WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

загрузка...
   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 8 |

В сер. ХVIII в., возможно также в Выговском монастыре, на основе ВР была создана еще одна редакция повести —ТР (2 списка: РНБ, собр. Михайловского, Q. 134; БАН, Беломорское собр., № 54). Радикальной переработки исходного текста составитель ТР не произвел, однако само направление осуществленных им преобразований прослеживается вполне отчетливо. Оно заключается в ослаблении документальной основы ПНик. и в дальнейшем развитии абстрагирующих черт повествования. В частности, редактор исключил из текста имя Никодима и расширил религиозно-дидактическое заключение.

Как литературный памятник, образец жанра эсхатологических видений, ПНик. имеет существенные отличия от ПАнт. Исповедь Антония Галичанина поражает читателя своей удивительной откровенностью, субъективностью восприятия чудесного. В исповеди же персонажа ПНик. «коллективный опыт», устоявшаяся литературная традиция порой явно берут верх над личным чувством. Первоначальное устное ядро рассказа «некоего инока», несомненно, подверглось здесь весьма значительной книжной обработке. Литературная образованность автора обнаруживает себя на всех уровнях текста. Прежде всего обращает на себя внимание книжный, риторически украшенный стиль произведения. Автор постоянно прибегает к фразеологии, заимствованной из традиционной книжности («жезл наказания», «одр лености», «снедь злобы» и т. п.), плеоназмам и синонимическим повторам. Важной особенностью стиля ПНик. является обилие в тексте библейских цитат, заимствованных преимущественно из Псалтири. Даже те угрозы и обличения, с которыми обращаются к герою бесы, часто представляют собой библейские парафразы. История согрешения, болезни и исцеления инока рассматривается автором в свете библейских аналогий, что позволяет открыть в ней некий вечный, сакраментальный смысл.

Литературная образованность автора не ограничивается только богослужебными библейскими текстами. Автор хорошо знал произведения византийско-русской агиографии, сочинения визионерской традиции (одним из источников ПНик. было, в частности, Житие Василия Нового). Вполне традиционными для литературы видений являются в ПНик. образы ясновидца (грешника, которому надлежит покаяться) и душеводителя (архангела Михаила), описание исхода души из тела, изображение загробного мира и др. На устоявшиеся книжные образцы ориентирована в целом и демонология ПНик. Попытки бесов ввергнуть инока в грех отчаяния накануне его смерти, демонстрация его греховных деяний, вмешательство высших сил, разгоняющих демонов — это устойчивые мотивы эсхатологических видений, которые подробно анализируются в работе.

Вместе с тем демонология ПНик. осложнена одним важным мотивом, который позволяет рассматривать этот памятник не только в контексте эсхатологической литературы. В тексте повести называются три греха инока (блуд, пьянство, табакокурение), из которых подробно описывается лишь один — пьянство. Бесы появляются перед иноком в ту ночь, которую он проводит «во мноз¬ пиянст⬻. Даже на «ложе» «окрест» него лежат в эту ночь «сосуды гр¬ховныя». ПНик. примыкает, следовательно, к тем произведениям древнерусской литературы, в которых осуждается пьянство, а сам этот порок связывается с действием инфернальных сил (поучения против пьянства, Повесть о Хмеле, Легенда о происхождении винокурения и др.). Прямая перекличка между ПНик. и произведениями о пьянстве заключается в отождествлении того «огненного зазжения», которое вызывает вино в человеческом теле, с дьявольским огнем и огнем преисподней (ср., например: Поучение Григория, епископа Белгородского, ХII в.). Не чуждо древнерусской демонологии и отразившееся в ПНик. представление о пьянстве как о причине демонической одержимости (проникнув внутрь тела инока, бесы «перегибают» его «с чрева на хребет»).

Большой интерес для изучения русской демонологии представляет рассказ инока о «кикиморе», которая явилась ему в ночном видении: «...внезапу ср¬те нас видъ н¬кий б¬совескъ, женска обличия имущи, простовласы и без пояса. Ошибъ же ея за нею бысть на воздус¬ ввыспрь, яко круг великъ з¬ло, всякими бесовскими мечты испещрен...». Вероятно, этот эпизод восходит к какому-то московскому преданию 1630-х гг., о котором в тексте говорится, к сожалению, очень невнятно: «се есть зовомая кикимора, иже бысть на Москв¬ не в давных времянех». Рассказ инока о кикиморе —один из тех подлинных «этнографических документов», которыми так небогата русская средневековая литература. Семантика этого образа в ПНик. близка как будто народным представлениям о кикиморе как о духе сна, ужасном ночном привидении, кошмаре. Впрочем, как отмечают исследователи на материале ХIХ—ХХ вв., кикимора — один из самых многоплановых, неопределенных образов народной мифологии: «кикиморой» мог быть назван любой злой женский дух.10 В других памятниках древнерусской литературы кикимора, насколько нам известно, не упоминается. В ПНик., следовательно, дается едва ли не единственное во всей древнерусской литературе изображение этого мифологического персонажа. В то же время само объединение в одном тексте образов и мотивов книжной и народной демонологии не является для древнерусских литературных произведений чем-то исключительным (ср.: ПСол.).

В диссертации ПНик. рассматривается и как литературный памятник ХVII в., в котором нашли свое отражение некоторые ключевые идеи русской литературы «переходного периода». В тексте ПНик. реализована по сути известная евангельская притча о блудном сыне: нет такого греха, которого не просил бы Господь возвращающемуся к нему, искренне кающемуся грешнику. Особая значимость и популярность этой притчи в русской литературе ХVII в. неоднократно отмечались исследователями (работы А. С. Демина, А. М. Панченко, Н. С. Демковой и др.). С евангельской притчей и различными литературными интерпретациями ее ПНик. объединяет не только их гуманистический пафос, идея милосердия и любви. Здесь получает развитие восходящая к этой притче и столь актуальная для ХVII в. тема скитальчества. Как и герои повестей о Горе-Злочастии и о Савве Грудцыне, «некий инок» все время находится в пути, постоянно переходит с места на место. Он оказывается то в Костроме, то в Нерехте, то на Соловках, путешествует и наяву и в видении. Его путь не ограничивается земными пределами: герой поднимается к небесному престолу, спускается в преисподнюю. Инока как бы преследуют его собственные грехи: он предается неумеренному пьянству и «всякому непотребству», временно избавляется от этих пороков, но вскоре подчиняется им вновь. Такая подвижность героев, колебания в их судьбе, переменчивость и неустойчивость их положения вообще являются типичными чертами в изображении человеческой жизни русскими писателями ХVII в. (см. работы А. С. Демина на эту тему).

Проблема рода, взаимоотношений детей и родителей, очень важная для авторов повестей о Горе-Злочастии и о Савве Грудцыне, в ПНик. как будто не поставлена. И все же в тексте есть один эпизод, свидетельствующий о том, что повесть не совсем обошла вниманием и эту тему. После «молебна» в Соловецком монастыре инок в видении навещает свою мать: «...в мегновении ока обр¬тохомся во град¬ Костроме, в немже мати моя живяше, и с нею вид¬хся, еще бо тогда жива бяше». Этот, казалось бы, очень краткий и никак не прокомментированный в тексте эпизод имеет вполне определенный и глубокий смысл. Посещение Соловецкого монастыря, где совершилось пострижение инока, и матери происходит сразу после обещания героя отказаться от греховной жизни. Нет сомнений, что это «возвращение» является актом покаяния героя, признания им своей вины перед «родным» монастырем и родным материнским домом. Воспоминания «некоего инока» о матери по своей человеческой сути очень близки той «напевочке», которую поет безымянный молодец в Повести о Горе-Злочастии: «Безпечална мати меня породила, гребешком кудерцы розчесывала...». Как справедливо считает Н. С. Демкова, комментируя этот эпизод Повести о Горе-Злочастии, песня молодца является «поворотным моментом в развитии сюжета» повести: «Воспоминание о материнской любви — пришедшая на память песня матери — окончательно отвращает его (молодца. — А. П.) от Горя».11 Ассоциацию с сюжетом о блудном сыне поддерживает и еще одна важная деталь ПНик.: все злоключения инока происходят после ухода его из Соловецкого монастыря, где началась его иноческая судьба, и до возвращения в него. «Ид¬же власы своя остригох, тамо бы и кости своя положити» — такова реализованная в повести «монастырская» версия этой притчи. Разумеется, в описании жизни своего героя автор ПНик. не поднялся до такого исторического и философского обобщения, каким отличаются истории других «блудных сыновей» «бунташного века» (Повесть о Горе-Злочастии, Повесть о Савве Грудцыне). В то же время само сходство — пусть очень отдаленное и неполное — судьбы инока с судьбами этих персонажей свидетельствует о том, что в ПНик. оказались запечатлены некоторые характерные черты эпохи.

Часть 3. Легенда об одержимости человека дьяволом:

Повесть о бесноватой жене Соломонии

Вера в одержимость человека дьяволом является одним из наиболее загадочных феноменов средневековой культуры. Западное средневековье очень четко различало два вида бесовских действий против человеческого рода: obsessio — всевозможные искушения и наваждения, которым дьявол подвергает человека, находясь вне его тела (ср.: ПЗер., ПАнт.), и possessio — проникновение дьявола внутрь человеческого тела, дьявольская одержимость, бесноватость. Представления о бесноватости нашли отражение, например, в ПНик. Однако наиболее полным воплощением средневековой легенды об одержимости человека дьяволом является в древнерусской литературе Повесть о бесноватой жене Соломонии (ПСол.) — одно из самых ярких и самобытных произведений «переходного периода» (ХVII в.). ПСол. была написана во 2-й пол. ХVII в. в Великом Устюге попом Спасо-Преображенского «девичья» монастыря Ияковом. Ее литературная история тесно связана с Житиями Прокопия и Иоанна, устюжских юродивых (далее: ЖПрИУ). ПСол. создана в русле местных — севернорусских — традиций и в то же время отражает основные закономерности литературного развития ХVII в. Написанная в традициях агиографического жанра посмертного чуда, ПСол. вместе с тем неразрывно связана с фольклором, многими своими образами и мотивами обязана живым народно-мифологическим представлениям. ПСол. принадлежит к числу любимых русским читателем 2-й пол. ХVII—ХVIII в. произведений: она сохранилась в большом количестве списков, во множестве вариантов и редакций, была усвоена лубочной традицией.

В Главе 1 исследуются рукописная традиция и литературная история ПСол., связь памятника с ЖПрИУ, окружение повести в рукописных сборниках. Текстологический анализ 130 списков ПСол. ХVII—ХIХ вв. позволил выделить 7 ее редакций: Основную (далее: ОР), Житийную (далее: ЖР), Забелинскую (далее: ЗР), Распространенную (далее: РР), Особую (далее: ОсР), Краткую (далее: КР), «Римскую» (далее: РиР). Первоначальным текстом ПСол. является ОР, которая была создана попом Ияковом между 1671 и 1676 гг. как одно из посмертных чудес Прокопия и Иоанна Устюжских (Государственный литературный музей, № 35/8562, ХVII в. и др.). По-видимому, автор предназначал свое произведение для включения его в ЖПрИУ, о чем свидетельствет название ОР, читающееся с незначительными вариациями в большинстве ее списков: «Чюдо Пресвятыя Владычицы нашея Богородицы и Приснодевы Марии и святых праведных Прокопия и Иоанна, устюжских чюдотворцев, о жене беснованней именем Соломонии» (в ЖР это заглавие сохранилось почти без изменеий). Однако по каким-то причинам ОР в ЖПрИУ не вошла и переписывалась в сборниках смешанного состава. В дальнейшем, тоже в 1670-е гг., на основе первоначального текста кем-то из устюжских книжников (возможно, самим Ияковом) была создана новая редакция ПСол., ЖР, которая была включена в состав ЖПрИУ (РНБ, собр. Погодина, № 747, ХVII в. и др.). Составителем ЖР была осуществлена прежде всего стилистическая переработка начального текста, цель которой заключалась в обобщении, абстрагировании повествования. Редактор широко использует прием синонимического повтора, сочетания близких по значению слов, значительно распространяет религиозно-дидактическое вступление и заключение, включает в текст фрагмент из Евангелия о гадаринском бесноватом, а также два отступления, в которых прославляет чудо. Он вводит в повествование описание душевных переживаний героев, оплакивающих участь Соломонии, делает повествование более эмоциональным, пытается открыть во временном и конкретном универсальное и вечное. Благодаря этим преобразованиям ПСол. приобрела более традиционный вид агиографического произведения, что и позволило включить ее в ЖПрИУ. ЖР переписывалась в составе ЖПрИУ как 25—27-е чудо, но бытовала также и как самостоятельная статья. Историю взаимоотношений ЖР и ЖПрИУ можно представить как процесс многократного «выпадения» ее из состава ЖПрИУ и «возвращения» во вновь создаваемые сборники ЖПрИУ (в работе приводятся многочисленные факты, свидетельствующие о таком «челночном» характере этих отношений). Именно эти две редакции — ОР (56 списков) и ЖР (61 список) — получили в рукописной традиции наибольшее распространение.

ЗР была создана на основе ОР в 1670—1680-е гг. (ГИМ, собр. Забелина, № 465/206, ХVII в.) неизвестным устюжским книжником, принадлежащим к тому же церковно-монастырскому кругу, что и герои ПСол. Не исключено, что местом ее создания является Троицкий Гледенский монастырь, поскольку в тексте упоминается игумен этого монастыря Афанасий. В тексте ЗР большое внимание уделено устюжским реалиям: редактор уточняет имена действующих лиц, приводит некоторые дополнительные сведения о них, вводит в текст такие детали, которые свидетельствуют о прекрасном знании им местной жизни и обычаев. Создатель ЗР разрабатывает прежде всего одну тему ПСол. — тему бессилия людей при столкновении с внушающим ужас бесовским миром. В тексте ЗР несколько раз подчеркивается, что никто из людей не может защитить Соломонию от бесов, она часто остается одна, «никим брегома». Однако теме человеческого бессилия редактор последовательно противопоставляет идею Божьего «смотрения» и милосердия. Своим исцелением Соломония обязана не родственникам и не священникам, а только Богу, Богородице и их угодникам Прокопию и Иоанну. Не случайно в конце ЗР читаются три благодарственные молитвы Соломонии, обращенные к ее небесным покровителям. Существенная перестройка произведена в ЗР на композиционном уровне: редактор отказался от двухчастного строения ОР (рассказ от лица автора и исповедь героини, переданная от ее лица) — все повествование ведется здесь от 3-го лица. ЗР характеризуется также известным стремлением к конкретизации и детализации рассказа, использованием просторечных слов, введением бытовых подробностей. Все эти поновления в их совокупности делают ЗР менее книжным, более занимательным произведением, нежели начальный текст.

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 8 |






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»