WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

загрузка...
   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |

В то же время в поэзии Козлова присутствует особый тип пейзажа (с определённым соотношением идейно-образных составляющих), который осмысливается авторским сознанием как обетованная земля, или земной рай. В этом пейзаже присутствуют три постоянных компонента: вода, растения (деревья или цветы) и нивы (поля), которым соответствует цветовая палитра, воспроизводящая основные цвета древнерусской иконописи. Характерно, что чаще всего описывается вечернее время суток как своеобразное примирение дня и ночи, когда человеческая душа сливается с природой, углубляется в самоё себя. Этот пейзаж реализован Козловым в стихотворениях «К другу В.А.Ж.», «Обетованная земля», «Жнецы», «Сельская жизнь» и др. В них поэт, верный духу эстетических идей своего времени и оставаясь в рамках православного мировосприятия, стремится к примирению двух миров: в его пейзажах дается радостное любовное приятие Божьего мира лирическим героем, ясное видение райской жизни, обетованной земли уже здесь, в этом земном мире.

Третий раздел первой главы посвящён исследованию Иов-ситуации, которую переживает лирический герой Козлова. Мы предпринимаем попытку уйти от механического использования биографической эмпирии, которую легко обосновать перманентностью страданий самого автора, связанных с тяжёлым физическим недугом. Не отрицая правомерности такого подхода, мы ставим в центр внимания прежде всего способы выхода лирического героя из Иов-ситуации, которые художественно осмыслены автором-творцом. Способы преодоления Иов-ситуации лирическим субъектом Козлова также проецируются нами как на идеи Священного Писания и восточной патристики, так и на религиозно-философский дискурс XX столетия.

Прежде всего мы вновь обращаемся к основополагающей идее страдания как одному из способов изживания и преодоления Иов-ситуации. На философском уровне данная идея рассматривается как реализация позиции «экзистенциального мыслителя», в которой оказался лирический герой Козлова. Одновременно подчеркивается искупительная роль страданий (религиозный аспект) и выделяется психологический план: страдание - доминирующая эмоция состояния лирического субъекта. Здесь же мы останавливаемся на идее творческого восторга как эффективного способа преодоления экзистенциального бытийного хаоса посредством гармонизации взаимоотношений личности с Высшим Началом, Так, лирический герой стихотворения «Стансы» («Вчера я, мраком окружённый…», 1838 г.) (300-301) погружён в состояние грёз наяву («На ложе, сон забыв, мечтал»), в результате чего душа чувствует нечто подобное молитвенному экстазу. Самоё вдохновение нисходит свыше, и поэт характеризует его следующим образом: «Безмолвно жар, мне вдохновенный, / В груди стихами уж пылал». Здесь возникает ассоциация с пушкинским «Пророком». Но у Пушкина прямо назван тот, кто «угль, пылающий огнём, / Во грудь отверстую водвинул», а именно, «шестикрылый серафим». Козлов же не раскрывает инициатора вдохновения, т.к. речь здесь идёт о «творческом созерцании», в результате которого и происходит сублимация разрозненных бессознательных импульсов в гармоническую целостность творчества.

Необходимо отметить еще одну идею, направленную на преодоление Иов-ситуации - идею дружбы с Богом, которая реализуется Козловым в идеологеме дружбы. Лирический субъект не только разделяет культ симпатии к близким; он переносит свои дружеские чувства на взаимоотношения с Богом (т.е. переводит естественное в сверхъестественное, о чем, например, говорили лейкисты), поэтому религиозные переживания героя окрашены в интимно-личностные тона. Этот мистический характер дружеского чувства абсолютизируется Козловым, поэтому взаимоотношения с друзьями в его лирике непосредственно соотносятся с диалогическим взаимоотношениями со Всевышним, т.е. происходит перевод сверхъестественного в естественное. Подтверждение религиозно-психологической и философской обоснованности такой позиции мы находим в русской философии XX столетия.

Так, о. Павел Флоренский говорил о различных видах любви, которые в Новом Завете обозначаются по-разному. Любовь-агапе указывает на преобладание рассудочного оценочного начала, в ней больше убеждения, чем сердечного чувства. Ей противополагается любовь-филиа, которая предполагает внутреннюю склонность к другому и вырастает из душевной общности с ним, т.е. подобна дружбе. Такую дружескую любовь к Господу (любовь-филиа) испытывает и лирический герой Козлова. Этим объясняется особая значимость в его поэзии евангельского сюжета о воскрешении Лазаря, к которому он обращается в лучших произведениях исповедального характера. Например, в стихотворении «Моя молитва» лирический субъект восклицает: «Прими меня в Свою обитель,- / Я блудный сын, - Ты Отче мой; / И как над Лазарем, Спаситель, / О, прослезися надо мной!» (225).

Вторая глава «Поэзия И.И. Козлова в художественных взаимосвязях» состоит из двух разделов. В первом разделе мы обращаемся к сопоставлению некоторых мотивно-образных и идейно-тематических комплексов творчества И.И. Козлова и В.А. Жуковского. Целесообразность такого сопоставления обусловлена тесными биографическими и творческими контактами двух поэтов, что неоднократно отмечалось их биографами. Более того, нередко творчество Козлова интерпретировалось в критике и литературоведении как отражение и развитие идей, мотивов и образов поэзии Жуковского. Для нас значительнее момент отличия поэтических индивидуальностей, который мы пытаемся выявить в аспекте сопряжения таких понятий и категорий, как религия и поэзия, судьба и Промысел, грехопадение и покаяние.

Жуковский в осмыслении феномена молитвы обычно делает акцент на самоотвержении, сравнивая состояние молящегося с состоянием младенца. У Козлова же Бог – прежде всего «Друг и Брат» и только затем – «Отец и Бог». Поэтому для него суть молитвы – в обращении к Богу как к Личности. В связи с вышесказанным в поэзии Жуковского практически не встречаются стихотворения-молитвы, в то время как у Козлова в молитву иногда трансформируется даже канонический жанр стихотворного послания. Жуковский, подобно Козлову, сопоставляет дружбу и религию, но делает это скорее в этическом ключе, не переходя на уровень откровения, как это было у Козлова. Последнее вовсе не препятствует пониманию Жуковским поэзии как мистической субстанции, которая в некотором роде существует наравне с религией, иногда подменяя её (см. стихотворения «Я музу юную, бывало…», «Таинственный посетитель» и др., а также итоговое утверждение из поэмы «Камоэнс»: «Поэзия есть Бог в святых / Мечтах земли»).

Моменты сходства-отличия можно выявить в отношении поэтов к творческому процессу и понимании божественного источника вдохновения. Жуковский, как правило, делает акцент на пассивности творящего субъекта, на подчинении его ума и воли Высшему началу – Творцу. Поэтому феномен вдохновения в его поэзии персонифицирован, отделен от творящего субъекта: «Ах! не с вами обитает / Гений чистый красоты; / Лишь порой он навещает / Нас с небесной высоты». Лирический субъект Козлова занимает более активную позицию, его творческая сила рождается из соединения двух воль: Божественной и человеческой. Его герой «волшебным щитом» поэзии «обороняется» от чёрных дум (отсюда – введение в процесс творчества мотива «духовной брани»), преодолевает и сублимирует природный и душевный хаос и, наконец, является живым «органом» Божества. Творческий субъект Козлова (в отличие от героя Жуковского) не соприкасается с гением (или ангелом), а сам по себе, подобно настроенному музыкальному инструменту, активно принимает идеальное содержание и реагирует на него, реализуя на этом уровне диалог с Богом. У Козлова в отношении поэзии на первый план выдвигается этико-онтологический смысл: «Увы! На радость кто глядел / Сквозь слёзы, - знай, того удел - / Поэзия; в тиши безвестной, / Она объемлет мир чудесный / Прекрасных дел, злодейств, страстей; / Она сердечной жизни повесть, / Минувших и грядущих дней / Урок, таинственная совесть» («К И.А. Беку») (202).

Центральный образ, лежащий в основе стихотворения Козлова «Стансы», был подсказан поэту Жуковским, согласно которому судьба предстает в виде исполина с золотой головой и железными ногами. Если кто, по малодушию, пред ним падёт, того он растопчет своими железными ногами; но если кто без страха взглянет ему в лицо, того осияет он блеском золотой головы. Сам Жуковский вернётся к этому образу в 1837 г. в стихотворении «Судьба», несущем отголоски увлечения древнегреческим искусством. Для автора, как и для античных философов, судьба (мойра) являет собой бессознательную силу, полностью предопределяющую жизнь человека. Козлов же трансформирует данный образ: в центре его стихотворения образ страдания, или несчастья, а вместо понятийного комплекса «судьба» выступает христианская идея Божественного Промысла. Следует добавить, что для Козлова страдание благодатно, т.к. человек сможет благодаря ему войти в вечную жизнь, в то время, как в понимании Жуковского страдания – следствие грехопадения, доказывающего необходимость раскаяния и искупления грехов.

С последним полностью согласен и Козлов, однако в способах художественного раскрытия темы грехопадения мы также находим ряд отличий (см., напр.: баллады «Покаяние» Жуковского и «Венгерский лес» Козлова, а также поэму «Чернец»). Сходным у обоих поэтов в описании психологического состояния героев, мучимых последствиями своей греховности, является их восприятие окружающего мира, особенно мира природы. Душа, искажённая грехом, пронизана эмоцией страха и не способна пребывать в гармонии с природой, являющейся зеркалом Бога. Но при этом Козлов подробно исследует сам процесс духовной борьбы с собой и анализирует соответствующую ему динамику чувств героя, постепенно подводя его к вести о прощении, которая непременно приходит свыше (в виде призрака или Божьего гласа). У Жуковского эти моменты часто не фиксируются, и духовное преображение совершается неожиданно – «вдруг». На протяжении всего творчества у Козлова наблюдается также мотив сомнения героя в окончательном отпущении ему тяжкого греха (как правило, это грех убийства или прелюбодеяния и вероотступничества).

Сопоставительный анализ мотивно-образных и понятийных комплексов религия и поэзия, судьба и Промысел, грехопадение и покаяние в творчестве Козлова и Жуковского позволяет сделать заключение о том, что Козлов остаётся в их трактовке в рамках восточной патристики, в то время как Жуковский часто исходит из понятий западнохристианского или античного толка.

Процесс преломления мотивов и образов западноевропейской поэзии в творчестве Козлова, мы рассматриваем во втором разделе второй главы как поэтический диалог не только с англоязычными поэтами (большинство переводов Козлова – из британской поэзии), но и с представителями итальянской и французской лирики, что помогает составить целостное впечатление о переводном и оригинальном творчестве поэта как о едином художественном феномене. В нашу задачу входит не анализ самого переводческого мастерства Козлова, но, помимо отмеченного, выявление критериев отбора текстов для перевода и вольных подражаний. Даже краткий обзор основных переводческих концепций эпохи 20-30-х гг. XIX вв. (Жуковский, Вяземский) наглядно выявляет свойственную Козлову технику «погружения» в текст оригинала, акцентирование скрытых в нем подтекстов.

Анализ же англоязычных переводов Козлова позволяет сделать следующий вывод: при всем пиетете к творчеству Байрона, Козлов преодолевает байронизм, вступая подчас в открытую полемику с ним на всех уровнях. Конкретизируя характер преломления байронических мотивов в лирике Козлова, мы сопоставляем некоторые переводы с оригиналами, а также анализируем переводы тех же самых текстов, сделанных другими русскими поэтами, современниками Козлова (напр., перевод стихотворения Байрона «Lines written in an album, at Malta», выполненный Козловым, Лермонтовым и Тютчевым). Сравнительно-сопоставительный анализ дает возможность прийти к заключению, что в некоторых случаях переводы Козлова целесообразно рассматривать в контексте дискурса восточного и западного христианства.

Лирический герой Козлова (в отличие опять же от большинства романтических героев) не отрицает действительности, но «прорывается» к ней, и этот прорыв всегда связан с преодолением «страстей». С одной стороны, сам факт буйства чувств придает ему романтический ореол, но с другой – отношение лирического субъекта к всепоглощающей страсти, понимание её природы напрямую связано с православным мировосприятием поэта.

Поэму Козлова «Чернец», проанализированную нами ранее в сопоставлении с балладами Жуковского, часто сравнивают с поэмой Байрона «Гяур», считая последнюю одним из литературных источников текста русского автора. Наличие сюжетных перекличек с «Гяуром» невозможно не заметить: убийство как месть за смерть возлюбленной, видение главному герою её призрака, предсмертная исповедь и т.п. Но все эти сюжетно-композиционные моменты осмыслены Козловым вполне оригинально, в соответствии с православным пониманием романтической страсти.

Байрон в поэме «Гяур» говорит о страсти как о самоцели: по его мнению, «сердцу слабому» не под силу целиком отдаться чувству, только страсть закаляет «свободный дух мужской», душа должна терзаться страстями. Для героя Козлова смысл жизни – не в упоении страстями, а в их преодолении. Интересно, что когда герой Козлова действует под влиянием аффекта, его душа в этот момент «не живёт», а чувства «атрофируются». Поэтому, в отличие от Байрона, автор «Чернеца» не любуется страстями своего персонажа, хотя и относится к нему вполне сочувственно, подвергая тонкому анализу мотивацию поведения, жизнь души с точки зрения христианской этики и аскетики.

Наиболее интересной и значимой нам представляется рецепция в творчестве Козлова поэзии романтиков-лейкистов, а именно: У. Вордсворта (непосредственная) и С.Т. Кольриджа (опосредованная). Единство реальной и воображаемой действительности – важная особенность пейзажных зарисовок Козлова – является также характерной чертой поэтов-лейкистов. В поэзии Кольриджа пейзажные сцены изображаются не просто как объекты восприятия лирического героя, а как реальность, живущая в его воображении. В поэтическом мире Вордсворта, дважды переводимого Козловым, распространённым является пейзаж-воспоминание, пейзаж-видение (или сно-видение). В идиллии Козлова «Жнецы» идеальный пейзаж тоже становится пейзажем-воспоминанием: «То поле, те жнецы – всегда в душе моей; / … Я сердцем к ним стремлюсь, лечу воображеньем, Моленье слышу их, - и сельская чета / Раздумья моего любимая мечта» (273).

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»