепость»; неумелого оратора – с детьми по признакам «незрелость», «несерьезность» и т.д.

Качественный компонент в таких словоупотреблениях принимает статус категориальной семы; денотативные семы производящего существительного, а вместе с ними и сема отношения, отходят на периферию, становятся фоновыми, что свидетельствует о рождении новой лексической и лексико-грамматической единицы – качественного прилагательного.

Возможность употреблять данные прилагательные в недифференцированном указательно-отсылочном значении («геройская сестра», «зверские кожи», «скотский рев» и т.п.) должна была поддерживать в восприятии россиян XVIII в. характерную для «живых» метафор семантическую двуплановость.

В третьей главе анализируются прилагательные, производные от неодушевленных существительных, а именно: дериваты от наименований учреждений, географических объектов (нарицательных и собственных), абстрактных понятий. Многие из указанных существительных обладают богатым ассоциативным полем, которое содержит представления о характерных приметах тех или иных групп лиц, видов профессиональной деятельности, культуры, окружающей среды. Поэтому прилагательные данной группы отличаются семантической многоплановостью, вследствие чего семантическое варьирование названных адъективов обнаруживает явления, сходные с теми, что наблюдаются в кругу дериватов от одушевленных имен.

Прилагательные, производные от названий учреждений, вызывают представление не только о неодушевленных субстанциях - здании, помещении с типовым интерьером и оборудованием, но и о группе людей (коллектив) – типических представителях определенного рода лиц, а также характерных приметах данной профессиональной деятельности. Таким образом, категориальная лексическая сема «учреждение» уточняется частными интегральными семами «свойства помещения», «свойства лиц», «характер деятельности».

В формировании речевых смыслов адъективов данной группы, как и в сфере дериватов от одушевленных имен, важную роль играет характер референции. На основе родовой (понятийной) референции прилагательные обобщенно передают типические свойства и качества, характерные для всякого учреждения того или иного рода (см. современные словосочетания типа консерваторское образование, детдомовское воспитание). Если же производящее существительное указывает на то или иное конкретное учреждение, известное только участникам речевой ситуации, то в смысловой структуре прилагательного могут актуализироваться семы, отражающие индивидуальные свойства конкретных лиц, обстановки, ситуаций, событий, а также прагматический фактор - субъективное отношение говорящего к данному учреждению, работающим в нем людям и их деятельности. Например: консерваторские нравы («нравы, бытующие в данной консерватории»), университетские интриги («интриги, имеющие место в данном университете»).

В письменной речи Ломоносова употребление прилагательных рассматриваемой лексико-семантической группы большей частью характеризуется конкретно-единичной референцией. Чаще всего встречаются единицы, образованные от существительных Академия, Канцелярия, Университет, Гимназия, Кунсткамера, референтами которых являются Петербургская Академия наук и ее подразделения.

В многочисленных словосочетаниях соответствующие производные адъективы имеют недифференцированное относительное значение – юридической принадлежности, назначения, смежности, общего касательства: академический лазарет [IX, 548], академические рубли [X, 315], академические члены [X, 153], академические столяры [IX, 341]; канцелярские люди [IX, 296]; академическая история [X, 90] (т.е. «история Академии»), академический пожар [X, 261], гимназические привилегии [IX, 523], педагогические расходы [IX, 523] (имеются в виду расходы на содержание «педагогии» – пансиона для дворянских детей при академической гимназии).

Денотативно-сигнификативный блок «предметной» части адъективов представлен здесь в полном, предельно сжатом объеме (ни одна из стержневых сем исходного существительного - «помещение», «коллектив», «характер деятельности» - не акцентируется). Официально-деловой стиль текстов блокирует вероятностные коннотации, отражающие субъективное отношение Ломоносова к данным конкретным институтам и коллективам. Цитированные словосочетания коррелируют с конструкциями с управляемым существительным: история Академии, привилегии Гимназии, пожар в Академии, люди из Канцелярии и т.п.

В прилагательных, передающих отношение к субъекту целенаправленного действия, акцентируется сема одушевленности: канцелярский запрос [IX, 266]; канцелярский приказ [X, 303]. Такие словосочетания также выражают прямые, ситуативные связи между конкретным действием и конкретным агентом.

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»