WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

загрузка...
   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |

Торговый центр представляет не различные категории товаров, а сочетание знаков всех категорий благ, в качестве представителей знаковой целостности. Культурный центр там становится составной частью, где утверждается новый образ жизни. «Новое искусство жить, новый способ жить, современная повседневность, - говорит реклама, - заключается в умении сделать из шопинга приятное». Такой союз комфорта, красоты и пользы призван служить материальным воплощением Счастья. Этот очаг потребления является тотальной организацией повседневности, где все преодолено в удобстве, в абстрактном «счастье», которое определяется единственно как расслабление напряженности. Торговый центр – это сублимация всей реальной жизни, всей объективной общественной жизни. Это воплощенная в материальных вещах (товарах и услугах) религия современного человека-потребителя. Современные потребители ведут себя точно так же как примитивные народы, ожидая чуда от потребления, они приводят в действие предметы-симулянты, характерные знаки счастья и ждут, что счастье придет само. Это частная и коллективная потребительская ментальность. Именно магическая мысль управляет потреблением, именно ментальность чуда управляет повседневной жизнью; это ментальность примитивных народов в том смысле, что ее основой является вера во всемогущество мыслей: здесь это вера во всемогущество знаков. Богатство, «изобилие» является в действительности только накоплением знаков счастья. Изобилие благ, будучи отрезанным от своих объективных причин, воспринимается как милость природы. Искренняя вера в потребление составляет новый элемент общественной жизни. Новые поколения являются наследниками. Они наследуют не только блага, но и естественное право на изобилие. Раньше общество объективно было обществом производства. Теперь в него включается система потребления, которая является системой манипуляции знаками.

Биографии героев производства уступают сегодня место биографиям героев потребления - жизнеописаниям звезд кино, спорта, принцев или международных феодалов, то есть великих расточителей. Это образцы, идеалы, в них прославляется жизнь, полная избытка и возможность чудовищных расходов. Современное потребление неотделимое от производства есть неимоверно усложненная система хвастовства и вызывания чувства зависти у ближнего. В этом смысл деятельности, всеобщей гонки за обладание вещами.

Кодекс общепринятых канонов потребления вырастает под надзором закона демонстративного потребления. Этот закон заключается в удержании потребителей на уровне нормы расточительности в потреблении дорогих товаров. Тот же принцип демонстративного расточительства направляет формирование и образа мысли в отношении того, что нравственно и почетно в жизни и в предметах потребления, так как образ мысли в какой-либо области неизбежно переносится на другие.

Несмотря на все усилия, направленные на устранение бедности, она сохраняется. Именно неравенство и придает настоящий смысл росту. В международном плане растет дистанция между неразвитыми странами и высокоразвитыми. Внутри стран «скорость» повышения низких зарплат ниже, чем в секторах, достигших максимума. Необходимо признать, что здесь действует систематическая логика и проблематика изобилия и нехватки фальшива. Фактически, нет и никогда еще не было ни «общества изобилия», ни «общества нищеты». Всякое общество, вышедшее из первобытного состояния, основывается одновременно на структурном избытке и на структурной нищете, сколько бы не производилось продукта. В любом случае существование роскоши определяет богатство общества, как и его социальную структуру, потому что всегда существует достояние привилегированного меньшинства и потому что именно это существование роскоши работает над воспроизводством привилегии касты и класса. Всякое общество производит дифференциацию, социальные различия, и такая структурная организация основывается на определенном использовании распределения богатств. Тот факт, что общество входит в фазу роста ничего не меняет, система доводит эту функциональную «разность уровней» до совершенства, рационализируя его и распространяя на всех уровнях. Рост не удаляет и не приближает нас к изобилию, которое еще очень далеко от нас. Он от него логически отделен всей социальной структурой, которая здесь является определяющей инстанцией.

Таким образом, при развитии цивилизации общественная система поддерживается, только производя богатство и бедность, производя столько же неудовлетворения, сколько и удовлетворения, столько же вреда, сколько и прогресса. Ее единственная логика заключается в самосохранении, и в этом смысле ее стратегия состоит в удержании человеческого общества в неустойчивом положении, в постоянном дефиците. Чтобы выжить, система может помогать себе войной.

Порождая изобилие, современное общество порождает и нехватку, которая тоже включается в процесс и становится знаком отличия в социальной дифференциации. Господство городской и индустриальной среды привело к тому, что стало не хватать пространства и времени, чистого воздуха, зелени, воды, тишины. Некоторые благо, когда-то бывшие бесплатными и имевшиеся в изобилии, стали предметами роскоши, доступными только привилегированным. В то время как промышленные блага и услуги предлагаются во множестве

По мере того как начинают говорить о праве на здоровье, на пространство одновременно рождаются министерства здравоохранения, отдыха. Все это выражает как будто общий прогресс, однако, это имеет двойственный смысл, так что можно в некотором роде понять его наоборот: существует право на пространство только начиная с момента, когда нет больше пространства для всех и когда пространство и тишина становятся привилегией некоторых в ущерб другим. Поэтому «право на землю» возникло только начиная с момента, когда не стало больше земли для всех, Появление этих новых социальных прав свидетельствует фактически о переходе этих вещей в ранг знаков отличия и классовых привилегий. Право на чистый воздух означает утрату чистого воздуха как естественного блага, его переход к статусу товара и его неравное социальное перераспределение.

Не следует принимать за объективный общественный прогресс, прогресс капиталистической системы, который состоит в постепенной трансформации всех конкретных и естественных ценностей в продуктивные формы, а именно в источники экономической прибыли и социальной привилегии. Вся природа рассматривается как средство производства.

Демонстративное потребление в развитых обществах осталось в прошлом. Отличительный код привилегированных в настоящее время это власть и культура. Из этого следует, что остальные этим не обладают. Они не влияют ни на что и не приобщены к культуре. Место «высокой культуры» занимает крикливая «массовая культура», создана коммерческая индустрия культуры. Обрушивая на потребителя потоки эрзац-искусства, буржуазная индустрия развлечений сама создает рынок для потребителей этой культуры, закрепляет тот тип продукции, на который создается постоянный спрос, а затем утверждается, что именно этого требуют массы.

Потребление такой же классовый институт, как и школа. Существует не только неравенство перед предметами в экономическом смысле – не все имеют одинаковые вещи, как и не все имеют одинаковые возможности учиться. Существует глубокое различие в том смысле, что только некоторые постигают автономную, рациональную логику элементов окружения (функциональное назначение, эстетическая организация, культура исполнения); они не имеют дела с отдельными предметами и не «потребляют» в собственном смысле слова, другие обречены на магическую экономику, на то, чтобы придавать большое значение предметам как таковым и всем остальным объектам (идеям, отдыху, знанию, культуре); эта фетишистская логика и является собственно идеологией потребления.

Своим числом, игрой моды, всем тем, что выходит за рамки простой функции, вещи еще только симулируют социальную сущность – статус. Статус направляет всю динамику социального передвижения. В глубине всех стремлений скрывается идеальная цель статуса, «данного рождением, статуса благодати и превосходства». Он же выражается в отношении к вещам. Классовая логика диктует спасение через вещи.

Социальная логика потребления не является логикой индивидуального присвоения потребительской ценности благ и услуг. Это логика производства социальных знаков и манипуляции ими. С этой точки зрения потребление это «процесс смысла и коммуникации», основанный на кодексе, в который вписываются и приобретают свое значение практические формы потребления. Проще говоря, потребление это, своего рода разговор в определенной группе людей, где есть свои неписаные правила (кодекс), нарушать которые означает подвергнуться презрению и насмешкам. Кроме того, потребление это так же и процесс классификации и социальной дифференциации, где объекты/знаки выстраиваются на этот раз не только как знаменательные различия в рамках кодекса, но и как статусные ценности некой иерархии.

Этот процесс статусной дифференциации основной социальный процесс, в результате которого каждый вписывается в общество. Потребитель осознает свое стремление отличиться, выделиться как свободу, выбор, он не переживает их как принуждение к дифференциации и подчинению кодексу. Но, стремясь отличаться, человек уже принимает правила игры, существующие в обществе. Он принимает общий порядок отличий.

Это постоянное стремление повысить статус (церковь называет это гордыней) никогда не прекращается и обеспечивает безграничный характер знакового потребления. Насыщения принципиально наступить не может. Наоборот, происходит ускорение потребительских ритмов, увеличение спроса. Индивидуальные потребности и наслаждения – только словесные эффекты. Потребление это система, которая обеспечивает порядок знаков и интеграцию группы, оно является одновременно моралью, системой идеологических ценностей. Все люди включены в нее и всегда были включены. Наслаждение как таковое не является в настоящее время принципом и целью потребления. Оно, скорее, служит маскировкой, алиби тому, чтобы скрыть, что цель потребления совсем другая.

Логика социальной дифференциации постоянно воспроизводит старые и создает новые критерии социальной иерархии, социальные коды. Потребление это новая форма контроля в обществе.

В параграфе 2.2 - «Мифы современного общества как натурализация социального» - анализируются механизмы образования современных мифов, порождаемых идеологией общества потребления. Как и всякая идеология она несет в себе интересы группы людей, а не всего общества. Эти интересы она представляет как всеобщие, осознанно или неосознанно создавая устойчивые представления оправдывающие существующий порядок вещей. Замалчивая то, что является негативным и наоборот делая акценты на позитивных явлениях, господствующая идеология постепенно трансформирует язык.

Наряду с более или менее твердым предметным значением, которым оно обладает, всякое слово пропитано множеством текучих, изменчивых идеологических смыслов, которые оно приобретает в контексте своих употреблений. Эти дополнительные смыслы лишь подразумеваются (Бодрийяр называет их кодом социальной группы) и потому могут либо восприниматься, либо не восприниматься индивидом в зависимости от его «посвященности» во все тонкости общения.

Коннотативные смыслы активно живут до тех пор, пока активно живет идеологический контекст, их породивший, и пока мы сами свободно ориентируемся в этом контексте. Умирание контекста чревато умиранием смысла: люди. выросшие в 60—70-е гг. нашего века, зная словарное значение слова «космополитизм», уже не помнят о той угрозе, которая исходила от него в конце 40-х.

С технической точки зрения миф есть совокупность коннотативных означаемых, образующих латентный идеологический уровень дискурса; в функциональном же отношении назначение мифа оказывается двояким: с одной стороны, он направлен на деформацию реальности, имеет целью создать такой образ действительности, который совпадал бы с ценностными ожиданиями носителей мифологического сознания; с другой — миф чрезвычайно озабочен сокрытием собственной идеологичности, поскольку всякая идеология хочет, чтобы ее воспринимали не как одну из возможных точек зрения на мир, а как единственно допустимое (ибо единственно верное) его изображение, то есть как нечто «естественное», «само собой разумеющееся»; миф стремится выглядеть не «продуктом культуры», а «явлением природы»; он не скрывает свои коннотативные значения, он их «натурализует» и потому вовсе не случайно паразитирует на идеологически нейтральных знаках естественного языка: вместе с наживкой, которой служат эти знаки, он заставляет потребителя проглатывать и крючок идеологических смыслов.

На обложке журнала изображен молодой африканец во французской военной форме; беря под козырек, он глядит вверх, вероятно, на развевающийся французский флаг. Таков смысл изображения. Но прекрасно понятно, что хочет сказать это изображение: оно означает, что Франция — это великая Империя, что все ее сыны, независимо от цвета кожи, верно служат под ее знаменами и что нет лучшего ответа критикам так называемой колониальной системы, чем рвение, с которым этот молодой африканец служит своим так называемым угнетателям. Это форма мифа или мифологический концепт.

Вечная игра в прятки между смыслом и формой составляет самую суть мифа. Форма мифа — не символ; африканский солдат, отдающий честь, не является символом Французской империи, он слишком реален для этого, его образ предстает перед нами во всем своем богатстве, жизненности, непосредственности, простодушии, неоспоримости. И в то же самое время эта реальность несамостоятельна, отодвинута на второй план, как бы прозрачна; немного отступив, она вступает в сговор с явившимся к ней во всеоружии концептом «французская империя»; реальность становится заимствованной.

Если говорить точнее, в концепт впитывается не сама реальность, а скорее определенные представления о ней; при переходе от смысла к форме образ теряет какое-то количество знаний, но зато вбирает в себя знания, содержащиеся в концепте. На самом деле, представления, заключенные в мифологическом концепте, являются смутным знанием, сформировавшимся на основе слабых, нечетких ассоциаций, это «конденсат неоформившихся, неустойчивых, туманных ассоциаций; их единство и когерентность зависят прежде всего от функции концепта»1

2.Как это ни парадоксально, но миф ничего не скрывает; его функция заключается в деформировании, но не в утаивании. Однако подобная деформация не ведет к полному исчезновению смысла; африканец присутствуют в мифе, поскольку концепт нуждается в нем; его как бы урезают наполовину, отнимая память, но не существование. Язык целиком поступает в услужение концепту. Концепт именно деформирует смысл, но не упраздняет его; это противоречие можно выразить так: концепт отчуждает смысл.

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»