WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

загрузка...
   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 5 |

Во введении обосновывается актуальность, цель и задачи исследования, освещается степень изученности темы, обозначается объект и предмет исследования, определяется научная новизна и методологическая база, формулируются основные положения, выносимые на защиту, указываются теоретическая и практическая значимость работы, а также методы исследования, даются сведения об апробации диссертации и характеристика ее структуры.

Глава I. Поэма-пьеса «Беспредметная юность» на перекрестке литературных традиций.

В данной главе рассматривается связь поэмы-пьесы «Беспредметная юность» с культурным наследием античности, в частности, исследуются отсылки к диалогам Платона и пасторальные аспекты сюжета произведения. Изучается рецепция барочной культуры. Подчеркивается, что культурный фон поэмы-пьесы образует сложный сплав разных литературных традиций.

1.1. Диалог с Платоном. На протяжении всей творческой жизни Егунов переводил Платона, что объясняет наличие платоновских аллюзий в его художественных произведениях. В данном параграфе речь идет о связях «Беспредметной юности» с диалогом «Федр», к переводу которого автор поэмы-пьесы обратился спустя несколько десятилетий после ее написания. В результате сопоставления указанных произведений обнаружены общие для них мотивы (прогулки, поиска души, бессмертия) и связанные с ними образы (поток, круг, пропасть). Подчеркивается заметная трансформация античных представлений в поэме-пьесе.

Так, прогулка как способ познания мира, ассоциировавшаяся у Платона со свободой движения тела и мысли, превращается у Егунова в бесцельные метания героев по городу, в их полные «бездействия» (не случайно во второй редакции части поэмы-пьесы называются не «Прогулками», как в первой, а «Бездействиями»). Прогулки в платоновском понимании этого слова герои Егунова совершают в своем воображении. Воображаемые прогулки резко контрастируют с реальными, в которых принимают участие и отрицательные герои (Фельдшерица, Ящерица). Вместо созерцания и поиска истины в ходе неспешных прогулок они хаотически перемещаются в пространстве («Фельдшерица / к своему народу мчится»; Ящерица «обегала все села / и города»). Приметой времени становится прогулка заключенных по тюремному двору.

Тема души, являясь одной из главных в «Беспредметной юности», также отсылает к диалогу «Федр» и также получает у Егунова весьма своеобразную аранжировку. Его герои утратили собственную душу и пребывают в поисках ее. Проблема состоит в том, чтобы обрести именно свою душу. «Свою поймаю душу я, / иль запретна эта ловля» - спрашивает Унтер. Проблема заключается еще и в том, что в «бездушном» мире порче подвержена и душа. Она оказывается в плену у времени, когда мнимое выдает себя за подлинное, истинная сущность остается не узнанной, буквально «незримой». «Психеей» в «Беспредметной юности» оказывается не только Лиза. На роль «Психеи» претендует и Ящерица. Они обе стоят перед зеркалом, похожие друг друга, так что Унтер не в силах решить, кто из них Психея настоящая. Гибель Лизы-Психеи в финале и победа Ящерицы свидетельствует о торжестве «мнимых величин» в бездушном мире. Заметному переосмыслению подвергается в поэме-пьесе образ ветерка как веяния души: у античного философа ветерок способствует вольному потоку мыслей, смене событий, у писателя ХХ века «ветр бессилен».

По Платону, бессмертие души основывается на ее свойстве припоминать свою прошлую жизнь; залогом вечности души служит память о прежних ее воплощениях. Положительные герои Егунова, вместе с ними и сам автор, пребывая в поисках утраченной души, пытаются восстановить нарушенную «связь времен», однако им это оказывается не по силам. Души автора и близкого ему Унтера постоянно ускользают от «самовоплощения», «самоудостоверения». Сократ у Платона вел речь о трудностях, связанных с самопознанием, сожалел о том, что «мало таких душ, у которых достаточно сильна память», он не отрицал при этом ни возможности самопознания, ни наличия у души памяти. Егунов предлагал собственную трактовку восходящей к Платону темы: его герой, обращаясь к собственной душе, понимает, что ее у него нет. Он «ничей», а значит - лишен как прошлого, так и будущего.

Разрабатывая платоновскую тему души, Егунов использовал и связанные с нею образы, такие, как круг поток, пропасть. Как любые другие символы, они амбивалентны. В «Беспредметной юности» актуализированы по преимуществу их негативные смыслы. Для Сократа образ круга связан с мотивом круговорота душ – их «кругового движения по небесному своду», значит – с вечностью; для Унтера круг означает безысходность, замкнутость, обреченность человеческого существования. Прервать эту «дурную бесконечность» способна только смерть. Водный поток для героев Егунова таит опасности, грозит гибелью, ассоциируется с горем, со смертью (Нева – Лета, решение Лизы утопиться); стремительный поток символизирует враждебную по отношению к ним современность. Не случайно поток в сознании героев трансформируется в пропасть, в которой гибнут люди, вера, культура. Фраза: «Неожиданно широк / разверзается поток», - демонстрирует прием, распространенный в творчестве поэтов ХХ века. Нарушение традиционной валентности (глагол разверзается, вместо требуемого существительного пропасть, сочетается со словом поток) указывает на тождество употребленного и подразумеваемого слов. Усилению негативных смыслов, связанных с образом пропасти, способствует языковая игра: «...ты про пропасть / Я про пасть/…Злая пропасть». Поток-пропасть (пропасть – пропасть – пасть) принес в город смерть, разрушение, хаос.

1.2. Пасторальные аспекты сюжета. В настоящем параграфе рассматривается ряд характерных пасторальных коллизий «Беспредметной юности». Подчеркивается, что ориентация поэмы-пьесы на пасторальный жанровый канон сочетается в ней с весьма ощутимой его трансформацией, свидетельствующей об ироническом отношении автора к гуманистическим ценностям античности, утрачивающим свое значение в ХХ веке.

Известно, что пастораль как литературный жанр возникла из античной буколики; она обладает характерными особенностями, касающимися специфики героев, хронотопа, конфликта. В пасторали гармоничный мир природы и сельская безбедная жизнь противопоставлялись городскому существованию, негармоничному и бедственному. В «Беспредметной юности» Егунов использовал подобное противопоставление, дав два вида пейзажа: городской и природный. Два пейзажа – городской и сельский (идиллический) – на протяжении всего произведения вступают в различные отношения: они то контрастируют друг с другом, отрицая один другой, то поразительным образом совпадают, обнаруживая весьма заметные переклички.

«Беспредметная юность» открывается пейзажной зарисовкой – откровенно не пасторальной «картинкой», где акцентируются памятные всем городские реалии (Петербург, Нева, Зимняя канавка). Совершаемые героями «прогулки в распрекрасном Петербурге» происходят в атмосфере «внезапной стужи». Герои оказываются свидетелями «давки», наблюдают за тем, например, как «кучер мчится, <...> калеча Зимнюю канавку». Город полон ощущений присутствия смерти («смертных прах/ расплодился просто страх, / рассыпан он, столбами / пыли бывает виден на свету, / так что куда б мы ни заплыли, / он у меня всегда во рту»). Фельдшерица, олицетворяющая новое время, настаивает на том, что «требуются казни». Мотив приглашения на казнь («разрешите вас казнить») приобретает устрашающее постоянство.

Кроме указанных городских видов, в «Беспредметной юности» есть другой пейзаж, где запах лип и шиповника, где «травы-травинки, / были-былинки / и пути-тропинки», где «парк старинный / прадедовских времен / древес, дубов дуплистых». Такие изображения вызывают ассоциации с пасторалью, со свойственными ей идиллическими картинами природы. Однако, в отличие от античной пасторали, в «Беспредметной юности» у этих описаний есть характерная особенность: они чаще всего оказываются воспоминаниями: («Ужель лишь там, в минувшем, / приветливая кровля, / приют минувших лет»), фантазиями («...заманчивы нездешние сады»), «скопленьем» «чаяний и сна» («...добраться бы скорей до родной кроватки, / всех милей мне ее общество, / в ней забуду свое имя и отчество. / Вот как надо разрешить/вечное быть или не быть»).

На протяжении поэмы-пьесы идиллические пейзажи возникают в памяти близких к автору героев (Унтера, Лизы, Фельда). В противовес им Ящерица утверждает: «Природа хороша, но в меру», и тем отрицает идиллическую «естественность», «первозданность», «нерукотворность».

Контраст двух миров, воссозданных Егуновым в виде пейзажа идиллического и городского иллюзорного и реального, ощутим в их цветовом восприятии героями. Фантазийный идиллический пейзаж полон чистых ярких красок: «синие испарения», «латы… / злато-злато-синеваты», «златовесеннесиний», «тело струйками пророзовело», «златые облака», «зелень трав». В отличие от него окружающая героев реальная действительность отмечена «серо-серой» краской («серый день и облака»). Ящерица говорит о себе: «Как жизнь, я серо-серая». Повышенная концентрация серого цвета не случайна. Серый цвет указывает на людскую безликость, безрадостность человеческого существования. Егунов использует игру слов, основанную на неполной омонимии (краткое прилагательное сера и существительное сера: «унылый» цвет и вещество, которым пахнет в аду). Ящерица говорит о наступлении адского времени и открыто заявляет: «... предпочитаю серу, - / виновата, веру», замечая: «... мы не в аду ведь, а в России».

На этом фоне особое звучание приобретают такие признания, как: «…не стоит рваться в мир иной - / он здесь уже, и без молений / ты промелькнешь, как неземной, среди твоих минутных тлений». В настоящем и обозримом будущем героев не ждут ни любовь, ни покой, перспектива связана только с упоминавшимися уже казнями.

Этический идеал автора «Беспредметной юности» и близких ему героев ассоциировался с дореволюционной петербургской Россией, с имперским величием, подсвеченным мифом о Золотом веке русской культуры. Мечты и покой автора, Унтера, Лизы, Фельда связаны с местом, которое обозначено как «небывалая империя», и о своей принадлежности к которому они на протяжении произведения заявляли не раз. Тоска по прошлому и осознание необратимости перемен были постоянным предметом их разговоров: «А в стеклах лунная темень, / и нету на свете Лиз, / а есть только наше время, / и всюду какая-то слизь». Сквозь эту тоску отчетливо проступали «плохие предчувствия»: «Слезы, слезочки и слезки, / лейся о минувшем плач. – Скоро явится палач».

Особую связь автор и герои «Беспредметной юности» чувствовали с городом, который для них «ближе» и «лучше всякого Парижа». В прошлом Петербург – столица, ныне былое величие сошло на нет: потеряно прежнее имя, утрачены присущие городу особые культурные традиции, в их числе и традиция античная.

Свойственный пасторали «языческий» колорит создается в «Беспредметной юности» многочисленными упоминаниями о Венерах, Купидонах, Фебе, Психеях, Амуре, Плеядах. В отчаянии что-либо изменить Лиза констатирует: «О, Венеры, Купидоны, / вы над пропастью бездонной». В этих словах зафиксирован возникший разрыв между ушедшим веком и наступающим временем. Пропасть, разделившая жизнь автора и его героев на до и после, стала одним из устойчивых мотивов «Беспредметной юности».

Минувшее для героев - «почти-потусторонний мир». Егунов с присущей ему афористичностью «материализовал» этот разрыв: «... вдруг проступает расстоянье – цветы далеко». Образ «далеких цветов» у Егунова был связан с образом исчезнувшей красоты; цветы – «цветочки, да цветочки, веселенькие точки» – должны быть принесены в жертву требованиям нового, сурового настоящего. Не случаен здесь и мотив сорванных цветов («А вы пока нарвите / цветения к обеду»), связанных с гибелью, разные варианты которой можно видеть на протяжении всего произведения.

Античная красота, воплощенная в городской архитектуре, в скульптуре, составляла особенность петербургского пейзажа. У Егунова красота утратила былое величие, омертвела: «О, как он ладен, / как он хладен, / как статно он окоченел! / Краса завиднейший удел цветущих мертвых тел». Фельд признавался: «Безносых Мельпомен / щербатую поверхность / дала мне жизнь взамен / уверенности, увы». Античные идеалы перестали быть идеалами, несли на себе печать ущербности. Не случайно, ткань, которой «Феб небо приодел», «червленая», а сам Феб назван «прохвостом».

Следует подчеркнуть, что в «Беспредметной юности» идиллический пейзаж с садами, парками, песчаными берегами, домашним уютом не только резко контрастирует с видами города, «в котором засела ночь», но и сближается с ними. «В зелень света и теней / входит спутник синих дней, / с намерением там остаться / и на счастливой поляне / чуточку попрыгать, как поселяне, / а потом распасться». «Пасторальная» сцена поражает своей мрачностью: мотив распада-разложения усиливает ощущение скоротечности времени, неизбежности конца жизни. Присутствие смерти чувствуется не только в городе, но и в природном мире.

Итак, в «Беспредметной юности» пастораль существует в виде отвлеченных воспоминаний, размышлений, фантазий, сновидений, что свидетельствует о намеренном стремлении автора «вывести» ее за пределы реального, действительного мира. Пастораль локализуется не в конкретном, осязаемом месте, а в памяти. Именно память становится хранилищем красоты, гармонии, уюта и покоя. Поэтому, когда герои Егунова выходят из состояния «забытья», из воображаемого мира в реальный, они перестают чувствовать себя «дома».

Пастораль у Егунова условна: в реальности нет ни деревенских пейзажей, ни влюбленной молодой пары, нет легкого ощущения свободы и радости земного существования. Использование пасторальной образности в пейзажных зарисовках, наделение героев такими качествами, как наивность и чувствительность (Унтер «нечеловеческой давкою / людей и вещей / мечтать еще не отучен» и от этого «совершенно ничей». Лиза хранит память о той Родине, где травы, шиповник, тропинки), усиливает контраст между трагедийным восприятием своего времени и светлой, легкой, но «бездейственной», «беспредметной» культурной традицией.

1.3. Элементы барокко в художественной структуре поэмы-пьесы. Предметом анализа в данном параграфе являются содержащиеся в «Беспредметной юности» отклики как на барочную традицию в целом, так и на отдельные ее образцы. Подчеркивается, что выбор в качестве ориентира эстетической системы барокко во многом определялся временем написания «Беспредметной юности»: культурный слом, происшедший в пореволюционной России, ассоциировался в 1920-е годы со сменой культурной парадигмы, происшедшей в XVII веке.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 5 |






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»