WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

загрузка...
   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 |

Посмертное чудо и суеверный рассказ — жанры, предполагающие обязательную веру в действительность изображаемых событий. Нет никаких сомнений, что мифологическая основа ПСол. должна была восприниматься древнерусским читателем не как художественный вымысел, иносказание (ср. с гипотезой М. О. Скрипиля о том, что в образе бесов изображены старообрядцы), а как реальность, «документ». Такая специфика мифологической природы памятника делает очень спорным и причисление его к литературным явлениям барокко (как барочное произведение ПСол. интерпретировал А. А. Морозов). Демонология барокко может внушать ужас, как в религиозной драме, может вызывать смех, как в пародии и сатире, но она всегда обладает свойством «вторичности», она есть плод художественного вымысла, даже если автор опирается на народные верования или на церковные тексты (ср. с разработкой тех же демонологических мотивов в стихотворении Симеона Полоцкого «Казнь хулы»). По существу отличие между ПСол. и произведениями барокко — это частное проявление кардинальных различий между «книжностью» («письменностью») и «литературой». Отличие это тем более интересно, что именно в ХVII—нач. ХVIII в. происходило постепенное превращение «книжности» в «литературу» — процесс, который сказался и на характере редактирования ПСол., впрочем, тоже внебарочного (РиР, ОсР). ПСол. — одно из тех произведений древнерусской литературы, которые неразрывно связаны с документом, с живыми народными верованиями. Ее художественность находится еще на стадии становления, является не столько результатом рационалистической литературной установки автора, сколько спонтанным порождением глубинных книжных и фольклорных традиций. Лишь в ХIХ—ХХ вв. секуляризованное читательское сознание открыло в ПСол. «мерцание» скрытых смыслов, обнаружило в ней возможность иносказания. По существу именно в соответствии с барочной поэтикой — как иносказание — понял демонологию ПСол. М. О. Скрипиль. Однако в древнерусском контексте смысл и значение ПСол. были совсем иными. ПСол. оберегала уходящие в глубь веков народные верования, в нарождающейся новой культуре являлась хранительницей русской старины.

В Главе 3 анализируется демонологическая основа ПСол.: образы, функции, семантика демонологических персонажей, различные демонологические мотивы. Демонология ПСол. обнаруживает связи как с книжной трактовкой образа дьявола, так и с народными верованиями. К житийной, в основе своей византийской традиции восходит одна из основных функций беса ПСол. — мучителя, пытающегося отвратить христиан от Бога. Однако влияние фольклора на демонологию ПСол. является не менее сильным. Если житийная литература определила главным образом некоторые общие принципы в трактовке беса как слуги сатаны, противника Бога и мучителя человека, то изображение его «кознодейств», живые демонологические сцены навеяны преимущественно фольклорной традицией. Так, «классической» агиографии неизвестны образы водяных и лесных демонов, «темнозрачной демонской жены», которая приходит к Соломонии принимать у нее новорожденных бесов, и др. Мотив «проклятых», представления о быте бесов, их еде и пирах — всем этим ПСол. обязана народной демонологии. По замечанию Ф. А. Рязановского, бесы ПСол. «более похожи на водяных, на леших и на болотных чертей, чем на византийско-церковных бесов».12

Изучение литературной истории ПСол. позволяет сделать вывод о некоем двойственном отношении древнерусских читателей и книжников к ее демонологии. С одной стороны, сопоставление ПСол. с многочисленными древнерусскими сказаниями о бесах свидетельствует о необыкновенной демонологической насыщенности памятника, об очень откровенном и свободном изображении в нем нечистой силы. С другой — образы бесов являются наиболее стабильным, «каноничным» элементом в художественной системе повести. Книжники предлагали новые трактовки образов главных героев, существенно меняли жанрово-композиционную структуру памятника — изображение же бесов подвергалось изменениям в наименьшей степени. Необыкновенная по своему трагизму судьба героини, леденящие кровь демонологические сцены завораживали древнерусских книжников, заставляли их вновь и вновь переписывать и перечитывать ПСол. В то же время глубокая вера в существование нечистой силы обусловила известную осторожность редакторов в обращении со столь страшным предметом.

Основной комплекс демонологических мотивов ПСол. обязан своим происхождением двум средневековым представлениям — о сожительстве людей с бесами и о бесноватости (одержимости). Представления эти очень редко объединяются в русской традиции в одном тексте. Рассказы об эротических отношениях человека с бесами, известные преимущественно по фольклору, почти никогда не осложняются мотивом одержимости, а бесноватость в житийных чудесах мотивируется сожительством с нечистой силой лишь в исключительных случаях. В истории древнерусской литературы ПСол. — единственное произведение, в котором эти представления оказались настолько тесно объединены и так детально разработаны.

Функция насильника и любовника женщин принадлежит в русском фольклоре многим мифологическим персонажам: черту, лешему, водяному, домовому и особенно змею. Представления об эротической природе змея известны религиям многих народов. В русской традиции они находят отражение в таких жанрах, как волшебная сказка, былина («Волх Всеславьевич» и др.), суеверный рассказ, заговор. Очень часто любовником (или женихом) в народной прозе является и черт. Близкую параллель к ПСол. представляет, в частности, легендарная сказка «Священник и дьявол», опубликованная Н.Е.Ончуковым. Нечистые духи являются темной ночью к священнику «и просят у его одну любезную доцерь. Звали доцерь Александрой. И перепалъ несцястный священник и не знат, што с дьяволами поделать....и обращаются дияволи и безпокоят эфтого священника: «Дай нам доцерь Александру»»13 (ср. со сценами посещения Соломонии бесами в Ерге). Сюжет о любовной связи женщины с демоном известен также по литературным памятникам XVI—XVII вв., принадлежащим к той же литературной севернорусской традиции, что и ПСол. (рассказы из ЖПрИУ о «жене Матроне», из Жития Сергия Нуромского о «девице Антониде» и др.).

Гораздо более широкое распространение в древнерусской литературе получили представления об одержимости дьяволом. Основным их источником являлось Евангелие, где рассказывается о многочисленных исцелениях бесноватых Иисусом Христом. Миф о бесноватых стал известен в Древней Руси уже с появлением первых переводных богослужебных и четьих книг, очень рано он проник и в оригинальные памятники (Киево-Печерский патерик и др.). Большое число различных историй о бесноватых читается среди посмертных чудес византийско-русской агиографии. Эти чудеса строятся обычно по одному сюжетному образцу: причина вселения нечистого духа — описание тех мучений, которым он подвергает свою жертву — исцеление бесноватого святым (первый элемент иногда может отсутствовать). Вселение в человека бесов, как свидетельствуют древнерусские источники, могло произойти по трем причинам: 1) по злому умыслу самой нечистой силы, которая любым способом пытается навредить человеку; 2) в результате порчи; 3) в качестве наказания за какой-либо грех: блуд, пьянство, оклеветание, волхвование и др. Однако даже последняя причина не лишала бесноватого сострадания со стороны окружающих и возможности спасения. История церкви знает немало случаев, когда бесноватый после исцеления становился верным последователем Христа (ср.: Лк. 8, 1—3 и др.). Не случайно некоторые редакторы и читатели ПСол. считали Соломонию святой (РиР и др.).

Перечень мук, которым бесы подвергают Соломонию, вполне можно назвать древнерусской «энциклопедией» бесноватости — настолько они многочисленны и разнообразны. Бесы уносят Соломонию в лес и в воду, оставляют ее в поле без одежды, перебрасывают ее в «храмине» из угла в угол, подвешивают к потолку, бросают с высоты на землю, заставляют рожать им детей, режут ножами, колют копьями, плюют и сморкают на нее, сосут ее сосцы, терзают ее утробу, прогрызают у нее левый бок, кричат в ней различными голосами, бросают ее на церковный помост во время службы и т. д. Ни одно древнерусское посмертное чудо не знает столь подробного описания бесноватости.

В рассказе о бесноватом древнерусские агиографы ограничиваются обычно всего несколькими деталями: бесноватый «сам себе хотяше удавити или ножем зарезати» (Житие Антония Сийского), «щипаху на себе одежду, скрежетаху зубы своими, пояху и глаголаху необычная словеса, каждаго человека именуя по имени, поведа его дела и иныя бывающая в отдаленных местах деяния» (Житие Феодосия Тотемского), и т. п. Столь же фрагментарны в чудесах сообщения о таинственной связи бесноватых с природными стихиями — лесом, полем, водой: бесноватый хочет «в дебрь итти, идеже блато есть» (Житие Сергия Нуромского), «забежа в чащу леса, завалився в дрязгах,...впаде во ум его ити к велицей реце Ваге и вергнутися в воду» (Житие Варлаама Пинежского). Если во многих чудесах эти попытки бесноватого броситься в воду мотивируются желанием утопить себя или загасить горящий внутри огонь, то в ПСол. они осмыслены в соответствии с народно-мифологической топикой — как похищение героини населяющей воду нечистой силой. Автор ПСол., изображая тот же феномен, по-новому осмысляет некоторые мотивы, объединяет их в одно связное, сюжетно разработанное эмоциональное повествование. То, что рассыпано по огромному числу древнерусских памятников, оказалось собрано в ПСол. в единый демонологический свод.

Для понимания демонологической основы ПСол. большое значение имеет также то, что сама бесноватость, по средневековым представлениям, есть разновидность или подобие смерти. Именно как временная смерть трактуются припадки бесноватых в древнерусской литературе: «ея бес ударит о землю, омертвеет вся, яко камень станет, и не дышит,...лежит яко мертва» (Житие протопопа Аввакума) (ср. в ПСол.: «и бывши ей мертве на многи часы»). Древнерусский читатель должен был прекрасно распознавать в ПСол. многочисленные «знаки» смерти, ощущать ее особую эсхатологическую напряженность. Дело не только в том, что Соломония все время оказывается на пороге смерти физической. Мифологизированное пространство, в котором разворачиваются события ПСол., не имеет четких границ между миром живых и миром мертвых. Лес и вода, куда уносят Соломонию бесы, являются в народных верованиях традиционной локализацией царства смерти. Страдания Соломонии от бесов напоминают мучения грешников в аду (ср.: «ссаху ея за сосцы, яко змии лютии» (ПСол.) — «ужеви, иже ссут перси моя, — за нечестивое и скверное дотыкание многих» (Видение мук грешницы во аде)). Глубинный архаический смысл заключен и в том, что одержимой бесами Соломония становится сразу после свадьбы — обряда, который по народным представлениям тождественен переходу в потусторонний мир.14 В основе ПСол. лежит, таким образом, древний мифологический архетип смерти и возрождения, который ставит этот памятник в обширный контекст мировой литературы.

Итак, как отмечается в заключение (Основные итоги работы), в диссертации подробно рассмотрено около 10 произведений демонологического содержания, имеющих разное происхождение (византийское, латинское, русское), возникших в древнюю эпоху (ПЗер.) и сравнительно недавно (повести и духовный стих о покаявшемся бесе). В некоторых из них демонология составляет основу содержания (ПЗер. и другие повести о «кающемся» бесе). В других памятниках она «растворена» в ином материале, является важным, но не единственным элементом повествования о человеческой судьбе (ПАнт., ПНик., ПСол.). Достаточно широк и круг самих демонологических сюжетов и мотивов, представленных в этих текстах: сюжеты о покаянии дьявола, о заключенном бесе, о договоре человека с дьяволом; бесы, обличающие и мучающие человека в час расставания его души с телом; «пиянственный» бес; любовные отношения человека с бесами; одержимость человека дьяволом. В русских памятниках ХVII в. появляются демонологические мотивы и персонажи, пришедшие из народной мифологии (образ «кикиморы» в ПНик., мотив «проклятых» в ПСол. и др.). Демонология занимает большое место в «народном» богословии, в размышлениях об «отвлеченных» предметах (конечная судьба зла). Одновременно демонологические образы и сцены причудливо сочетаются с натурализмом в изображении человеческого страдания. В одних памятниках демонология является порождением актуальных верований (ПСол.), в других — она обнаруживает в себе художественные черты, признаки иносказания, притчевости (ПЗер., повести о покаявшемся бесе). Характеристика всего этого разнообразного материала — в ходе анализа конкретных текстов — позволила, как кажется, прояснить некоторые стороны русской религиозной культуры.

Публикации по теме диссертации

Монография:

1. Из истории русской демонологии ХVII века. Повесть о бесноватой жене Соломонии: Исследование и тексты / Отв. редактор Н. В. Понырко. СПб.: Дмитрий Буланин, 1998 (совместно с Bohlau Verlag: Koln; Weimar; Wien). (17 п. л.). Издание осуществлено при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда согласно проекту № 97-04-16101.

Рец.: Лойтер С. М. Исследование по истории русской демонологии // Живая старина. 1999. № 2. С. 52—53; Loiter S. M. // The Slavic and East European Folklore Association Journal. Vol. 4, № 1. Spring 1999. P. 73—75; Руди Т. Р. // Die Welt der Slawen. 1999. № 44. S. 395—397.

Статьи и тезисы докладов:

2. Повесть о Соломонии // Древлехранилище Пушкинского Дома: Материалы и исследования. Л., 1990. С. 147—165. (1, 5 п. л.).

3. Иаков // Труды Отдела древнерусской литературы. Л., 1990. Т. 44. С. 106—107. (0, 2 п. л.).

4. Бесноватые, «обмершие» и «обоюдные» (к истолкованию образа Соломонии бесноватой) // Устные и письменные традиции в духовной культуре народа: Тезисы докладов. Сыктывкар, 1990. Ч. 2: Археография и книжность. Лингвистическое изучение европейского Севера. С. 72—73. (0, 1 п. л.).

5. Бесноватость и мифологические представления о смерти (на древнерусском материале) // Семиотика культуры: III Всесоюзная летняя школа-семинар, 15—20 сентября 1991 г.: Тезисы докладов. Сыктывкар, 1991. С. 36—38. (0, 1 п. л.).

6. Бесоодержимость и мифологические представления о смерти (на древнерусском материале) // Проблемы изучения традиционной культуры Севера (к 500-летию г. Сольвычегодска). Сыктывкар, 1992. С. 106—114. (0, 5 п. л.).

7. Жанр «обмирания» в севернорусской традиции: (Видение девицы Пелагеи) // Сольвычегодск в истории русской культуры: Тезисы докладов научной конференции, 4—5 сентября 1992 г. Сольвычегодск; Сыктывкар, 1992. С. 37—39. (0, 1 п. л.).

Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 |






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»