WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

загрузка...
   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 5 |

В разделе, посвященном интерпретационным концепциям настенных изобразительных систем, выделено два подраздела – пещерные изображения и изображения памятников открытого типа (писаниц).

В ходе исследования источников связанных с раскрытием содержательности пещерных изображений удалось зафиксировать методическую и тематическую эволюцию взглядов ученых, обращавшихся к решению этой проблемы. Показать постепенный переход исследовательского интереса от анализа единичных изображений к оценке содержания композиций; от композиций – к факторам, напрямую с изображениями не связанными (подземная архитектура комплекса, находки из культурных слоев пещерных залов), но помогающими в их интерпретации.

Первым, кто попытался объяснить содержание пещерных изображений, был О.Н. Бадер. Перед ним стояло несколько сложных задач: обоснованно доказать палеолитический возраст рисунков Каповой пещеры, и объяснить их содержание. В их решении исследователю помогла сложившаяся на Западе традиция рассмотрения подобных вопросов.

В 1960-х гг. мировое палеоискусствоведение переживало смену интерпретационных концепций, внимание было сосредоточено на теме мифологического мышления и форм его отображения в палеокультуре (в искусстве в частности). Композиция и взаимодействие элементов её составляющих становятся основой мифологического повествования, изобразительно зафиксированного посредством сочетания геометрических форм и художественных образов. На фоне продолжающихся рассуждений о семантике отдельных изображений начинают свою историю исследования изобразительной синтактики. О.Н. Бадер пытался рассмотреть с этих позиций уральскую пещерную живопись. Но он не увидел связей между образами, и посчитал невозможным их объединение в композиции. Значимость же самой пещеры, архитектуры её пространства, оформление им были отмечены. Он дал заключение о культовости данного комплекса и всего того, что с ним связано. Следовательно, есть заключение и о характере рисунков, в нем расположенных.

Замечание об отсутствии очевидной композиционной связи между изобразительными элементами было встречено с пониманием, что выдвинуло на первый план поиск семантики единичных изображений: геометрических символов и отдельных художественных образов. Несмотря на иконографическую разницу рисунков пещеры Урала и западноевропейских пещерных комплексов, тематический спектр интерпретационных гипотез оказался почти одинаковым (но и не без вариаций) в обоих случаях. Прозвучали магическая и мифологическая гипотезы, было предложено воспринимать отдельные геометрического характера изображения символами пола и архитектурных достижений ледниковой эпохи, символами социальной стратификации палеолитического общества. Но уже с начала 1990-х гг. заметно усиление тенденции на прочтение именно композиций, а не единичных изображений. Расширено и синтактическое поле, в котором изображения стали одним из образующих смысловую атмосферу фактором. В анализируемый микрокосм пещеры, «на равных правах» были включены и единичные рисунки и композиции, и гео-архитектура залов, и содержимое их культурных слоев, и прилегающее к пещере пространство.

Не смотря на то, что данный методический ход не прояснил семантики самих изображений, на уровне гипотез он изменил прагматическую оценку памятника. Из пещеры с рисунками она постепенно превратилась в святилище.

Данная стратегия «широкого синтактического поля» реализовала себя и в объяснении изображений другой уральской пещеры – Игнатиевской. Ввиду стилистического своеобразия её росписей, по сравнению с Каповой они выполнены более схематично, иначе представлен объем (но не тематический спектр) интерпретационных идей. Сложность использования традиционных подходов для интерпретации изображений в данном случае обусловлена их, не совсем обычной для палеолита, стилистикой. Именно стилистические особенности изображений не позволили проведение прямых параллелей к известным материалам. А это, в свою очередь, затрудняло и интерпретацию рисунков. В.Т. Петрин – один из открывателей и исследователь данного памятника, изначально выстроил тактику интерпретаций его росписей через анализ сопутствующего изображениям контекста; через анализ взаимосвязей и характера включенных в пещерное пространство-текст элементов. Желая как можно полнее объяснить значение рисунков, он перевел их в статус синтактических единиц, наравне с негативами сколов и материалом из культурных слоев пещеры. Объяснив на теоретическом уровне социо-культурную значимость пещерного пространства – место для проведения инициаций, он попытался раскрыть содержание элементов, его составляющих в контексте проводившихся здесь культовых действий - инициаций. Учитывая, что кульминацией процедуры инициации является знакомство с «мифом», то и рассматривать содержание рисунков, по мнению исследователя, нужно было именно с позиций мифологической парадигмы.

Судя по анализу композиций и факторов, помогающих в раскрытии их содержания в основу мифов (или же иллюстраций к ним), запечатленных на стенах пещеры были положены элементы охотничьей магии, сюжеты, связанные с идеей плодородия.

Исследование В.Т. Петриным святилища Игнатиевской пещеры, на данный момент является образцом комплексного семиотического исследования пещерных памятников. В методическом плане на него оказали свое влияние теоретики структурализма, возможно, учитывался и первый опыт исследований А.К. Филиппова, аналогичным образом пытавшегося увидеть значимость Каповой пещеры. Но в отличие от предшественника, В.Т. Петрин расширил границы семиотического текста, впервые рассмотрев семантику пещерного пространства через взаимодействие четырех (а не двух как А.К. Филиппов) синтактических составляющих: внутренняя архитектура – рисунки – сколы – анализ материала культурных слоев. Особое значение приобрел и стилистический фактор композиций игнатиевского храма (мешающий в сравнениях с территориально близким комплексом – Каповой пещерой). По мнению исследователя, он мог быть необходимым знаковым явлением сакрального пространства, в котором проходила инициация. Различным её этапам, должны были соответствовать различные «декорации», суть которых – передача важной информации о нормах социальной жизни общины. Таким образом, было предложено расширить пределы синтактического поля, до уровня нескольких комплексов. Но пока это лишь предложение, целесообразность более внимательного обращения к которому, будет отрабатываться в ходе дальнейших исследований и открытий.

В заключении данного раздела дана периодизация истории развития семиотических исследований пещерных изображений, выделены семиосферы в которых заключения археологов звучат компетентно, указаны наиболее сложные для их активности вопросы.

Следующий раздел диссертационного исследования раскрывает методические правила интерпретации изображений памятников открытого типа характерные для гуманитарного направления. Не смотря на то, что их в Северной Азии очень мало (проблема с датировкой восьми из девяти памятников, не решена) познакомиться с вариантом объяснения их изображений необходимо, потому как он демонстрирует общее направление интерпретационной линии, к которому обязательно обратятся после решения вопроса с приемами датировки этого вида памятников.

Классическим образцом семиотических исследований в данном случае является анализ содержательности древнейших изображений Шишкинской писаницы (которые, по-видимому, не древнее неолита). А.П. Окладников рассмотрел их в контексте магической обрядности. Исследование началось с оценки прагматики самих скал и закончено объяснением рисунков-знаков. Таким образом, изначально исследование было построено на оценке широкого семиотического поля – расположение скал, образность рисунков, их синтактика внутри композиции. Но главная роль в этом поле принадлежит не изображениям, а топографическим характеристикам памятника. Определившись с прагматикой скалы – место удобное для проведения охоты, автор дает семантическую интерпретацию образам, размещенным на ней.

Б.А. Фроловым границы семиотического поля были установлены на уровне композиции, т.е. сокращены. Как и А.П. Окладников, Б.А. Фролов попытался соотнести содержание шишкинских рисунков с образно идентичными этнографическими материалами и традициями обращения с ними. Подобная попытка «адоптации» семантики этнографических знаков к историческим, без учета справедливого сопоставления их стилистического, композиционного, топографического аспектов порождает множество уточняющих вопросов. Очевидно, в дальнейшем интерпретация наскальных изображений, будет вестись за счет расширения поля знакового текста. Например, в варианте, предложенном А.И. Мазиным. Выдвигая гипотезы относительно возможной значимости рисунков якутских писаниц Нюкжи и Бырки, ученый обратил внимание и на содержание культурных слоев, прилегавших к стенам писаниц, имевших явную связь с настенными изображениями, что заметно и по присутствию красителя, и по повторению образного ансамбля, но уже в скульптурной форме.

В целом же, до тех пор, пока петроглифика не решит вопрос о принципах датировки самых ранних наскальных изображений, делать прогнозы о развитии сопутствующих ему, но уже более тесно связанных с культурологическими реконструкциями проблем преждевременно.

Большой заключительный раздел первой главы посвящен рассмотрению интерпретационных гипотез образцов мобильного искусства. Это самая многочисленная группа изображений палеолита Северной Азии. Поэтому, рассмотрение целесообразнее было вести с учетом истории её формирования в хронологической последовательности главных открытий. Эти факторы сказались на восприятии некоторых материалов, и на особенностях интерпретационного процесса, в центре которого они оказались

Открывают собрание этих источников самые мелкие образцы «текстов» – бусины, пронизки, подвески. Внимание к ним в ходе археологических исследований, как и в процессе интерпретации изобразительного материала минимально. Самая многочисленная группа находок Северной Азии остается наименее обработанной. Известны отдельные попытки осознания этих изделий. В конце XIX века И.Д. Черский и А.Л. Чекановский пытаются объяснить значение предметов, найденных на памятнике Иркутский госпиталь – подвески из зубов животных, небольшого размера, выполненные из кости и орнаментированные столбики, костяной «шар». В ХХ веке появилось объяснение аналогичных изделий З.А. Абрамовой, Н.Н. Диковым, М.М. Герасимовым.

Подход к рассмотрению этих изделий З.А. Абрамовой отличается «локальностью». Исследовательница попыталась выявить их значимость через анализ расположения на теле антропоморфных статуэток. Месторасположение отдельных деталей (подвесок, бусин, плетеных повязок) проясняло и социальный статус изображенной дамы, и знаковый статус самих изделий.

Сложность гарнитуров (технический и композиционный факторы), место их обнаружения и особенности их рассредоточения в комплексах были интересны М.М. Герасимову и Н.Н. Дикову. Они отметили особый информационный статус этих изделий по фактору их включения в погребальные комплексы, которые были обнаружены на территориях стоянок.

Несмотря на то, что существующие варианты раскрывают не только прагматическую (с помощью этнографических сюжетов), но синтактическую и семантическую компоненты этих изделий, исследования их чрезвычайно редки и обобщения в данном случае преждевременны.

Скульптуры и гравировки удостоены большего внимания, и это потребовало разделения материала не только по техническому фактору, но и по образности произведений.

Процесс интерпретации антропоморфных статуэток начался сразу же после обнаружения первых экземпляров. Но детальной проработки в свете обозначенной проблемы удостоилась лишь часть материала. Статуэтки Мальты и Бурети прошли тщательные исследования, все остальные – нет, часто ввиду уникальности своей формы, либо – аналогичности мальтинско-буретским изображениям. Характерная особенность процесса интерпретации сибирских статуэток заметна в том, что в отличие от восточноевропейских, они «появились» в то время, когда наука осознала важность комплексного подхода к изучению этого феномена, и преимущество работы с «ансамблями». Таким образом, основная масса существующих интерпретационных гипотез касается группы мальтинско-буретских изображений, и ввиду стремлений полнее раскрыть содержательность этих символов, данные рассуждения лишены какой-либо генеральной, хронологически дифференцированной тематической линии. Если же обратиться к методической аргументации предложенных концепций, то можно отметить заметное преобладание метода иллюстративного сравнения (в археологии он больше известен, как метод этнографических параллелей). В результате его активного и продолжительного использования, семантическая и прагматическая составляющие этнографического знака-символа были полностью перенесены на факты археологические. Справедливость использования методов в диссертации не обсуждалась, но не отметить отсутствие позитивной отдачи от этих исследований невозможно. Несмотря на многообразие интерпретаций, антропоморфный образ в статусе знака культуры остается самой большой загадкой. Многие из высказанных предположений требуют детальной аргументации и обоснования, а иные исключают друг друга. Так, формально-стилистические различия европейского и североазиатского материалов не сыграли особой роли при выявлении содержательного колорита изобразительных текстов двух заметно удаленных друг от друга регионов. Оказались абсолютно неважными многие знаковые факторы, например, каких пропорций «богиня плодородия» или «мать прародительница», худощавых или же тучных; изображена она в одежде или же обнаженной, где она была обнаружена, возле стенки жилища или же возле очага, и почему в условиях перекочевки, столь ценный предмет был оставлен его владельцами. Не рассмотрен вопрос о содержательной эволюции этой универсальной изобразительной формы; как менялась её информативность на протяжении двадцати тысячелетий – это вопросы для дальнейших исследований. Но на уровне символа эпохи (лишенного четкой структуры) это изображение раскрыто достаточно хорошо и с заметным разнообразием тем: магия, культ, мифология, шаманизм, повседневная реальность («портреты»).

Практически в таком же тематическом и методическом спектрах представлена содержательность пластических изображений зооморфов, рептилий, орнитоморфов. Но заметно стремление увидеть их персонажами мифологических циклов (космологического и космогонического характера), а не элементами магических культов. При этом анализу охотнее подвергается мифологический или же этнографический аналог, а не археологический артефакт. Можно отметить и меньшее внимание к контекстовому сопровождению этих изделий, по крайней мере, при объяснении их содержательности к нему исследователи обращались редко.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 5 |






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»