WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

загрузка...
   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 8 |

В начале ХХ в. символисты актуализировали вопрос о соотношении биографии и творчества Пушкина в рамках идеи о необходимости един­ства между жизнью и ее воплощением в искусстве. Однако мысль Мережковского о Пушкине как образце данного единства поддержки среди его соратников не получила. Тогда же идея Мережковского о цельности Пушкина была сочувственно воспринята М.Гершензоном, которого в свою очередь горячо поддержал его последователь В.Ходасевич. У противоположной точки зрения также были защитники – Н.Ашукин, М.Гофман и В.Вересаев, который был самым ярким апологетом идеи пушкинской двойственности, теоретически обосновавшим ее в сборнике статей «В двух планах» (1929) и применившим ее на практике в литературном монтаже «Пушкин в жизни» (1926). Вересаев в этих работах протестовал против превращения поэта в священного идола тоталитарной империи. Однако его борьба с иконописной традицией в пушкиниане чересчур радикальными средствами была воспринята в штыки советским социологизированным и политизированным литературоведением. С иных позиций критиковал Вересаева Г.Винокур, который отрицательно отнесся к его идее показать Пушкина исключительно в сфере быта. Развивая данную мысль, Винокур дал наиболее убедительное обоснование ложности идеи пушкинской двойственности, в связи с чем необходимо рассмотреть его аргументацию. В частности, он заявил о том, что «формы поведения» человека «складываются... как особый стиль и манера личной жизни»9. В этом стиле «личная жизнь получает... своеобразное единство и индивидуальную цельность»10. Иначе говоря, ничтожный человек не может быть автором гениального произведения, поскольку оно несет на себе отпечаток авторской личности, то есть «не только передает нам, в своих предикативных формах, идеи и образы, но еще и подсказывает нам в формах экспрессивных, каковы поза, манеры, поведение того, кто совершает акт предикации»11. Правильность этой мысли доказывается, прежде всего, тем, что именно так подходил к решению проблемы соотношения творческого и житейского планов в биографии художника сам Пушкин в «маленькой трагедии» «Моцарт и Сальери». Итак, Винокуру удалось убедительно показать вред идеи пушкинской двойственности в деле создания пушкинской биографии. Между тем единодушно отрицательное отношение советских литературоведов к теории «двух планов» утвердилось не столько в результате научной полемики, сколько в силу причин не собственно научного характера. Сравнительно свободное существование вересаевской концепции «двух планов» закончилось в год столетия со дня смерти поэта. Связано это было с тем, что идеология «атакующего класса» наконец безоговорочно монополизировала Пушкина.

Проблема пушкинской двойственности в Зарубежье была поднята Ходасевичем, чья позиция оставалась прежней и в эмиграции. Данная проблема вызвала в эмиграции интерес со стороны религиозных мыслителей, которые решали ее в этическом и богословском ключе. Проанализировав ряд работ, написанных на эту тему, мы обнаружили единодушно позитивное отношение к идее «двух Пушкиных». Однако существовало два различных подхода к интерпретации этой идеи, предложенных В.Соловьевым и К.Зайцевым. Разница между ними заключалась в том, что для Соловьева важен момент окончательного преодоления поэтом своей раздвоенности, для Зайцева же сам факт двойственности Пушкина второстепенен, поскольку не сказывается на его миссии поэта-пророка. Истолкование пушкинской двойственности по Соловьеву было предпринято С.Франком, С.Булгаковым, В.Ильиным, а с Зайцевым оказались солидарны И.Ильин, П.Струве, В.Зеньковский. С возможностью двоякого решения рассматриваемой проблемы связана полемика между эмигрантами, в ходе которой они спорили о том, был Пушкин пророком или нет. Так, например, Ходасевич обрушился на Булгакова за отождествление Пушкина с пророком, изображенным в его одноименном стихотворении. Ходасевич считал, что к поэту были предъявлены «такие духовные требования, которые самого Пушкина ужаснули бы»12. Эта точка зрения на проблему пушкинской двойственности, совпадающая с позицией Винокура, кажется нам единственно верной. Но возникает вопрос: так ли уж не правы были представители русской богословской мысли, декларируя пресловутую двойственность поэта Думается, что доля истины содержится и в их суждениях. Достоевский, назвавший Пушкина «пророческим» явлением, тем самым поставил проблему: являлся ли великий русский поэт пророком Одним из первых в России эту мысль Достоевского оспорил Соловьев. Эмигранты также не пришли к единому мнению на этот счет. Безоговорочно пророком Пушкина назвали Зайцев, И.Ильин, Карташев. Напротив, Булгаков и Франк, вслед за Соловьевым, полагали Пушкина пророком несостоявшимся. А Зеньковский и Иванов вообще, подобно Ходасевичу, отказались видеть в Пушкине пророка. Что же заставляло русских религиозных мыслителей спорить о том, был ли величайший русский поэт пророком Определяя специфику профетического призвания, Иванов писал: «Избранник становится безличным носителем вложенной в него единой мысли и воли. Если б он раньше был художником, то, конечно, перестал бы им быть»13. С этой точки зрения было очевидно, что между жизнью поэта и высшими моментами его творчества существовала пропасть. Подводя итоги сказанному, нужно отметить, что проходившая в Зарубежье дискуссия о пушкинской двойственности не была продуктивной: истинной с точки зрения литературоведения была позиция Ходасевича, с которой дискуссия началась. Что же касается попытки канонизации идеи «двух Пушкиных» религиозными философами, то она оказалась удачной только в системе богословского миропонимания. Важно здесь отметить и то, что литературоведы СССР и Зарубежья, несмотря на идеологические разногласия, сумели опровергнуть одну из популярнейших и потому особенно вредных в пушкинской биографике идей.

Напрямую с проблемой двойственности Пушкина была связана проблема автобиографичности его творчества. Однако решение проблемы двойственности поэта не дает точного ответа на вопрос, в какой степени автобиографичны его произведения. Необходимость разрешения этого вопроса была вызвана потребностью с наибольшей полнотой составить жизнеописание поэта: недостаток фактов не покрывался известным документальным материалом, и уже в ХIХ в. существовала практика использования лирики Пушкина для заполнения белых пятен в его биографии. Однако только в 1908 г. М.Гершензон сделал первую попытку теоретического обоснования достоверности лирических признаний поэта как автобиографических свидетельств. Он заявил о необыкновенной правдивости творчества Пушкина и о возможности использования его лирических признаний в качестве биографического источника. Комментируя эту мысль Гершензона, И.Сурат пишет, что исследователь «говорил не о буквальном, а о “глубоком автобиографизме”, о личной внутренней наполненности пушкинских тем»14. В действительности Гершензон ставил перед своей методологией задачу воссоздания не только духовной, но и внешней биографии Пушкина, для чего был готов использовать «весь тот обильный биографический материал, который заключен в самих стихах Пушкина»15. Не удивительно поэтому, что ученого стали воспринимать как защитника идеи об абсолютном автобиографизме пушкинского творчества. Самую широкую поддержку Гершензону в ходе этой дискуссии оказал его верный последователь Ходасевич, подчеркивавший в начале 20-х гг., что «Пушкин автобиографичен насквозь»16. Эта точка зрения вызвала возражение Щеголева, а затем Винокура и Томашевского. Позиция Томашевского была наиболее конструктивной, ибо ученый, не отрицая самой возможности использования лирических признаний в качестве биографических источников, писал: «Лирика намечает вехи для биографической гипотезы, придавая ей – правда очень малую в самой себе – вероятность. Дело побочных доказательств определить степень этой вероятности, т. е. обнаружить или явный вымысел или достоверность»17. Далее мы рассматриваем вклад Вересаева в разработку данной проблемы. Вслед за Д.Овсянико-Куликовским он указал на временной зазор между биографическим фактом и отражением его в лирике поэта. Исходя из этого наблюдения, Вересаев подверг критике методологию Гершензона и Ходасевича за буквальный автобиографизм. Не отрицая автобиографичности пушкинских произведений, он призывал не использовать их в качестве материала для моделирования биографических гипотез. Таким образом, Вересаев выступил в качестве единомышленника Томашевского. Позднее их поддержали Винокур и Г.Чулков.

В Зарубежье проблема автобиографичности Пушкина стала в 20-е гг. предметом споров между Ходасевичем и Гофманом. Мы рассматриваем эту полемику, отразившуюся в целом ряде статей и книг. Позиция Ходасевича по данному вопросу оформилась в виде теории «преломления» жизни Пушкина в его творчестве «под различными углами, в зависимости от художественного задания, от рода произведения, от необходимости стилистически согласовать правду с вымыслом»18. Развивая эту теорию, Ходасевич постепенно изменил свое понимание пушкинского автобиографизма, в 20-е гг. мысля его как «буквальный», а в 30-е гг. – как «глубокий». Гофман же стоял на стороне тех исследователей, которые не переоценивали значения биографических изучений для интерпретации художественных текстов. Между тем в 30-е гг. Гофман отчасти признал правоту Ходасевича и пользовался произведениями Пушкина в качестве биографического источника. Однако данная полемика не внесла ясности в вопрос о пушкинском автобиографизме. И в середине 30-х гг., как и прежде, существовали два противоположных мнения по этому вопросу: одно, представленное Томашевским и его единомышленниками, господствовало в СССР, другое, представленное Ходасевичем, – в Зарубежье. Ситуация противостояния была разрешена С.Франком. Стараясь утвердить понятие глубокой автобиографичности, ограниченной только сферой духовной биографии поэта, Франк писал: «При всем различии между эмпирической жизнью поэта и его поэтическим творчеством, духовная личность его остается все же единой, и его творения так же рождаются из глубины этой личности, как и его личная жизнь и его воззрения, как человека. В основе художественного творчества лежит, правда, не личный эмпирический опыт творца, но все же всегда его духовный опыт. В этом более глубоком и широком смысле автобиографизм, в частности, поэзии Пушкина не подлежит ни малейшему сомнению... и что большинство мотивов и идей его поэм, драм и повестей стоит в непосредственной связи с личным духовным миром поэта»19. Это была наиболее глубокая и верная точка зрения на проблему пушкинской автобиографичности. Нетрудно заметить, что она вовсе не противоречит уже цитировавшимся словам Томашевского, ставшим официальной позицией советского пушкиноведения по этой проблеме. Более того, на наш взгляд, предложенная Франком концепция пушкинской автобиографичности только углубляет мысль Томашевского, доводит ее до логической завершенности. К сожалению, данная концепция Франка в силу известных исторических причин своевременно не получила распространения в СССР и, стало быть, не оказала никакого существенного влияния на советскую пушкинистику. Востребована и реализована эта идея была только в последнее время. Как пишет И.Сурат, «проблема автобиографизма поэзии Пушкина, бывшая предметом бурных дискуссий в 20-е годы нашего столетия, встает с новой остротой сегодня, когда пушкинистика осознает одной из своих главных задач построение цельной духовной биографии Пушкина...»20. Такая биография, по словам исследовательницы, может быть создана с использованием так называемого «генетического» метода, «при котором предметом литературоведческого анализа становятся и все затекстовые порождающие связи между творением и жизнью творца. В этом случае пушкинское слово интересует нас не только само по себе, но и ведет в сокровенный внутренний мир художника, не менее притягательный, чем мир самих его произведений»21. Блестящим примером применения этого метода являются работы самой И.Сурат и В.Коровина. Подведем итоги. В СССР и Зарубежье в 20–30-е гг. была проделана огромная работа по обоснованию необходимости изучения пушкинской биографии и по определению моделей, в русле которых должны были создаваться жизнеописания поэта. Кроме того, были приложены значительные усилия по выработке методологии исследований в области пушкинской биографии. Анализ достижений пушкинистов СССР и эмиграции позволяет сделать вывод о том, что обе ветви отечественного пушкиноведения решали общие задачи, стремясь к единой цели – к созданию полноценного жизнеописания поэта. На первый взгляд, парадоксальным, но, по сути, оправданным является тот факт, что советская и эмигрантская пушкинистика по рассмотренным вопросам пришли к однородным результатам, а именно к признанию необходимости создания биографии Пушкина, к признанию единства Пушкина как поэта и человека, а также к признанию автобиографичности его творчества. Пути, по которым шли пушкинисты СССР и Зарубежья, нередко были различными, но, думается, что единство достигнутых результатов лишний раз доказывает их истинность. Истинность этих результатов подтверждается и тем, что, они не только стали теоретическим фундаментом для биографов поэта в 20–30-е гг., но и взяты на вооружение сегодня.

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 8 |






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»