WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

загрузка...
   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |

Лингвоконцептология – бурно развивающаяся область филологического знания. Углубленному (прежде всего диссертационному) исследованию подвергаются чаще всего «эмоциональные концепты» (В.И. Шаховский), вероятно, потому, что обоснованность их существования в языковом сознании в качестве непосредственных регуляторов человеческого поведения интуитивно очевидна, а систематика и характеристика языковых средств охарактеризованы не только с психологических, но и с лингвистических позиций. Исследованию подвергаются как отдельные эмоциональные концепты (Н.В. Дорофеева, С.А. Голубцов, Н.В. Кириллова), так и целые «блоки» эмоциональных концептов, составляющих органическое единство (например, А.А. Гагарин). Системный интерес исследователей вызывают также концепты общественно-политического характера (Г.В. Токарев, В.Г. Туркина, В.Б. Крячко, Л.Н. Венедиктова, В.В. Судакова), концепты, связанные с речевым взаимодействием и речевым этикетом (типа «оскорбление», «спор», «обман»), концепты, выстраивающиеся на основе абстрактных понятий (типа «свобода», «движение», «судьба») и др.

На этом фоне весьма показательно небольшое количество работ (исключая профессионально-богословские труды), специально посвященных концептам религиозного сознания. Как правило, в таких работах светская и религиозная ментальность специально не различаются как два онтологически разных объекта (Л. Буянова, Ю.Р. Егорова, А.Л. Анисин). Думается, причина в том, что в художественной литературе как основном средстве выражения ментальности народа, в том числе и религиозной составляющей этой ментальности, крайне трудно выразить то состояние сознания, которое характерно для глубоко верующего.

Лексика, вербализующая эмоциональные концепты, может рассматриваться как актуальное средство репрезентации концептов именно религиозного сознания лишь в том случае, когда оказывается в контексте оппозиции «грех – добродетель», в рамках других оппозиций она оказывается лишь потенциальным репрезентантом таких концептов. Тогда мы получаем, с одной стороны, именования эмоций и черт характера, которые в православии традиционно рассматриваются как греховные (азартность, безжалостность, безнадежие, безответственность, безразличие, властолюбие, высокомерие и мн. др.), с другой – как ведущие к духовному «трезвению» (благоговение, благодарность, благородство, благочестие, безмолвие, бережливость, бескорыстие, вера, воздержание и др.).

Гиперболизируя, можно сказать, что в поэтическом тексте едва ли не любое слово может оказаться знаком богообщения – при наличии соответствующего контекста. Внеконтекстными носителями концептов религиозного сознания могут выступать лишь языковые единицы терминологического (собственно церковно-богословского) или терминологизированного характера (например, богопознание, богооткровение, богослужение, молитва, таинство, исповедь, причащение, елеосвящение, священство и др.).

В разделе 1.2. «Антиномичность религиозных концептов: мирское и сакральное» исследуется антиномичный характер соотношения религиозного сознания и религиозной лексики.

Для исследования религиозной компоненты языкового сознания поэта наиболее существенны следующие антиномии: 1) сакрального и мирского, «светского»; 2) социального и индивидуального; 3) кода и текста; 4) «поверхностного» и «глубинного» (текста и подтекста); 5) информационного и экспрессивного; 6) когниции и коммуникации (авторского сознания и читательского восприятия). Религиозное сознание строится на первой паре названных фундаментальных антиномий: мирского и сакрального, индивидуального и узуального, которые лежат в основе и богословия – как проблема божественного и человеческого в мире, человеке и личности Самого Христа, и психологии религии – как проблема живой иррациональной веры и ее рационального осмысления, и других гуманитарных наук, имеющих дело с феноменом религиозного, включая филологию – в аспекте отображения религиозного сознания средствами естественного языка.

Религиозная лексика, в соответствии с принципом асимметрического дуализма языкового знака, за исключением некоторых совершенно очевидных для «рядового» носителя языка библеизмов (типа Новый Завет, скрижаль) или церковно-богословских терминов (типа успение), строится на основе антиномии светского и сакрального сознания, на конфликте мирских и сакральных содержаний в пределах одной лексемы. Иначе говоря, семиотическое своеобразие религиозной подсистемы поэтического языка Серебряного века в том, что исходной точкой семиозиса (порождения новых смыслов) оказывается не отношение двух знаков, а семантический конфликт светского и сакрального внутри одного знака. Этот семантический конфликт внутри слова как микрокосма культуры оказывается изоморфным такому же конфликту внутри человеческого «я» как микрокосма, изоморфного бытию в целом.

Два полюса, фиксирующих крайние случаи взаимодействия этих содержаний в поэтическом слове, – полное совпадение или, соответственно, полное несовпадение: 1) светское и религиозное содержания могут внеконфликтны, поскольку сакральное содержание поэтического слова близко обиходному и вполне внятно читателю; 2) светское и религиозное сознание конфликтны, поскольку содержание поэтического слова основывается на его сакральном смысле, который мирскому сознанию может быть невнятен.

Религиозная лексика в ее поэтическом словоупотреблении располагается не столько на полюсах, сколько в континуальном пространстве «между», тяготея либо к одной, либо к другой крайности.

Полярность, «энантиосемичность» мировосприятия и поэтической философии Гумилёва хорошо просматривается даже в отдельно взятых текстах, где открыто переживается как внутренняя драма – и поэта, и культуры в целом («Отрывок», 1910):

Христос сказал: «Убогие блаженны, / Завиден рок слепцов, калек и нищих, / Я их возьму в надзвездные селенья, / Я сделаю их рыцарями неба / И назову славнейшими из славных…» / Пусть! Я приму! Но как же те, другие, / Чьей мыслью мы теперь живем и дышим, / Чьи имена звучат нам как призывы / Искупят чем они свое величье, / Как им заплатит воля равновесья / Иль Беатриче стала проституткой, / Глухонемым – великий Вольфганг Гете / И Байрон – площадным шутом… О ужас!

Стихотворение совершенно явственно делится на две части, противопоставленные по ключевым именованиям лиц (антропонимам) – нарицательным и собственным. С одной стороны, Христос и те, кто рядом с ним в «надзвездных селеньях», с другой – те, кто составляет гордость культуры не религиозной, а светской. С одной стороны – слепцы, калеки и нищие («славнейшие из славных»), с другой – Беатриче (а вместе с ней и неназванный Данте), Гете, Байрон… Строго говоря, оба эти ряда ключевых для данного текста лексем не относятся к «религиозной лексике», но именно их противопоставление отражает трагическую двойственность гумилевского мироощущения. «Пусть! Я приму!» – восклицает поэт, как человек, взросший в лоне Православия. «Но как же те, другие…» – риторически вопрошает другая сторона его «я», сложившаяся на базе европейской образованности. Разрешения этой дилеммы нет ни в этом раннем отрывке, ни во всем последующем творчестве Гумилева. Говорить о его неприятии завета Христа, разумеется, нельзя, но нельзя не признать его стремления поставить художественное творчество в один ряд с творчеством Создателя – стремление, кощунственное с точки зрения религиозной, но органичное для Серебряного века.

Один из способов объективного исследования данного противоречия – на основе анализа религиозной лексики реконструировать методами тезаурусостроения религиозную фасету картины мира Гумилева в единстве ее конкретных контекстов («план выражения») и контекстно обусловленных внутритекстовых смыслов ключевых лексем («план содержания»).

Основной полученный в ходе этой работы результат формулируется так: религиозная фасета резко оппозитивна «мирской» составляющей культуры; семантика лексем, насыщенных религиозными смыслами, может быть прочитана лишь в условиях осознания базовых оппозиций в гумилёвской картине мира как целом. Иными словами, нельзя рассматривать «религиозное» у Гумилёва вне его соотношения со «светским».

Этот вывод несколько противоречит подходу составителей словаря «Религиозная лексика в стихах русских поэтов Серебряного века», которые сочли возможным говорить о «религиозной» лексике, не входя в обсуждение вопроса о её своеобразной светско-религиозной «энантиосемичности». Нужно признать, что «религиозной лексикой» следовало бы считать всё, что отражает внутренний «светско-религиозный» дуализм мироощущения поэта. Но такое решение, верное с точки зрения культурологической и литературоведческой, едва ли может стать методологической основой лингвопоэтического исследования. Поэтому в основу методики реконструкции религиозной фасеты гумилёвской картины мира приходится полагать внятную исследователям интуитивно принадлежность той или иной лексемы сфере «Религиозное» (метод «экспертной оценки»).

Во второй главе «Константы религиозного идиолексикона в контексте лингвоконцептологии» исследуются средства вербализации как элементы плана выражения религиозной составляющей концептосферы Гумилева, дается характеристика религиозных концептов и констант как части целостной художественной философии поэта, а также их интерпретация и классификация.

В разделе 2.1. «Религиозная фасета общеязыковой и поэтической картины мира» обсуждается проблема соотношения религиозной составляющей общеязыковой и индивидуально-поэтической картины мира.

Поскольку концепты – устойчивые лингвокультурные и лингвоментальные феномены, они находят регулярное выражение в столь же устойчивых – глубинных уровнях лексической организации, которые соотносятся как с общеязыковой картиной мира, находящей выражение в общенациональном лексическом фонде, так и с индивидуально-поэтической картиной мира, имплицируемой поэтическим идиолектом.

Художник слова обогащает национальную картину мира «субъективной самонаполненностью», но в этой субъективности отражается целое. Можно говорить, таким образом, о языковой картине мира отдельного «внутреннего человека», как она явлена в продуцируемых им текстах – в соотнесенности с общеязыковой «каталогизацией» концептуального универсума.

Основополагающая задача лингвокультурологического исследования картины мира – реконструкция естественных классификаций того языкового материала, который связан с той или иной фасетой языкового сознания. Под «естественными классификациями» понимаются такие, которые выявляются в ходе анализа «живого» языкового материала, а не навязываются этому материалу извне, не переносятся механически из других наук (например, философии или религиоведения).

В разделе 2.2. «Глубинный уровень идиолексикона как отображение религиозно-поэтической картины мира» дается представление о глубинном уровне семантической организации лексикона, об активном ядре лексикона; репрезентируются результаты проведенной реконструкции состава частотно-семантических и морфосемантических констант словоупотребления религиозной лексики в лирике Гумилева.

В аспектной идиостилистике художественной речи для выявления ядерной части индивидуального поэтического лексикона, по нашим данным, достаточно лишь двух легко формализуемых «критериев ядерности»: 1) относительно высокая частота употребления лексемы в рамках рассматриваемого идиолексикона; 2) относительно высокая словообразовательная валентность.

Общее количество языковых единиц с религиозной компонентой значения в лирике Гумилева – 363. Количество словоупотреблений некоторых лексем превышает число рассмотренных контекстов по причине наличия лексических повторов (в пределах одного предложения лексема встречается два и даже три раза). В таких случаях (как правило, у высокочастотных лексем, типа душа, мир, жизнь и т.д.) первая цифра указывает общее количество употреблений, а следующая за ней (в скобках) – количество контекстов (предложений), в которых данная лексема представлена.

Словообразовательные варианты (типа мечта / мечтанье), ввиду совпадения их лексического значения, рассматриваются нами как одна лексема, стилистически модифицируемая словообразовательными средствами. Такое же решение принимается и по отношению к дериватам с модификационным словообразовательным значением (типа жрец – жрица). Количество словоупотреблений таких языковых единиц мы указываем через косую черту.

Наиболее частотные лексемы с религиозной компонентой значения, фиксированные в лирике Гумилева: душа 115 (110); мир 81 (74); бог 65; жизнь 61 (59); смерть 54; рай 49 (48); небо 44; мечта / мечтанье 30/ 11; тоска 38; святой (прил.) 33; судьба 32 (31); храм 31 (30); небеса 29; ангел 27; священный 24 (23); белый 23 (22); молиться 21; дух1 («душа разумная», сознание) 20 (18); бездна, боги, божий 19 (18) и т.д.

В соответствии с критерием словообразовательной валентности, лексемы с религиозной компонентой значения были объединены в индивидуально-поэтические морфосемантические гнезда, включающие два или более однокоренных слова с внутренней формой, обусловленной значением заголовочного слова; при этом выяснилось, что значительная часть лексем с религиозной компонентой выступают в идиолекте Гумилева как единичные (не имеют однокоренных). На следующем шаге исследования найденные морфосемантические гнезда были упорядочены по частоте, в каждом из гнезд выделены заголовочные единицы – наиболее простые по морфному составу лексемы (как правило, непроизводные).

Наиболее частотные морфосемантические гнезда с религиозной компонентой значения (первая цифра – общее количество единиц в морфосемантическом гнезде, заглавными буквами выделены лексемы – доминанты морфосемантических гнезд):

  • 145 БОГ 65, боги 19, богиня 9, безбожник 1, Богом прокляты 1, богомольный 1, богородица 1, богослужение 1, богохульный 1, боже 16 (14), божественной 1, божественный 4, божество 2, Божий 19 (18), набожный 4
  • 117 ДУША 115 (110), душевный 2
  • 88 НЕБО 44, НЕБЕСА 29, небесный 15
  • 77 СВЯТОЙ (прил.) 33, СВЯЩЕННЫЙ 24 (23), освящаться 1, освященный 1, свята 2, свято 1, святой Пантелеймон / Пантелеймон 2/ 2, святотатец 4, святотатство 1, святыня 6, священник 1
  • 56 РАЙ 49 (48), райский 7
  • 53 МЕЧТА / МЕЧТАНЬЕ 30 / 11, мечтать 12
  • 44 МОЛИТЬСЯ 21, МОЛИТВА 8 (7), вымолить 1, молебен 1, молитвенно 1, молить 6, мольба 5, помолиться 1
  • 35 АНГЕЛ 27, ангельские трубы 1, ангельский 7

Полученный фактический материал можно рассматривать как перечень «ядерных», высокочастотных, выделенных по объективным критериям лексических средств вербализации религиозных концептов – в их отграничении от средств периферийных, низкочастотных.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»