WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

загрузка...
   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |

Мы исходим из определения поля в лингвистике как совокупности языковых единиц, объединенных общностью содержания и отражающих понятийное, предметное или функциональное сходство обозначаемых явлений [ЛЭС 1990: 380]. Эгоцентрическим полем языка мы называем совокупность языковых единиц, координированных относительно говорящего и выражающих личные, пространственные, временные, модальные координаты речи. Этот комплекс языковых средств представляет говорящего как интегративную, прагмасемантическую категорию со сложной структурой.

План содержания эгоцентрического поля языка составляет координированность дискурса относительно говорящего, тогда как план выражения находит реализацию в комплексе языковых средств: личные и притяжательные местоимения 1-го лица единственного и множественного числа (I, we, my, our, я, мы, мен, биз, мой, наш, бизни, мени); безличные и неопределенно-личные конструкции и модальные глаголы, указатели дейксиса – указательные местоимения, наречия, а также грамматические средства – форманты времени, наклонения, лица глагола. Все они, отражая временные и пространственные отношения относительно субъекта, находятся в зависимости от говорящего, интерпретация их значения предполагает учет говорящего.

В работе отмечается, что динамичность лингвистического дискурса создается единицами эгоцентрического поля языка, к числу которых относится местоимение «я».

В диссертации «я» рассматривается как ядерный маркер говорящего, приводятся различные вариативные формы «я-парадигмы»: Я, мне, меня (1), my в английском (2) и мен, мени в карачаево-балкарском языке (3), а также притяжательными местоимениями (мой, свой), которые выступают в составе вводных сочетаний: (на мой взгляд, мени акъылыма кёре) и устойчивыми сочетаниями с my в английском языке (to my point of view).

Использование автором местоимения я и глагольных форм в 1-ом лице единственного числа (благодарю, сознаю, надеюсь, полагаю) свидетельствует о выражении им своей субъективной точки зрения. Указывая на субъект речи, т.е. на собственное я (I will discuss; I consider; I can outline; I found; My research; My analysis; Я полностью сознаю; Я нескромно надеюсь; Я хотел бы добавить; Я полагаю; Я со­вершенно убежден, Мени акъылыма, оюмума кёре), автор тем самым создает контакт с читателем, диалог со слушателем, придавая изложению личностный характер.

В работе приводятся глаголы ментального плана, которые используются с ядерным маркером «я». Это глаголы, выражающие полагание (мнение): думать, считать, полагать, представляться, казаться; to think, to consider, to suppose, to presume, to imagine, seem (to), conceive: I have suggested at various places that the internal organization of the grammar of languages provides strong reasons for adopting a functional approach… [Halliday 1970: 213]; Я полагаю, что в глубине души они действительно имеют в виду определенное значение и что называют различные конструкции в различных языках «возвратными»… [Вежбицкая 1999: 60-69]. В карачаево-балкарском языке конструкции со значением «полагания» с эгомаркером «я» в основном представляют собой изафетные дескрипции в сочетании с послелогом кёре: Мени акъылыма кёре, дерс китапда… жетишмеген бир зат барды. Ана тилни окъутууну жангы юлгюсюне таянып жарашдырыла тургъан программалагъа кёре уа, сансыз членле да чертилип, энчиленип окъутулургъа керекдиле деп кергюзтюледи. Мени оюмума кёре, ол тюздю [Гузеев 2005: 94-165]; сомнение и допущение: сомневаюсь, допускаю, to assume, doubt: Old English has strong overt verbal morphology, and I therefore assume that finite verbs move obligatorily to I, regardless of the position of I… I will assume that this structure is not grammatical in Old English [Pintzuk 2005: 119-120]. В карачаево-балкарском языке используется глагол модального плана бол; знание: знать, быть уверенным, to know, to be known: This high frequency, I claim, is due to objects being generated in preverbal position [Pintzuk 2005: 135]; Я смею утверждать, что использование семантического метаязыка… может дать частичный ответ на вопрос о том, как сочетать точность и интуицию в этой сложной области [Вежбицкая 1999: 75, 254]; незнание: не берусь судить, (мне) трудно сказать, (мне) неизвестно, думаю, что существенно/ несущественно, to judge, have/ find difficulty in, (I) do not know: However, I cannot explain why tough-movement sentences should be less tolerant of such expressions than passive and raising sentences [Horn 2003: 266]; … Такие дополнительные компоненты оговаривали бы, что пребывание со своими mates и совместная деятельность с ними являются добровольными. Я, однако, не думаю, чтобы это было оправданным [Вежбицкая 1999: 410]

В лингвистическом дискурсе исследуемых языков выявлены используемые с маркером говорящего «я» глаголы волитивного плана – желания и волеизъявления: хочу (сказать, отметить), want to say, to note (айтыргъа) сюеме; необходимости: (мне) нужно, необходимо, (чертирге) керекди и модального плана: могу, должен, хочу, can, have to, ought to, should, must. Например: The approach to syntax that I want to discuss here developed directly out of the attempts of Z.S.Harris to extend methods of linguistic analysis… The development of these ideas that I would like to report on briefly, however, follows a somewhat different course [Chomsky 1964: 211-212]; Я хочу добавить, что эмоциональная природа таких выражений, как bellissima или bella bella, является, видимо, столь же важной с культурной точки зрения, сколь и их «эмфатический» и «преувеличительный» характер [Вежбицкая 1999: 252].

В диссертации сравнивается лингвистический дискурс разных авторов - А.Вежбицкой, Л.В.Щербы и Б.Рассела, на основе анализа которого определяются факторы, обусловливающие выбор говорящим я-манифестации. К таким факторам относятся дискуссионный характер излагаемого материала, его полемичность, авторитарность языковой личности автора и определенные прагматические стратегии такие, как стремление к убеждению адресата, желание представить важность результатов исследования, значимость своего личного вклада в его разработку. Кроме того отмечается, что прямая эгореференция с местоимением «я» зависит от риторических норм англоязычного научного дискурса.

В ходе анализа монографий, статей, рецензий на английском, русском и карачаево-балкарском языках было определено, что наличие эксплицитно выраженного эгомаркера «я» в лингвистическом дискурсе каждого автора является индивидуальным.

Установлено, что в лингвистическом дискурсе русского и карачаево-балкарского языков презентация автора местоимением «я» нестабильна, даже реальный автор для самопредставления чаще использует местоимение «мы». В английском языке прямая эгореференция с местоимением «я» встречается в монографиях и статьях значительно чаще.

Отмечено, что выступающее ядром эгоцентрического поля языка местоимение «я» не является регулярным эксплицитным средством выражения говорящего в лингвистическом дискурсе русского и карачаево-балкарского языков, более того, в карачаево-балкарском лингвистическом дискурсе выявлены лишь отдельные случаи я-манифестации в именных оборотах.

Ближняя и дальняя периферия языковых репрезентаций «ego» в лингвистическом дискурсе представлена местоимением «мы», средствами «авторской модальности», относящимся к разным уровням языка (модальных глаголов, модальных слов, модальных частиц), форм косвенных наклонений, пассивных, неопределенно-личных, обобщенно-личных и безличных конструкций, которые в исследуемых лингвистических традициях характеризуются разной степенью регулярности.

В работе на основе анализа материала разной хронологической отнесенности, а также принадлежащего разным лингвистическим традициям и ученым разных поколений сделан важный для целей нашего исследования вывод: местоимение «мы» в лингвистическом дискурсе обладает наибольшим прагмасемантическим потенциалом, что обусловливает регулярность его использования. Фактор дискурса, его прагматическое пространство, придают местоимению «мы» достаточно обширные возможности для реализации существенно иных функционально-семантических свойств, чем при использовании его в изолированном виде. В работе рассматриваются различные прагмасемантические модели местоимения «мы» в лингвистическом дискурсе, связанные с «я-парадигмой».

Первая модель – это употребление местоимения «мы» для обозначения говорящего (мы = я). «Мы» выступает приемом сокрытия авторского «я». Обращает внимание, что многие зарубежные и отечественные ученые, даже известные авторитеты в лингвистическом мире, предпочитают не говорить о себе «я» и довольно часто используют местоимение «мы».

Исследуемый материал позволяет констатировать, что местоимение «мы» является наиболее предпочтительной формой маркирования говорящего в лингвистическом дискурсе. Регулярность его употребления в качестве маркера говорящего дает нам возможность вслед за некоторыми учеными (см., например: [Гнездечко, 2005]) квалифицировать «мы» как проявление «научной скромности». Специфика такого способа самопредставления обусловлена не столько эпистемической функцией языка науки, сколько его риторическими нормами, а именно проявлением принципа кооперации, речевой вежливости, научного этикета. Например: Основные различия между ними заключаются, как мы полагаем, в преобладании и особенностях следования вполне определенных композиционно-речевых форм… Наряду с ним мы выделяем учебно-научный подстиль как пограничный с наукой публицистической… [Аликаев 1999: 71]; We distinguished three factors in the functioning of language… We abstracted from the first factor and thereby came from pragmatics to semantics. We shall take into consideration only the expressions, leaving aside the objects, properties, states of affair… [Carnap 1964: 428]; Былайда биз алтыжыллыкъ сабийлени толу психология характеристикаларын берир мурат этмейбиз. Биз жаланда сабийлени грамотагъа юйретиуде устазгъа бек керек боллукъ затланы эсгерирге умут этебиз [Будаев 1990: 3].

Вторая модель семантической парадигмы местоимения «мы» – это обозначение обобщенного образа говорящего (мы = я + я). Выявление данного способа обозначения требует тончайшего языкового анализа для отделения его от значения «мы = я» и использования приема подстановки «я»: Suppose we find a group of people speaking a language B which we do not understand; nor do they understand ours. After some observation, we discover which words the people use, in which forms of sentences they use them, what these words and sentences are about… Thus, we may have obtained the following results, numbered here for later reference. In this way we slowly learn the designata and mode of use of all the words and expressions…; we find out both the cause and the effect of their utterance [Carnap 1964: 422]; Главное в этом рассуждении – это то, что просто недопустимо к анализу общения подходить с теми же мерками и шаблонами, которыми мы привыкли описывать язык как систему знаков. Но именно к этим меркам и шаблонам мы настолько привыкли, мы их до того интериоризовали, что всякий другой взгляд на язык требует нешуточных когнитивных усилий и постоянной борьбы с естественной установкой [Макаров 2003: 243]; Бу затланы эсге алсакъ, болуш деп атны сез тутушда неда айтымда къаллай магъанада келгенин кергюстген формасына айтабыз [Ахматов 2006: 200].

Третья модель употребления местоимения «мы» призвана для обозначения говорящего совместно с другим лицом (мы = я + вы): научным руководителем, представителями единой с говорящим научной школы, соавтором: К сожалению, соображения объема не позволяли нам включить, как это первоначально планировалось, в настоящий сборник во 2 и 3 главы книги «Семантика: примитивы и универсалии», посвященные достаточно подробному описанию ЕСМ. Кратко опишем содержание этих глав [Булыгина, Шмелев 1999: ix]; We found significant problems with interrater reliability. Referring back to the content of the conversation, we recognized the following reasons for the lack of reliability… We are currently pursuing issues of interrater reliability among persons not involved in the conversation as well as among the interlocutors… Finally, we found issues with reliability based on ambiguity between pairs of the categories. We combined these pairs of categories and reduced the number of categories to three…[Eoyang, Stewart 1996].

Местоимение «мы» в данном случае выступает как двойственное мы, обозначая «совместного» говорящего, поскольку авторы Eoyang и Stewart и Т.В.Булыгина и А.Д.Шмелев ведут совместное повествование как множественное лицо. У читателя не остается сомнений в том, что местоимение 1-го лица множественного числа «мы» обозначает говорящего с включением соавтора. Следует отметить, что обращение к местоимению «мы» в подобных случаях вызвано стремлением представить единство мнений субъектов: соавторов, научного сообщества, направления, научной школы. Использование эгомаркера «мы» для обозначения «совместного» говорящего в какой-то мере обусловлено стратегией повысить значимость своего исследования в глазах адресата.

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |






© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»