WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

загрузка...
   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 |

Башкирцева не была поэтом, однако ее лирический дневник – характернейший документ эпохи, игнорировать который при нашей теме невозможно. Мы пытаемся осмыслить феномен Марии Башкирцевой в контексте культуры Серебряного века и шире – в контексте культуры конца ХIХ – начала ХХ веков. Во многом её судьба стала знаковой для сознания рубежа веков, в ней наиболее отчетливо отразились многие черты того времени. Дневник Марии Башкирцевой поразил читателей тем, что это, как пишет автор, «…жизнь женщины, записанная изо дня в день, без всякой рисовки, как будто бы никто в мире не должен был читать написанного, и в то же время с страстным желанием, чтобы оно было прочитано; потому что я вполне уверена, что меня найдут симпатичной…». Уже в этих словах чувствуется характерная для женщины нового типа особенность- стремление писать для себя и в то же время быть прочитанной. В связи с этим, нам показалось очень интересным поставить и по мере возможности решить проблему стилевых особенностей «женского» письма, проблему адресата текста а, кроме того, сравнить проблематику «женского» дневника и дневника поэта-мужчины (Александра Блока). Бросаются в глаза разительные отличия, связанные не столько с масштабом дарования, сколько с гендерными предпочтениями. Характерными чертами «женского» дневника являются самоанализ и желание через других понять себя. Кроме того, для стиля характерен повышенный лиризм и эмоциональность. А, как видно из дневника А. Блока, для него важнейшей проблемой является не самоанализ, а самореализация и проникновение в космические тайны бытия. Если женщина стремится понять себя через мир, то мужчина – мир через себя. Особенностью дневника Марии Башкирцевой является его «предельность» – стремление к абсолютной свободе и полноте самовыражения, в котором М. Башкирцева доходила до исступления. М. Башкирцевой не удалось в полной мере воплотить свой творческий потенциал. Не случайно ее судьбу называют «трагедией недовоплощенности». Однако сам порыв был столь силен, а черты эпохи проявились в дневнике М. Башкирцевой столь отчетливо, что мы вправе назвать Марию Башкирцеву первой женщиной нового времени.

В третьем параграфе Мирра Лохвицкая в зеркале оценок: полярные взгляды и их причины акцент сознательно ставится не столько на исследовании образно – тематических рядов или поэтики стихов Лохвицкой, сколько на восприятии ее творчества современниками. Такая модель анализа в свете нашей темы представляется более интересной, поскольку в последние годы поэзия Мирры Лохвицкой стала предметом пристального анализа, написаны несколько диссертаций по ее творчеству, и в пределах относительно небольшого раздела нашего исследования, претендовать на новизну прочтения было бы трудно. А анализ противоречивых оценок Мирры Лохвицкой с точки зрения темы нашей диссертации представляется гораздо более перспективным. Сравнивая полярные точки зрения, мы стремимся объяснить их сложной переломной эпохой, когда еще очень сильны инерции гендерных стереотипов, но уже отчетливо заметны приметы нового сознания. В частности, крайне интересным представляется тот факт, что многие критики (П. Краснов, П. Ф. Гриневич и др.) обвиняли Лохвицкую в бесстыдной чувственности. При этом открыто утверждалось, что изображение чувственной женской красоты поэтом-мужчиной этично и эстетично, но противоположная ситуация безвкусна и аморальна. Здесь явно сказывается инерция традиционного шаблона мышления, преодолеть который до конца не удалось до сих пор. Творчество М. Лохвицкой стало знамением времени. Она, как никто из современных ей поэтесс, сумела выразить в поэтической рифме сущность женской натуры и сделала это с такой откровенностью и искренностью, как никто ранее. В то же время, многие мотивы ее поэзии вписываются в контекст раннего символизма, но приобретают свой, индивидуальный характер.

То есть, мы с полным правом можем сказать о том, что в поэзии М. Лохвицкой нашли отражение темы и вопросы, которые были актуальны для эпохи, но они по-своему трансформируются, приобретают черты «женского взгляда».

В четвертом параграфе Зинаида Гиппиус - пути самовыражения: поиски и парадоксы мы стремимся доказать, что общественное сознание – сложная структура, предоставляющая в каждую конкретную эпоху различные каналы для творческой самореализации. Было бы упрощением считать, что механизм эмансипации в сфере творчества подчиняется закону « все или ничего». На самом деле различные каналы открываются постепенно, это сложный и противоречивый процесс. Так, например, в XVIII веке канал поэтического самовыражения для женщины был вообще практически закрыт (что не исключало иных способов творческой реализации), в середине XIX века за женщиной признавалось право быть поэтом «чувства нежного», а к концу XIX века ситуация изменилась настолько, что поэтическое самовыражение женщин, допускало уже достаточно широкие сферы (хотя пример Мирры Лохвицкой наглядно показывает что и здесь было немало сложностей). Однако это вовсе не означало, что не существовало полузакрытых или даже полностью закрытых сфер. На наш взгляд, многие парадоксы творчества и поведения Гиппиус (мужские псевдонимы, значительная часть ролевой лирики, написанной от лица героя мужчины, разные формы экстравагантного поведения, «проговаривание» многих своих философских идей в трудах Д. С. Мережковского и т.д.) свидетельствуют о том, что поэтесса, тонко чувствовавшая эпоху, учитывала сложившуюся систему ценностей и горизонты ожидания и стремилась добиться наибольшей степени самореализации в сложной и амбивалентной социокультурной ситуации.

Вторая глава Женщины-адресаты блоковских лирических циклов (к проблеме несовпадения гендерных стереотипов) состоит из четырех параграфов.

Эта глава посвящена исследованию «оборотной стороны» проблемы, связанной с поисками путей художественной самореализации женщин. Если в первой главе акцент исследования был сделан на том, каким сложным и неоднозначным был процесс становления женской лирики, как приходилось женщинам-поэтам преодолевать сложившуюся систему приоритетов, то во второй главе проблема решается «зеркально»: мы пытаемся исследовать вопрос о том, насколько тип новой женщины отраженный в творчестве одного из самых ярких художников Серебряного века Александра Блока, совпадает с собственно женскими представлениями и чаяниями. В качестве инструмента анализа мы взяли отношения «прототип – образ», акцентировав внимание на механизмах трансформации реального образа в художественной системе А. Блока. Новизна подхода заключается в том, что обычно исследовательские акценты ставятся именно на блоковских образах, мы же со своей стороны пытаемся увидеть отношения «прототип – образ» именно как проблему, в которой оба компонента равнозначны.

В первом параграфе Постановка проблемы анализируется сложившаяся в науке система представлений об особенностях и закономерностях трансформации реальности в художественном мире А. Блока. В частности показывается, как формировалось до сих пор доминирующее в блоковедении мнение о том, что источником вдохновения поэта становилось реальное чувство, но это реальное чувство напрямую не соотносилось с характерами женщин, встречи с которыми оказали огромное влияние на А. Блока: Л.Д. Менделеевой, Н.Н. Волоховой, Л. А. Дельмас. В основе такого взгляда лежат, как нам представляется, изначально неверные представления и установки исследователей. Ясно, что гений А. Блока в какой-то мере затмевает живые характеры избранниц поэта, и возникает искушение видеть в них отсветы блоковского мира и оценивать их по той роли, которую они сыграли в судьбе «трагического тенора эпохи». Но они были живые, и именно живые они интересовали и вдохновляли А. Блока.

Проблема, на наш взгляд, заключается не в том, что поэт «выдумывал» своих избранниц в соответствии со своими представлениями о мире и символистским мифом, а в том, какие реальные черты своих избранниц он угадывал и усиливал. При такой постановке вопроса гораздо отчетливее будет заметен и момент несовпадения представлений, и драматизм реальных отношений Блока с женщинами, которых он любил.

Некоторую незавершенность сложившейся исследовательской модели чувствовал, что для нас принципиально важно, и такой авторитетный блоковед, как Д. Е. Максимов. Исследователь понимал, что сформированный в науке миф о роли и характере близких поэту женщин, особенно Л. Д. Менделеевой, не в полной мере отражает реальность, что еще не подобран ключ к решению этой загадки. Как нам кажется, предложенная нами методика позволила хоть в какой-то степени приблизиться к более точному пониманию проблемы.

Параграф второй «Прекрасная Дама» - Л. Д. Менделеева. В богатейшей литературе о Блоке этот вопрос, если и затрагивался, то лишь мимолетно, все сводилось к более или менее полному набору фактов. Постановка данной темы казалась многим «вторичной» по отношению к творчеству поэта. Сама личность Любови Дмитриевны Менделеевой оказалась за пределами внимания блоковедов. Тщательно сопоставляя различные факты, некоторые из которых общеизвестны, некоторые стали известны лишь в последние годы, мы убеждаемся, что сложившийся стереотип представления об отношениях А. А. Блока с Л. Д. Менделеевой, который можно было бы выразить афоризмом «земная женщина – небесный поэт», нуждается, мягко говоря, в поправках. Во-первых, как-то совершенно игнорируется тот факт, что А. Блок полюбил Л. Д. Менделееву еще до своего знакомства с мистицизмом и символизмом, когда сам он, по его собственным словам, был чужд всякой мистике. Во-вторых, воспоминания Л. Д. Менделеевой и многочисленные отзывы очень разных людей убеждают в том, что она понимала сущность своих отношений с А. Блоком и грозившие ей опасности гораздо глубже и тоньше, чем это принято считать. Почти с самого начала их романа стала складываться ситуация, которую Л. Д. Менделеева не могла ни отторгнуть, ни принять. Она ясно осознавала, что становится участницей драмы гениального художника, что ей помимо ее воли суждено играть роль, причем эта роль далеко не во всем отвечает ее чаяниям. Ее собственный творческий импульс и характер этой неизбежной роли не совпадают. В этом, как нам кажется, одна из причин жизненной драмы Блоков, но в этом же и высота и величие личности Л. Д. Менделеевой, всегда признававшей два права: право себя как человека и как женщины быть самой собой, искать те способы художественного самовыражения, которые отвечали ее интересам, и право блоковского гения на трансформацию ее жизни. В конечном счете, Л. Д. Менделеева признавала право А. Блока более весомым. Это и определяло как драматизм и множество напряженных моментов в их отношениях, так и невозможность обоих существовать друг без друга. В связи с этим нет никаких оснований говорить, что Блок «выдумывает» свою героиню, речь может идти лишь о том, что реальный человек оказывается вопреки своей воли вовлеченным в не совсем родное ему пространство. Однако нельзя говорить о том, что это пространство было ему чуждо, более того, многие стороны личности Л. Д. Менделеевой как раз органично вписывались в тот мир, который построил гений А. Блока. В доказательство этого можно привести хотя бы тот факт, что стихи самой Л. Д. Менделеевой, в которых чувствуется жалоба на свою судьбу, стилистически напоминают произведения А. Блока, то есть саму себя и свою трагедию Л. Д. Менделеева осмысливает в блоковских образах. Достаточно вспомнить стихотворение «Святая»: «О, к чему, к чему теснят напевы / Наболевшую от власяницы грудь./ О, куда же ты ведешь, мой верный, / Мой лазурный, усмиренный путь»

Параграф третий «Снежная маска» Н. Н. Волохова. В отличие от Л.Д. Менделеевой, чьи отношения с Блоком более или менее хорошо известны – есть много источников, которым в той или иной степени можно доверять, героиня «Снежной маски» Н.Н. Волохова и сегодня представляется таинственной и непонятной. Она всякий раз кажется новой и неожиданной, оценки ее образа противоречивы, глубинная связь этой женщины с блоковской героиней то подтверждается, то ставится под сомнение. Фигура Натальи Николаевны Волоховой и сегодня является загадкой для блоковедов. По-настоящему достоверных источников не так уж много, поэтому анализ личности Н. Н. Волоховой и степени блоковской трансформации образа поневоле носит более вероятностный характер. Нам кажется, что здесь мы встречаемся с той же ситуацией, в какую попала Л.Д. Менделеева. «Оттолкнувшись» от реальности, от характера живой женщины, гений А. Блока начинает трансформировать ситуацию уже по своим законам, вовлекая в эту жизненную игру и Волохову. Опять мы видим «поединок роковой» (Ф.И. Тютчев) двух любящих людей. Но, в отличие от Л.Д. Менделеевой, Н.Н. Волохова своей роли не приняла, точнее, играла ее недолго. В чем здесь дело: в силе характера этой женщины В особенностях ее чувства к Блоку В специфике самой роли – точный ответ на эти вопросы, очевидно, невозможен.

Можно считать доказанным, что очень многие мотивы и образы «Снежной маски» имеют вполне реальное происхождение. Кроме того, интересен тот факт, что образ Н. Н. Волоховой (уже в контексте блоковского цикла) начинает резонировать в культуре Серебряного века как самостоятельный (Г. Чулков, Л. Д. Зиновьева-Аннибал и др.). Этого, кстати, не наблюдается в случае с Л. Д. Менделеевой. В какой – то степени это может свидетельствовать о том, что после «Снежной маски» Н. Н. Волохову начали воспринимать «через Блока». И все-таки, как нам кажется, говорить о «выдуманности» Блоком своей героини нельзя. В Н.Н. Волоховой было много такого, что органично сливалось с образом таинственной героини «Снежной маски».

Блок, кроме всего прочего, что-то открыл в этой женщине. Не случайно многие стали воспринимать ее по - блоковски. Речь должна идти, как нам кажется, не о гипнозе блоковского мира, а о том, что в самой Волоховой было многое от его прекрасной героини, и это многое помогло ей преодолеть чары блоковского мира и вырваться за его пределы.

Pages:     | 1 || 3 |






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»