WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

загрузка...
   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 |

Тяготение к мифологизму литературного текста, возникающего в результате «реабилитации» и частичной апологетизации мифологии как вечного символического выражения основ человеческого бытия и человеческой психики, раскрывается в обращении к мифологии как к средству структурирования повествования. Мифологизм может быть проявлен в сложном взаимодействии в пределах одного произведения разных текстов-источников (причем как мифологических и фольклорных, так и литературных). При этом в сюжетной и пространственной организации текста возможно одновременное синтезирование мифологических, фольклорных (чаще всего – сказочных) архетипических структур. Тем самым в литературном тексте прослеживаются разные формы мифологизма – от прямого введения в текст компонентов традиционного мифа до его неявного (в разной степени) бытования, ведущего к самостоятельному мифотворчеству. Более того, опора на отдаленный мифоогический архетип, отсылающий к мифологической семантике, но трактуемый в тексте в соответствии с собственными художественными задачами, зачастую приводит к парадоксальному «переворачиванию» мифа, превращению мифа в антимиф (Е.М. Мелетинский). При этом неизбежна утрата мифологической гармонизации представлений об окружающем мире и месте в нем человека, миф становится выражением одиночества индивида, его социальной неукорененности.

Более развернуто позиция писателя по проблеме мифологического была раскрыта в статье «Искусство социалистического народа». Интерес писателя к национальной культуре вписывается в круг явлений, связанных с резко обозначившимся на рубеже XIX-XX вв. интересом к мифологическому наследию неевропейских народов, которое начинает восприниматься не только как эстетически полноценное, но в известном смысле и как высшее искусство, отвечающее современным запросам демократизма в искусстве. И.И. Катаеву было присуще понимание того, что в современной ему литературе своеобразие культурно-исторической ситуации делает возможным сосуществование элементов историзма и мифологизма, социального реализма и разнородной фольклорности.

В разделе 2.1. второй главы «Своеобразие мифологизма в прозе И.И. Катаева» в качестве основы ориентированного на миф творчества И.И. Катаева обозначается стихийный пантеизм, отчасти панэстетизм, возникающий в прозе писателя как реакция на усиление идеологизации литературы и глубоко связанный с попытками проникнуть в природу современной действительности с помощью эстетизированного мифа. Мифологическое, как и фольклорное, начало оказывается по представлениям писателя, сложным взаимопроникновением разнородных элементов: декоративности, орнаментальности и реалистической предметности, универсального и индивидуального. В художественной прозе И.И. Катаева 1920-х гг. отчетливо проступает собственное понимание мифологизма, однако соотнесенное в определенной степени с традицией мифологизма в творчестве других писателей этого времени.

В отличие от неомифологизма начала ХХ в. И.И. Катаев не стремился к прямому введению в художественную ткань мифологических образов, сюжетов или вариаций, задаваемых мифом, обрядом или архаическим искусством. И.И. Катаеву было присуще понимание того, что в современной ему литературе своеобразие культурно-исторической ситуации делает возможным сосуществование и взаимопроникновение элементов историзма, мифологизма и разнородной фольклорности. Еще одной характерной чертой мифологизма «нового искусства» являлось, по мнению писателя, введение в круг художественных ценностей народного театра, изобразительного и прикладного искусства. В этом же русле проявлялся интерес к сохранившейся обрядности, к легендам, поверьям, заговорам, заклинаниям и т.д. Создаваемая И.И. Катаевым картина мира, сохраняя четкую временную и пространственную приуроченность, бытовую эмпирию, стремится запечатлеть «вечные» темы (любовь, смерть, одиночество «я» в мире) именно в коллизиях современной действительности. В связи с этим возникают подсвеченный символистской эстетикой урбанизированный мир («Сердце»), сложная, меняющаяся картина деревни («Молоко»). Мифологизм, однако, не становится ведущей жанрообразующей составляющей прозы И.И. Катаева, хотя потребность сложного соотношения тем современности и истории приводит его к созданию разнообразно структурированного мифологического подтекста в рассказах и повестях 1920-х гг.

В прозе И.И. Катаева 1920-х гг. так или иначе воссозданы черты мифологем умирающего и воскресающего бога – в качестве «метафоры» движения концепции истории. Некоторые эпизоды сопоставимы с распространёнными мифологемами священной свадьбы, имеют ритуально-мифологические параллели. Особенностью мифологизма становится разрушение традиционного мифа, фольклорно-мифологический сюжет как таковой не может быть реализован, отсюда характерная многозначность, неоднозначность авторской позиции. Специфично для многих произведений «неомифологического» искусства и то, что функцию мифов в них выполняют художественные тексты (преимущественно нарративного типа), а роль мифологем – цитаты и перефразировки из этих текстов. «Неомифологическое» произведение создаёт типичный для искусства XX в. панмифологизм, уравнивая миф, художественный текст, а зачастую – и отождествлённые с мифом исторические ситуации. Но, с другой стороны, такое уравнивание мифа и произведений искусства заметно расширяет общую картину мира в «неомифологических» текстах. Ценность архаического мифа, мифа и фольклора оказывается не противопоставленной искусству позднейших эпох, а сложно сопоставленной с высшими достижениями мировой культуры. «Ремифологизация» XX в. хотя и связана, прежде всего, с искусством модернизма, но в силу разнообразных идейных и эстетических устремлений художников, обращавшихся к мифу, далеко к нему не сводима. Мифологизирование в XX в. стало орудием художественной организации материала не только для типично модернистских писателей, но и для некоторых писателей-реалистов (Е.М. Мелетинский).

Еще одной формой мифологизации и художественного пространства и художественного смысла текста становится использование универсальной оппозиции «свой/чужой», «мужское/женское». Оппозиция «мужское/женское» в русской классике выступает универсальным классификатором, сексуализирующим мир, к тому же она предстает вариацией взаимодействия мифопоэтической оппозиции «свой – чужой» мир, что подкрепляется не только фольклорной поэтикой свадебного обряда или схемами волшебной сказки, но и фундаментальным для романтического сознания членением мира на эмпирический и умопостигаемый.

Семантические комплексы «любовь-брак/семья», «мужчина-женщина» составляют общее тематическое ядро в прозе И.И. Катаева, именно эти оппозиции проясняют мифопоэтический/метафизический код в прочтении эмпирической темы. Путь прочтения оппозиции «женское/мужское» состоит в соотношении с оппозицией «свой/чужой» мир через мифопоэтическую логику свадебной обрядности, согласно которой «невеста» представительствует «чужой», потусторонний мир и являет собой эротический аспект смерти, а «свадьба» соотносится с «похоронами».

В разработке тематического комплекса «мужчина и женщина» в прозе И.И. Катаева 1920-х гг. можно усмотреть черты, унаследованные от символистов и в целом от общей мистико-романтической литературной традиции, связанной с «софийностью», культом женщины, матери, брака, семьи. Наиболее отчетливо эта тенденция прослеживается в русской литературе, начиная от Н.В. Гоголя и кончая А.А. Блоком. Мотив дома, семьи традиционно являлся исходной точкой путешествия. В фольклорном и романтическом сюжете путешествие в «иной» мир является необходимым условием финального брачного союза и прочитывается как инициация героя, подразумевающая умирание/падение и новое рождение/воскрешение/ очищение героя, его освобождение из-под власти ложной сферы. Идиллический полный семейный круг, наличие «духовного отца» – признак «благой жизни» и прочитывается в метафизическом контексте как эквивалент «небесной семьи», «дома». Таким образом, семейный финал должен упрощенно восстанавливать благостный миропорядок в его эмпирическом и метафизическом значении. Возвращение и обретение «дома» в финале и в эмпирическом, и метафизическом значении должно было стать смысловым полюсом странствия. Однако, как видим, в рассказе И.И. Катаева «Жена» невписанность в традицию романтического сюжета имеет принципиальное значение, тем самым сигнализирует о невозможности обретения гармонии в современном обществе.

Мифологическую кодификацию получает в произведениях И.И. Катаева тема пищи – материальной и духовной. Подчеркивается, что поглощение пищи, утоление голода в прозе И.И. Катаева подобны древним представлениям, связаны в прозе с мыслью о соотнесенности с моментами жизни и смерти, умирания и воскрешения, соединения полов, выражают в своей основе архетипическую соотнесенность с обрядами жизненного цикла, с ритуальной цикличностью вообще.

Итак, проза И.И. Катаева в лучших своих проявлениях отличается отчетливо выраженной ориентированностью на миф, что, при сохранении реалистической основы этой прозы в жанрово-стилевом плане (повесть, рассказ, очерк), становится моментом своеобразной реакции на усиливающуюся идеологизацию литературы 1920-х гг. Именно этим качеством произведения И.И. Катаева конца 1920-х гг. существенно выбивались как из общего контекста, так и эпигонских тенденций, знаменовали собой поиски совершенно новых путей в эстетических исканиях. При этом цементирующим началом становится индивидуально преломленный мифологизм, представляющий, как показывает анализ, творческую трансформацию символистского способа концептирования действительности.

В разделе 2.2. второй главы «Мифологический подтекст в рассказе “Молоко”» рассматривается рассказ «Молоко», представляющий собой определенный этап в творческой эволюции писателя, символизирующий завершение сложных исканий 1920-х гг. в плоскости обогащения реализма новыми повествовательными возможностями: отход от бытовизма в сторону углубления многозначности, ассоциативности слова (в широком бахтинском понимании); растворение злободневного контекста современности в «вечных» мотивах мифологического контекста. Все это позволяет рассматривать рассказ И.И. Катаева впервые в широком мифологическом контексте, в своих истоках восходящего, с одной стороны, к собственно фольклорно-мифологической традиции, с другой – к литературной традиции символистской мифопоэтики, в первую очередь ассоциируемой с лирикой А.А. Блока. В рассказе «Молоко» выявлен достаточно обширный и разнообразный по своей семантике пласт мотивов, в совокупности создающих определенный мифологический подтекст, отличающийся полисемантичностью и соответственно полигенетичностью, поскольку эти мотивы восходят к разным мифам: календарным мифам, связанным с мучениями Перуна, Велеса, мифам, связанным в том числе с культом Перуна, к мифу об острове Буяне, стране вечного лета и изобилия, к мифу о «живой воде» – молоке.

Вместе с тем сложное соединение в пределах одного произведения целого ряда мифологических источников позволяет говорить о глубине и неоднозначности трактовки мифологического даже в рамках социально-бытовой на первый взгляд тематики, что в целом свидетельствует о непрекращающейся внутренней полемике с преобладавшим в конце 1920-х и начале 1930-х гг. подходом, а мифологический подтекст рассказа представляет собой своеобразный ответ общему контексту полемики РАПП и «Перевала». В свою очередь, наличие глубинного мифологического подтекста в прозе И.И. Катаева свидетельствует об устойчивости такого типа поэтики, в которой определяющим становится мифологизм, типологически восходящий не к современной литературе, а к поэтике символизма начала века.

В третьей главе «Особенности повествовательной поэтики И.И. Катаева» исследуется поэтика прозы И.И. Катаева 1920-1930-х гг. в аспекте становления повествовательной манеры, в связи с этим рассматривается общая направленность творческой эволюции от поэзии к прозе, обусловившая лирическую составляющую его собственно прозаических текстов. Результатом взаимодействия поэзии и прозы в произведениях И.И. Катаева стало появление отчетливо выраженного лирического начала, глубинного мифологически-ассоциативного подтекста, что в целом вело к лиризму прозы писателя, определяющей индивидуальные особенности его внутренней эволюции.

В разделе 3.1. третьей главы «К проблеме авторского повествования в прозе И.И. Катаева» эволюция повествования в художественной прозе И.И. Катаева трактуется как движение от усложненности к простоте, что соответствует аналогичному процессу в прозе 1920-1930-х гг. в целом. Вместе с тем отмечается, что немаловажное значение имели и внелитературные факторы, повлиявшие на усиление литературности и нормативности авторского слова, вытеснение характерности и возвращение к объективной манере повествования.

Исходя из этого в прозе И.И. Катаева выделена определенная смена повествовательных форм. Во-первых, период 1927-1930 гг. («Поэт», «Великий Глетчер», «Сердце», «Молоко») характеризуется разнообразием принципов изображения и сложным соотношением авторского начала и слова персонажа. С одной стороны, заметно, что проза И.И. Катаева запечатлела многие общехудожественные приемы, обусловленные ведущими стилевыми тенденциями начала 1920-х гг., обозначенными в литературоведении как «орнаментальность» и «сказ». С ними связаны такие свойства его художественной прозы, как стремление к адекватной передаче эмоционального восприятия мира, а не к адекватности изображения изображаемому («Поэт», «Сердце»); введение категории рассказчика, речь которого развивается как в рамках литературности («Сердце»), так и в русле характерной, социально окрашенной речи («Молоко»). Вместе с тем уже на раннем этапе произведения писателя отличаются стилистической ясностью и отсутствием изощренной образности, вычурности синтаксиса.

Pages:     | 1 | 2 || 4 |






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»