WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

загрузка...
   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |

В первой главе «Виды художественного пространства в эмигрантской прозе» рассматривается бытовая, социальная, природная, культурная семантика категории художественного пространства, исследуются особенности художественного пространства в литературе дальневосточного зарубежья.

В первом разделе первой главы «Литература дальневосточного зарубежья: особенности литературного процесса» уточняется содержание понятия «литература дальневосточного зарубежья». Развитию русской литературы в китайском городе Харбине в 20-40-е гг. XX в. – признанном центре литературной жизни на Дальнем Востоке – способствовал приток новых литературных сил из России (А. Хейдок, А. Ачаир, Н. Байков, Вс. Иванов, Я. Лович, В. Логинов, А. Несмелов).

Литературный процесс в Харбине имел ряд особенностей. Если в Европу эмигрировали состоявшиеся художники слова (И. Бунин, Б. Зайцев, А. Куприн, М. Осоргин, А. Толстой, И. Шмелев и др.), то в Харбин уехали начинающие авторы. До эмиграции в Китай писательские репутации были только у Н. Байкова, Вс. Иванова, В. Логинова и А. Несмелова. Я. Лович и А. Хейдок до эмиграции не публиковались. Литературный процесс дальневосточного зарубежья структурировался вдоль традиционной вертикальной оси, актуализирующей оппозиции «отцы-дети», «старшие-младшие» (классификация В.П. Крейда). К старшему поколению принадлежали Н. Байков, Вс. Иванов, А. Несмелов, В. Логинов. Молодое поколение было представлено авторами, приехавшими в Китай детьми и заявившими о себе не ранее середины 1930-х гг. (Б. Юльский, В. Рамбаев, Н. Веселовский). Имя А. Хейдока одновременно включается в один ряд с А. Ачаиром, Н. Байковым, Вс. Ивановым, А. Несмеловым (О. Бузуев) и в перечень молодых чураевских беллетристов – Б. Юльского и В. Рамбаева (В. Слободчиков). Это можно объяснить отсутствием у беллетриста доэмигрантского писательского опыта и поздним вступлением в литературу.

Прозаики русского Харбина обнаружили восприимчивость к поэтике литературы европейской эмиграции – к творчеству Бунина, Набокова, Шмелева. Литераторы дальневосточного зарубежья вслед парижскому «Союзу молодых писателей и поэтов» (1924-1925) организовали культурно-национальный центр «Чураевка» (1926), ритуально актуализирующий принадлежность к пушкинской традиции: открытые вторники, где обсуждалось творчество писателей метрополии и эмиграции, получили название «У зеленой лампы».

С другой стороны, писатели дальневосточного зарубежья, пребывая в особом культурном пространстве, открывали древнейшие восточные традиции, заимствовали из китайской литературы сюжеты, мотивы, художественные приемы постижения бытия, исследовали ментальность Востока (Вс.  Иванов, А. Хейдок, Б. Юльский). Происходило о-своение и при-своение «чужой» культурной сферы: пространство Китая, оставаясь «чужим» в реальности наличного бытия, осознавалось как «свое».

Во втором разделе первой главы «Виртуально-ностальгическое пространство: Восток Запад» на материале рассказов Н. Веселовского, Вс. Иванова, А. Несмелова и А. Хейдока представлен духовный локус эмигрантов Россия, существовавший как образ, идея, эйдос, а в индивидуальном переживании приобретавший различные формы: хлебосольной Москвы, русской провинции. Ни один из перечисленных писателей не мог избежать эстетизации прошлого как способа ухода от трагических противоречий современного бытия. Эмиграция всегда сопряжена с утратой дома, родственных связей, Родины, и преобладающим настроением в среде дальневосточного литературного эмигрантского сообщества была тоска по России.

Для прозаика Вс. Иванова в рассказе «Мать» («Рубеж», № 19, 1935) олицетворением родины стал образ матери. Сквозь воспоминания об утраченном доме воспринимается российская провинция, которая осознается им как «потерянный рай». Для Н. Веселовского ностальгически воспринимаемое пространство – Москва. В «московском тексте» Н. Веселовского топос Москвы противопоставлен топосу Петербурга как «свое», «родное», «теплое» пространство – «чужому» и «холодному». Пространство Москвы сохраняет русскую душу в ее православной ориентации. Названия православных праздников: Вербное воскресенье, Страстная неделя, Пасха – становятся не только приметами ностальгии, но и оформляют эпический образ Родины (Н. Веселовский, Вс. Иванов, А. Хейдок).

Рассказ Н. Веселовского «Московские звоны» рассматривается в контексте русского пасхального рассказа; пасхальная встреча матери и ребенка отсылает к рассказу Ф.М. Достоевского «Мальчик у Христа на елке». Из внешней гармонии (номинальное обретение матери) рождается гармония внутренняя: юный герой ощущает свое родство с миром людей, зверей, природы.

В рассказе А. Хейдока «Пурга» Россия ассоциируется с главным зимним праздником христиан – святками. По логике святочного сюжета в финале совершается чудо – спасение от физической и духовной гибели героя, его прозрение христианской заповеди «Не убий!». Прощение врага приближает героя к Богу: ему видится образ Христа. Воспоминание о Сочельнике примиряет героев, изымает их из враждебного пространства братоубийственной войны и возвращает в мир христианской любви и прощения. Природное пространство с его красотой, соразмерностью, вечностью, мудростью мыслится воплощением божественной воли.

В дальневосточном русском зарубежье мир детства и юности как тема ностальгической памяти об утраченной Родине обретает воплощение в автобиографической прозе А. Несмелова, типологически связанной с романом А. Куприна «Юнкера» (1928), в котором идеализируется социально-психологический мир юнкеров царской России. Социальное пространство в рассказах («Второй Московский», «Терр Тицнер») дано в его географических координатах и сюжетных мотивах-отношениях. Оно представлено художественным локусом – Второй Московский Императора Николая I кадетский корпус. Пространство этого учебного заведения можно назвать идиллическим. Кадетский корпус является для воспитанников Домом, местом гармоничного со-бытия воспитателей и воспитанников.

В третьем разделе первой главы «Бытовое пространство» исследуются устойчивые образы бытового континуума. Быт как неотъемлемая составляющая деятельностного аспекта культуры, «обычное протекание жизни в ее реально-практических формах» (Ю.М. Лотман), не занимал сознание беллетристов. Исключение – рассказы А.Хейдока. В пространственной модели художественного мира Хейдока быт и бытие неразделимы. Центральными образами бытового пространства являются у него город («На краю бездны»), станционный поселок («Сильнее судьбы»), комната или дом, которые воссоздают многоуровневое существование человека. Город и станционный поселок – элементы и социального пространства, поскольку быт у Хейдока социализирован.

Город (Харбин) реконструируется через горизонтальное расширение его границ: через перемещение в его пространстве персонажей, через конкретизацию городских топосов, связанных с бытовой жизнью героев. Бытовое существование персонажей обусловлено необходимостью снимать жилье, ходить на работу, посещать больницу, магазин, пользоваться услугами ломбарда. Выделяются топосы, определяющие бытовую повседневную жизнь: магазины, ломбард, больница. Другой ряд – места работы персонажей. Эти топосы дополняют бытовой образ города и уточняют положение героя в социуме. Героиня рассказа «На краю бездны» до эмиграции работала машинисткой в казенных учреждениях, в Фузане – стирала белье, теперь – обслуживает швейные мастерские. Отсутствие упоминаний о социальных институтах (за исключением больницы) создает образ города, в котором человек не защищен и находится наедине с бытовой неустроенностью, безработицей, нищетой.

Конкретизуется образ города и на сюжетном уровне. Встречи героев происходят «на людной улице Харбина». Происходит перемещение по горизонтали, из открытого пространства фабулы к замкнутому (персональному) пространству: улица, лестница, дверь, меблированная комната – как точечное пространство. Пространственная граница – лестница, по которой поднимаются персонажи, – определяет вертикаль, оппозицию «верха» и «низа». Путь вверх ведет персонажей к взаимному узнаванию, а самостоятельное преодоление высоты реализует мифологему преодоления препятствий. Город открывается как жизненное пространство персонажей, необходимое, но неуютное и неродное, в котором одиноко и дискомфортно. Преодоление дисгармонии бытия для героев возможно во взаимной моральной и материальной поддержке.

Бытовое пространство становится катализатором внутренних ресурсов героя. Бытовая дисгармония выступает критерием проверки героев на порядочность. Хейдок утверждает, что отзывчивость, доброта, сострадание, любовь как национальные качества русского народа в годы эмиграции не утрачены их носителями. Экзистенциальные ситуации – болезнь ребенка («На краю бездны»), потеря обеих ног близким человеком («Сильнее судьбы») – только способствуют их проявлению.

Бытовое пространство у Хейдока явилось отражением авторской картины мира, где главными ценностями выступают семья и дом. В силу латышских корней и опыта жизни в России ко времени эмиграции мироощущение Хейдока отличает особое чувство дома и семьи; по мнению диссертанта, именно этот фактор мог способствовать обращению писателя к теме эмигрантского быта.

В четвертом разделе первой главы «Художественное пространство в "рассказах о войне"» на материале произведений писателей-участников Первой мировой войны: А. Несмелова, Вс. Иванова, Я. Ловича, А. Хейдока – определяются основные пространственные образы прозы о войне. Тема войны в литературе восточной ветви эмиграции – одна из ведущих. В рассказах о войне, принадлежащих перу писателей дальневосточного зарубежья, можно выделить следующие топосы: пространство плена с «новыми» законами существования («Язык цифр» А. Хейдока); оставленное пространство, в котором действует «новый порядок» («Леди Годива из деревни Павловки» Я. Ловича); пространство сражающейся армии, распадающееся на локальные топосы: пространство боя («Рассказ о первом бое» Вс. Иванова, «Полевая сумка» А. Несмелова, «Язык цифр» А. Хейдока), пространство землянки («Тяжелый снаряд», «Богоискатель» А. Несмелова).

Литераторы обратились и к исследованию разных форм и типов внутреннего существования человека, включенного в разные топосы. Воссоздается работа сознания в бою («Язык цифр» А. Хейдока, «Рассказ о первом бое» Вс. Иванова, «Короткий удар» А. Несмелова), в оккупации («Леди Годива из деревни Павловки» Я. Ловича), в быту («Богоискатель», «Тяжелый снаряд» А. Несмелова), в плену («Язык цифр» А. Хейдока); сознание разных участников: рядового («Тяжелый снаряд», «Богоискатель» А. Несмелова), офицера («Язык цифр» А. Хейдока, «Полевая сумка», «Тяжелый снаряд», «Богоискатель» А. Несмелова, «Рассказ о первом бое» Вс. Иванова), генерала («Короткий удар» А. Несмелова).

В совокупности эти топосы и типы сознаний формируют образ мира в ситуации войны. Пространство боя – основное на войне. В рассказе А. Хейдока «Язык цифр» язык пространства воплощает динамику внутреннего состояния. Изначально война воспринимается героем как игра на музыкальном инструменте, приносящая моральное удовлетворение и доставляющая удовольствие. Ликование героя по поводу успешного обстрела сменяется страхом за будущее и горечью поражения в связи с отступлением батареи ополченцев и их бегством с поля боя. Пространство боя в жизни героя сменяет пространство концентрационного лагеря в германском плену. Замкнутое пространство лагеря (ад) способствует прозрению героя, становится для него чистилищем. Происходит переоценка ценностей: смысл жизни может быть не только в блестящей карьере военного, но и в обретении семьи. Рождается разграничение пространства на «свое» (русское, «родное») и «чужое» («чуждое»). «Родное» пространство ассоциируется с Россией, где находятся семья и дом. Мысли о России, доме, жене в пространстве плена на короткое время гармонизируют душевное состояние персонажа. В дальнейшем оппозиция «свое» – «чужое» снимается. Утрата семьи, «своего» дома приводит к тому, что Россия перестает быть домом.

История, Первая мировая война пропускается через призму судьбы отдельного человека, от решений которого почти ничего не зависит. Война превращает человека в «живой труп». Главным действующим лицом истории, по Хейдоку, является не человек, не случай, а язык цифр.

Художественное пространство в «Рассказе о первом бое» Вс. Иванова предстает одновременно как пространство географическое, пространство боя, природное пространство – все они дают представление о божьем мире. Вс. Иванов точно указывает пространственные координаты дислокации русских войск – деревня Заболотце. Пространство разомкнуто в прошлое и будущее, как разомкнута жизнь самих участников войны. Природное пространство идеализировано, наделено чистотой, светом, святостью. Метафизическое присутствие Христа служит символом неоставленности воинов Богом, сулящим спасение и вечную жизнь. Бой, взятие рубежа трансформируют сознание героя. Ландшафтная преграда переходит в категорию этическую и означает смену приоритетов. Единственной и главной ценностью становится «радость жизни». В пространстве боя выделяются антиномии: «верх» – «низ» (небо – поле (земля)); «свет» – «тьма» (солнце – дым разрывов); «свой» – «чужой» (русский – немец); «сзади» – «впереди»; «тишина» – «шум».

Бытовая сторона окопной жизни открывается в рассказах А. Несмелова «Богоискатель» и «Тяжелый снаряд». Художественное пространство представлено топосом землянки. Временное жилище, не приспособленное для постоянного проживания, приобретает статус постоянного. Сквозными мотивами в изображении окопного существования становятся мотивы сырости, воды как потопа, наказания человечества за грехи, смерти. Пространству землянки соответствует особый тип героя – мученика и страдальца. С другой стороны, пространство землянки – место встреч, трапезы, чтения книг («Тяжелый снаряд») и даже диспутов на религиозно-философские темы («Богоискатель»). Топос землянки замещает не только дом, но и приобретает статус центра духовной жизни солдат, окультуренного пространства, хотя усилия отдельных людей не способны превратить мир как хаос в «гармонизированный хаос».

Одним из ведущих мотивов в рассказах о войне А. Несмелова становится мотив еды и пития. А мотив опьянения в рассказах позволяет реализовать оппозиции: «радость – горе», «тепло – холод», «тяжесть – легкость».

Оставленное пространство, заполняемое «новым порядком», представлено в рассказе Я. Ловича «Леди Годива из деревни Павловки». Ситуация социальной несвободы и унижения становится проявлением скрытых потенций человека, его готовности к самопожертвованию. Война воскрешает языческие законы (насилие, предательство, убийство), но обнаруживает и силу органической нравственной связи человека с человеком.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»