WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

 

На правах рукописи

ПЕТРОВА  НИНА  ИВАНОВНА

КУЛЬТУРНО-РЕЛИГИОЗНАЯ  ПАРАДИГМА

В  ТВОРЧЕСТВЕ  ОСИПА  МАНДЕЛЬШТАМА

Специальность: 10.01.01 – русская литература

АВТОРЕФЕРАТ

диссертации на соискание ученой степени

кандидата филологических наук

Москва- 2012

Работа выполнена на кафедре истории журналистики и литературы

Института международного права и экономики имени А.С. Грибоедова

Научный руководитель:

доктор филологических наук,

профессор Кихней Любовь Геннадьевна

Официальные оппоненты:

доктор филологических наук,

доцент Раскина Елена Юрьевна,

Московский гуманитарный институт им. Е.Р.Дашковой,

доцент кафедры теории и практики журналистики

кандидат филологических наук

Хлыстова Анна Владимировна,

Российский  университет дружбы народов,

доцент кафедры русской и зарубежной 

литературы

Ведущая организация:        Тверской государственный университет

Защита состоится 19 октября 2012 года в 15-00  часов на заседании диссертационного совета Д 212.203.23 при Российском университете дружбы народов по адресу: 117198, г. Москва, ул. Миклухо-Маклая, д. 6, ауд. 436.

С диссертацией можно ознакомиться в Учебно-научном информационном центре (Научной библиотеке) Российского университета дружбы народов по адресу: 117198, Москва, ул. Миклухо-Маклая, д. 6.

Автореферат диссертации размещен на сайте www.rudn.ru.

Автореферат разослан  18 сентября 2012 года

Учёный секретарь диссертационного совета

кандидат филологических наук доцент А.Е. Базанова

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

Актуальность темы исследования. Религиозно-мифологический аспект литературного произведения в последнее время вызывает пристальное внимание литературоведов, культурологов и философов. Религиозной интерпретации подвергаются классики русской литературы XIX века (А.С. Пушкин, Н.В. Гоголь, Ф.М. Достоевский, Н.С. Лесков, Ф.И. Тютчев и др.), поэты Серебряного века (А. Блок, А. Белый, Вяч. Иванов, Д. Мережковский, С. Есенин, Н. Клюев, С. Клычков, М. Цветаева, А. Ахматова и др.).

В работах, посвященных исследованию творчества Осипа Мандельштама, вопросы религиозно-мифологического генезиса образной системы ставились  в связи с реконструкцией философской картины мира (Н. Струве, С. Марголина, С. Аверинцев, М. Гаспаров, О. Ронен, Н. Лейдерман, Л. Кихней и др.) или же в контексте выявления интертекстуальных связей (К. Тарановский, А. Жолковский, И. Месс-Бейер, Л. Кацис и др.).

О проблеме религиозной веры у О. Мандельштама писали многие ученые. С. С. Аверинцев справедливо утверждает, что «для Мандельштама это самая сокровенная, неизрекаемая тема» (Аверинцев С.С. Конфессиональные типы христианства у раннего Мандельштама // Слово и судьба. О. Мандельштам. М., 1991. С. 287).

В мандельштамоведении обозначилась тенденция обосновывать принадлежность Мандельштама к определенной религии или религиозной конфессии. Поскольку религиозная вера во многом обусловливает морально-философские, аксиологические и культурно-эстетические параметры картины мира поэта, подобное стремление к однозначному истолкованию религиозной системы взглядов вполне понятно. Мандельштам объявляется либо иудеем, либо протестантом, либо католиком, либо ортодоксом.

Решение вопроса о национальной и религиозной самоидентификации Мандельштама до сих пор остается дискуссионным. Ряд ученых склоняется в пользу христианства (Н. Петрова, Й. Ужаревич). Они полагают, что хотя Мандельштам и колебался в выборе конфессий, но это не сказалось на его эстетическом выборе. Его эстетика «строго православна» (Н. Петрова). На этот выбор, по мнению Й. Ужаревича, повлияло знакомство Мандельштама с трудами русских православных философов, в частности, о. Павла Флоренского. Исследователь,  отталкиваясь от воспоминаний Н.Я. Мандельштам о том, что трактат «Столп  и  утверждение истины» одно время был настольной книгой поэта, выдвигает и доказывает гипотезу о  духовном влиянии Флоренского на Мандельштама и о приятии последним постулатов ортодоксального христианства.

Вместе с тем существует вполне обоснованное мнение о католической ориентации Мандельштама (К. Тарановский, В. Мусатов). Оно подкрепляется, в частности, отсылками к высказываниям самого поэта, например, к следующему фрагменту письма Вячеславу Иванову (от 13 (26) августа 1909 г.): «Разве вступая под своды Notre-Dame, человек не размышляет о правде католицизма и не становится католиком просто в силу своего нахождения под этими сводами?»

Между тем ряд ученых (Л. Кацис, Г. Амелин., В. Мордерер) выдвигают на первый план иудаистскую составляющую мироощущения Мандельштама. Так, Леонид Кацис считает, что «христианский слой в творчестве Осипа Мандельштама не только изучен достаточно хорошо, но и полностью заслонил собой все то нехристианское, что содержится в его стихах и прозе» (Кацис Л. Осип Мандельштам: Мускус иудейства. М., 2002. С.13). Сам ученый предлагает принципиально новый подход к анализу творчества поэта – методами иудаики. И этот подход также понятен, поскольку Мандельштам был европейским, германо-ориентированным евреем первой трети XX в. со всеми сложностями и изгибами духовной, религиозной, культурной жизни этого важнейшего отрезка европейской культуры.

Наряду с вышеозначенной - «моноконфессиональной» - исследовательской трактовкой обозначилась и другая – «политеологичная» - интерпретация культурно-религиозных исканий Мандельштама. В данном аспекте заслуживает внимания точка зрения Никиты Струве, который в своей монографии «Осип Мандельштам» (London, 1988) глубоко анализирует комплекс философских и эстетических идей Мандельштама и приходит к выводу о влиянии как иудаистских, так и христианских постулатов на эстетику поэта.

Христианско-эллинскую трактовку эстетики Мандельштама находим у Ю. Иваска. Литературовед, отталкиваясь от мандельштамовского определения христианства как «эллинства, оплодотворенного смертью», своеобразие  творческой позиции поэта видит в синтезе эллинизма и христианства (Иваск Ю. Христианская поэзия Мандельштама // Новый журнал. 1971. № 103. С.113).

Существует также и третья точка зрения относительно принадлежности Мандельштама к той или иной религии или конфессии. Наиболее четко ее выразил Н.Л. Лейдерман.  По его мнению, не следует придавать большого значения конфессиональному аспекту религиозных исканий поэта. Для Мандельштама, полагает исследователь, конфессиональные различия не играли значительной роли, ибо для него конфессия – «это чаще всего некое эстетическое, празднично-обрядовое воплощение того общего чувства, которое характерно для всех религий – чувства интимного приобщения к чему-то надмирному, светозарному, вечному» (Лейдерман Н.Л. Русская литературная классика ХХ века. Екатеринбург, 1996. С.129).

Обзор источников показывает, что при всем обостренном интересе исследователей (особенно в последние десятилетия) к жизни и творчеству Осипа Мандельштама, целостного, системного исследования, выявляющего закономерности преломления религиозного мироощущения в его творчестве, нет. Разброс исследовательских позиций, скрытая и открытая полемика относительно конфессиональной принадлежности Мандельштама говорят сами за себя.

Кроме того, остается нерешенным вопрос о взаимодействии религиозных представлений и творчества. В какой мере вероисповедание Мандельштама воздействовало на его творчество? Было ли оно только мировоззренческим феноменом, или «вживлялось» в художественное сознание?

Обнаружение религиозной атрибутики в стихах поэта не снимает вопроса, поскольку сами по себе религиозные (иудейские, католические, протестантские, православные, и даже буддистские) мотивы не являются доказательством религиозности автора, а могут представлять сферу его философско-культурологических интересов. Все вышесказанное и обусловливает актуальность настоящей диссертации.

Объектом исследования являются культурно-религиозные представления О. Мандельштама, эксплицированные в его творчестве. 

Предмет нашей диссертации – поэтические произведения Мандельштама, а также его автобиографическая проза («Шум времени») и статьи, в которых он размышляет о проблемах религии и культуры («Утро акмеизма», «Скрябин и христианство», «Девятнадцатый век», «Слово и культура», «Петр Чаадаев», «О природе слова», «Пшеница человеческая»).

Цель диссертационной работы – выявить закономерности формирования, эволюции и отражения в поэтике культурно-религиозных представлений Осипа Мандельштама.

В работе поставлены следующие задачи:

1) вычленить основные религиозные модели, функционирующие в  лирике и эссеистике О. Мандельштама в качестве культурных концептов;

2) проанализировать их в мифопоэтическом аспекте;

3) проследить особенности их мотивно-образного воплощения.

Трудность достижения означенной цели обусловлена недостаточной разработанностью методологического алгоритма исследования подобных проблем. В связи с этим работы (например, следующих авторов: Н. Лосского, И. Есаулова, И. Виноградова, И. Юрьевой, В. Ильина, Н. Солнцевой, И. Гречаника), посвященные рассмотрению христианского миропонимания русских писателей и поэтов XIX-ХХ веков, отражению библейских источников в литературе, представляют для нас  методологический интерес.

Методологически значимой для нас стала концепция духовно-религиозного постижения мира, сформированная А.Ф. Лосевым. Согласно Лосеву, духовно-интеллектуальное постижение мира (интеллигенция, в его терминологии) подразделяется на три этапа: a) познание или «теоретический разум», б) воля или «практический разум», в) чувство или «эстетический разум». В систему религиозного постижения мира, предложенную Лосевым, вписывается художественный мир Мандельштама, отразивший все три аспекта религиозного миропонимания: а) христианскую догматику и богословие, б) религиозную этику и обрядовость,  в) мифологию.

В работе использовались системно-типологический, культурно-исторический, ритуально-мифологический, историко-литературный, интертекстуальный методы.

Положения, выносимые на защиту.

1. Религиозные категории в творчестве О. Мандельштама разворачиваются в культурологическом ракурсе, становясь смыслопорождающими моделями авторских мифов (космогонического и эсхатологического). Они определили «метасюжет» его творческого развития: от отталкивания от «хаоса иудейства» и тоски по мировой культуре-религии в раннем творчестве - через три конфессиональных стадии христианства в период «Камня» и «Tristia» - к экуменистической идее в позднем творчестве.

2. Авторский миф о хаосе и космосе является доминирующим в картине мира раннего Мандельштама. Иудаизм выступает в качестве основы первичной мифопоэтической модели культуры и авторского мифа о «родовом хаосе», в котором отражено представление о национально-религиозной стихии.

3. Выход из «родового хаоса» трактуется как приобщение к мировой религии (христианству в католическом и протестантском изводах) и европейской культуре. В период «Камня» (1911-1914/15) христианство для Мандельштама – это формотворческое начало, превращающее хаос в гармонию, неорганизованную природу – в культуру. Готика выступает как архитектонический механизм структурирования культуры, а Рим мыслится как  культурно-религиозный универсум.

4. В период «Tristia» (1915/16-1921) складывается христианско-эллинская модель культуры. Греко-византийская культура выступает проводником догмата ортодоксального христианства - первозданной идеи воплощения слова-Логоса – второй ипостаси Троицы. Современная историческая ситуация оценивается в эсхатологическом ключе. Спасти Россию от апокалипсиса может только русская Церковь; а накормить «голодное государство» может только Слово.

5. В  позднем творчестве поэта (1921/22-1937) складывается экуменистическая концепция христианства (а в начале 1930-х годов - и иудео-христианства). Христианская религиозная культура (помнящая о своих иудаистских и эллинистических корнях) оценивается как высшая форма гуманистической культуры, которая в постреволюционную эпоху гонений уходит в «подполье». Отсюда главная задача художника – сохранение культуры, Слова-Логоса, даже ценой самопожертвования художника. Экуменистические установки становятся предпосылками, определяющими специфику интертекстуальной поэтики Мандельштама.

Научная новизна работы определяется самим аспектом рассмотрения одного из выдающихся российских поэтов ХХ века - в культурологической и мифолого-религиозной парадигме, что позволяет постичь механизм формирования культурных мифологем в его творчестве, объяснить ряд специфических особенностей поэтики, выявить религиозно-мифологические подтексты многих стихотворений Мандельштама. 

Теоретическая и практическая значимость диссертации обусловлена тем, что ее выводы могут служить методологическим подспорьем при изучении религиозной культуры других авторов ХХ века, онтология и поэтика которых вписывается в религиозную парадигму. Основные положения и материалы исследования могут быть использованы в курсах и спецкурсах по истории русской литературы, культурологии, мифологии -  как в вузовской, так и в школьной системе преподавания.

Цель и задачи, поставленные в диссертации, определяют и структуру работы, которая состоит из введения, 4-х глав, заключения и списка литературы. 

При распределении материала по главам использовался хронологический принцип, согласно которому творчество Мандельштама было разделено на три больших периода, каждому из которых соответствует поэтический сборник или (в позднем творчестве) циклические комплексы стихов, отражающие эволюцию его религиозного мироощущения и поэтики.

Основные положения диссертации были апробированы на следующих международных и всероссийских конференциях: Х Международном научном симпозиуме «Русский вектор в мировой литературе: Крымский контекст». 11–13 сентября 2011 (Саки – Евпатория, Украина, Автономная Республика Крым);  Всероссийской научной конференции Печать и слово Санкт-Петербурга. 19020 апреля 2011 г. (Санкт-Петербург, Россия); IX Международной научной конференции «Художественный текст и культура» 20-22 октября 2011 г. (Владимир, Россия; межвузовской конференции молодых ученых «Массовые коммуникации и литература: взгляд из нового тысячелетия» 22 апреля 2011 г. (Москва, Россия); 1-х «Грибоедовских чтениях» (Всероссийской научной конференции молодых ученых) 23 апреля 2012 (Москва, Россия).

СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

Во введении обосновывается выбор темы диссертационного исследования, определяются его цели, задачи, разрабатывается методология исследования, формулируется его научная новизна, теоретическая и практическая значимость.

Первая глава диссертации («Культурно-религиозные искания раннего Мандельштама (конец 1900-х рубеж 1900-х годов)») посвящена становлению философской картины мира Мандельштама, определению ее основных параметров, в соответствии с которыми формируются его религиозно-мифологические представления. Первый параграф - «Авторский миф о «родовом лоне» и его иудаистские истоки» - посвящен мироощущению и творчеству Мандельштама доакмеистического  периода.

По сути дела, в начале своего творческого пути Мандельштам создает свою собственную мифопоэтическую картину мира, имеющую собственные координаты и развивающуюся по мифологическим законам. Как и всякая мифологическая модель, мандельштамовская картина мира выстраивается поэтапно, от космологии и этиологии — к антропологии, и затем — к эсхатологии.

Космологическое объяснение окружающего мира начинается с разделения его на три основных составляющих - неба (верхней бездны), родового лона (нижней бездны) и среднего (земного) мира. Специфика мандельштамовской миромодели заключается именно в наличии этой третьей «составляющей» мира. Ей присуща смысловая амбивалентность: с одной стороны, она несет в себе значение пренатальной (предродовой) растворенности, «безличностности», а с другой стороны, является животворящим началом, как и всякое родовое лоно (ср. в стих. «Silentium»). Системно-понятийным эквивалентом «рождающего лона» в мандельштамовской модели мира является Мировое / генеалогическое древо, причем если в раннем творчестве в большей степени высвечивается «генеалогическая» семантика (что соответствует иудейской мифологической традиции), то в позднем - значение мировой оси.

Родовое лоно выступает в разных синкретически-смысловых ипостасях: как физически-пренатальная («первооснова жизни»), национальная («хаос иудейский») и до-речевая (ср.: «И, слово, в музыку вернись...») стихия. В «Шуме времени» (1925) Мандельштам ретроспективно эксплицирует биографическую подоплеку этого начала. В ассоциативное поле «хаоса иудейского» в автобиографической прозе поэта  включается представление об отсутствии внутреннего строя и «немоте». Категория же «немоты» в аспекте восприятия хаоса как национальной стихии маркируется сугубо негативно.

Средний мир (мир реального бытия, окружающая действительность) в представлении юного Мандельштама имеет религиозно-мифологические параметры. Он находится в оппозиционных отношениях (основанных на критерии неявленности / явленности) с «верхней бездной». В подобной же оппозиции средний мир находится к «нижней бездне», ибо средний мир – в противоположность бесформенности и нерасчлененности «родового лона» - это мир единичных вещей, имеющих форму, вес, обладающих запахом, вкусом, пространственно-временными координатами, что также усиленно акцентировалось Мандельштамом как неофитом зарождающегося акмеизма.

Выход из «родового лона» как приобщение к христианству и европейской культуре составляет содержание второго параграфа первой главы. Укоренение в среднем мире мыслится Мандельштамом как переход от хаоса к космосу, от иудейства – к христианству, от символизма – к акмеизму. Причем космогонический процесс подчиняется закону движения от «общего» к «единичному», от «центра» - к «периферии», от «общего, коллективного» - к «индивидуальному», от «биографии» – к «культуре».

Средний мир – это мир культурно-исторических феноменов, данных не в синкретическом слиянии и спутанности элементов, и не в бесплотности их идеальных сущностей, в их вещественности и отдельности их реального, временного, а значит – и исторического существования. Знаменательно, что метод художественного познания «мира явлений» для Мандельштама неотделим от христианства. Однако на рубеже 1900 – 1910-х годов христианство для него предстает в синкретическом единстве – без конфессионального разделения.  Мир, в его трехмерной пространственной протяженности, мыслится Мандельштамом как «Богом данный дворец». Мандельштамовскому хронотопу, как и всякому мифологическому пространственно-временному континууму, присущи панхронизм и пантопия.

В стихотворениях 1910 года «В огромном омуте прозрачно и темно…» и «Из омута злого и вязкого…», содержащих намеки на еврейское происхождение его семьи, центральным образом является огромный, темный омут, а их доминирующей темой - существование на границе реальности и сна, бытия и небытия. «Тростинка» - персонификация лирического «я» Мандельштама – осознает свою обреченность на возвращение в «злой» и «вязкий» омут. Подобным же образом Мандельштам осмысляет и распятие Христа в стихотворении «Неумолимые слова…» (1910).

Конфликт между хаосом и строем, биографией и культурой разрешается в пользу последней. А культура в представлении поэта неотделима от христианства и гармонии космоса.

Итак, для Мандельштама, не получившего достояния русской и европейской культуры по естественному наследству, выбор культуры был «актом личной воли» (М.Л. Гаспаров). Приобщение к европейской культуре мыслилось в рамках христианства, ибо и христианство, и культуру объединяет начала единства, целостности, «личностности», столь ценимые Мандельштамом. И поэтому христианство, по верному замечанию М.Л. Гаспарова, «дает душе больше, чем «безличный мир иудейства».

Вторая глава («Культурно-христианская составляющая в творчестве Мандельштама первой половины 1910-х годов») посвящена  художественно-философскому осмыслению христианства в творчестве Мандельштама раннеакмеистического периода (1911-1914). В первом параграфе «Храмовая архитектура как механизм структурирования христианской культуры» - анализируется статья «Утро акмеизма» и рассматриваются стихи несобранного архитектурного цикла под углом зрения создания поэтом новой оригинальной концепции творчества, спроецированной на христианские постулаты.

Доказывается, что акмеизм в понимании Мандельштама есть составная часть христианской культуры, хранилище христианских ценностей, протест против их секуляризации. Отсюда и представление о цели творчества как подражания Творцу. Поэт-акмеист, согласно Мандельштаму, стремится  достичь того, чего достиг Бог, создавая все сущее, - но работая с другим материалом (в данном случае - со словом), в другой сфере - искусства. Если поэт-символист приравнивает себя к Создателю, то поэт-акмеист подражает Ему.

Из этих рассуждений поэт выводит два важных эстетических принципа: во-первых, принцип тождества, во-вторых, принцип рукотворного строительства. Оба принципа  манифестированы в «Утре акмеизма».

Строительство как главная созидательная задача поэта-акмеиста ориентировано на идею подражания Творцу. Строить, полагает Мандельштам, – значит «бороться с пустотой», подобно тому, как Господь построил наш мир, согласно отцам Церкви, «из ничего». Вот почему одной из основных тем в «Камне» оказывается архитектурная тема – причем чаще всего речь у него идет о культовых сооружениях – христианских соборах.

К наиболее важным стихотворениям «архитектурного» несобранного цикла относятся «Айя-София» (1912), «Notre Dame» (1912), «На площадь выбежав, свободен...» (1914). Они объединены не только общей темой, но и принципом ее осмысления. Во всех трех стихотворениях храм как феномен искусства воплощается в двух измерениях – как артефакт (прекрасный – как бы «божественный» эстетический образец) и как акт рукотворного творения – с этиологией, генезисом и анализом составляющих элементов.

В финале стихотворения «Notre Dame» поэт выводит единый (тождественный) закон творчества, действующий в архитектуре и в поэзии. Творческий процесс мыслится им как преодоление сопротивления материала. Причем в подтексте стихотворения камень приравнивается к слову. Принцип тождества работает на уровне сопоставления двух реальностей, реальности действительности и реальности произведения.

Во втором параграфе прослежены протестантские мотивы  в сборнике «Камень». Отмечено, что, несмотря на устойчивую тягу к католичеству, поэт предпочел креститься по методистскому обряду и сделана попытка дать объяснение такому выбору. Высказывается предположение, что  Мандельштам остановил свой выбор на методистской церкви именно потому, что его вполне устраивало спокойное отношение к разномыслию и разночувствию прихожан методистской церкви, при котором требовалось лишь соблюдение наиболее общих правил вероисповедания. Мандельштам не соблюдал церковных ритуалов. Для него религиозная вера зиждется на понятии свободы. В протестантизме его привлекала именно эта сторона, поскольку реформаторы, как известно, настаивали на личном отношении человека и Бога, без посредничества священников.

В этом параграфе в центре внимания автора диссертации три стихотворения  - «Лютеранин» (1912) и «Бах» (1913) и «“Здесь я стою - я не могу иначе”…» (1913), каждое из которых отражает особенности протестантства, аксиологически значимые для самоопределения  Мандельштама как поэта-акмеиста.

Так, описывая лютеранский похоронный обряд, автор в финале стихотворения «Лютеранин» вдруг делает очень важный философско-эстетический вывод, значимый для самоидентификации себя и своих собратьев по перу как поэтов новой формации, отказавшихся от теургической миссии, которую культивировали символисты. Отсюда – в стихотворении вдруг появляется «мы» вместо «я»: «И думал я: витийствовать не надо. / Мы не пророки, даже не предтечи…».

Доказательство как императив акмеистического искусства связывалось Мандельштамом с музыкой Баха, шире – с протестантским церковным искусством, а еще шире – с лютеранским мироощущением. Об этом – стихотворение «Бах» и обоснование требования логического доказательства выстраиваемого художником тождества, изложенное в «Утре акмеизма» со ссылкой на музыку Баха. При этом доказательство – в интерпретации Мандельштама - является не только залогом художественной истины, но и формообразующим принципом, обусловливающим логику развертывания поэтической (музыкальной, архитектурной) композиции.

В третьем параграфе второй главы («Римско-католическая идея в «Камне») внимание сосредоточено на католических реалиях в книге «Камень». 

Образ Рима стал пластическим символом сразу двух магистральных мотивов: 1) Рим как колыбель мировой культуры и эталона классического искусства 2) Рим как средоточие католицизма, носитель религиозной веры в целом. В образе Вечного Города, «родине духа, воплощенного в церкви и архитектуре» (Мандельштам «Петр Чаадаев»), оба мотива слились.

В борьбе с «бесформенным хаосом» Мандельштам противопоставляет последнему римский авторитарный порядок, насажденный императорами и  исполненный папами. Знаменательно, что контекст римско-католической темы включает отказ как от «хаоса иудейского»,  так и от русской «неорганизованной стихийности».

С «римской идеей» у Мандельштама связана и концепция сильной личности, способной противостоять разрушающей стихии хаоса (национального, социального, духовного). Эта концепция, осмысленная в историческом и метафизическом ключе, представлена в статье «Петр Чаадаев» (1914). Чаадаев, по мнению Мандельштама, сумел остаться русским именно потому, что совершил духовное паломничество в Рим  (ср. стихотворение «Посох») и «возвратился» в Россию, обогащенный культурно-религиозными ценностями католического Рима, и, прежде всего, идеей единства. Мандельштам, благодаря Чаадаеву, смог обрести самоидентификацию по отношению к своему происхождению, к Европе и  России. Итак, чтобы получить нравственное право - по отношению к самому себе - не стать, а быть русским, Мандельштам должен был «пройти через  Рим».

Христианский Рим в несобранном «римском цикле» «Камня» предстает  как некая «точка сборки» культуры и истории, универсальная духовная и природная парадигма («Поговорим о Риме – дивный град!..», «Пусть имена цветущих городов…», «Природа – тот же Рим…» и др.).

Симпатии к католицизму отразились и в стихотворном портрете-обобщении «Аббат» (1915). Однако, к периоду завершения «Камня» Мандельштам разочаровался в Риме. В 1915 году он пишет: «Все римское бесплодно, потому что почва Рима камениста, потому что Рим – это Эллада, лишенная благодати». Тем не менее, прощание с Римом от лица Овидия в стихотворении «С веселым ржанием пасутся табуны…» (1915) проникнуто чувством благодарности за приобщение к «римско-католической культуре как к некоему «вечно возвращающемуся» истоку.

В третьей главе вычленяется религиозно-культурный субстрат в творчестве Мандельштама второй половины 1910-х первой половины 1920-х годов.

Первый параграф третьей главы («Христианско-эллинская концепция слова») посвящен творческим установкам Мандельштама, которые согласно концепции автора диссертации, связаны с православно-христианским движением имяславцев, возникшем на Афоне, и с влиянием на Мандельштама трудов русских философов начала ХХ века, восприемников идей афонских старцев.

В акмеистический период Мандельштам усиленно занимался кругом вопросов, связанных с философией слова. В постановке и разрешении этих проблем Мандельштам ориентировались на религиозно-философские искания своего времени, в частности, - на православное движение имяславцев. Основным тезисом имяславия (или имябожия), зародившегося на Афоне в начале ХХ века, был следующий: «Энергия сущности Божией неотделима от самого Бога и есть сам Бог... Имя Божие есть сам Бог, но Бог сам - не имя» (А.Ф. Лосев). Официальная церковь осудила в 1913 году это течение как ересь, подвергнув его последователей высылке из монастырей. Идеи имяславия разделяли П. Флоренский, В. Эрн, С. Булгаков, А. Лосев, для каждого из которых эта религиозная драма послужила стимулом для разработки философии слова.

Стихотворение Мандельштама «И поныне на Афоне...» (1915) затрагивает реально-историческую сторону «дела» имябожцев, но основной его пафос - в утверждении животворящей энергии слова, его исцеляющей силы. Отсюда  мотив Божьего имени и сакрализации Слова (ср.: «Божье имя, как большая птица, / Вылетело из моей груди…», «И поныне на Афоне / Древо чудное растет, / На крутом зеленом склоне / Имя Божие поет…»).  Поэт уподобляется Богу, сотворившему мир из Слова (отсюда – концепция Слова-Логоса, проходящая через все творчество Мандельштама).

Тезис о сопричастности «бренного слова» «Божественному Логосу» - ключевой момент в мандельштамовской философии слова. Поэт осмысляет собственное поэтическое творчество в христианской парадигме, определяя его как подражание или уподобление Богу, «свободное и радостное богообщение». В свете этой концепции акт творения-творчества оборачивается актом именования.

Согласно концепции Мандельштама, «голодное» время, пожирающее бытие в эпоху войн и революций, может накормить только Слово, понимаемое поэтом в сакральном контексте христианской мифологемы  «Слова, ставшего плотию» (ср.: Иоанн 1:14).  Так, в статье «Слово и культура» (1921) Мандельштам называет Слово «плотью и хлебом» и пишет, что Оно «разделяет участь хлеба и плоти: страдание». Таким образом, Мандельштам отождествляет слово со Второй Ипостасью Господа – Иисусом Христом. Эти мысли в 1920-1930-е годы кристаллизуются в концепцию художественного творчества как искупительной жертвы, а слова как «маленького акрополя», хранящего культурное и историческое бытие («Век», «Сохрани мою речь навсегда…», «Небо вечери в стену влюбилось…»).

Во втором параграфе третьей главы прослеживаются православные тенденции в лирике и эссеистике Мандельштама эпохи войн и революций - на материале «Tristia», ряда репрезентативных стихотворений, которые поэт в эту книгу не включил (возможно, по цензурным причинам), а также эссе «Слово и культура», «Пшеница человеческая». В ходе анализа стихотворений («Вот дароносица, как солнце золотое…», «В разноголосице девического хора…», «О, этот воздух, смутой пьяный…», «На розвальнях, уложенных соломой…», «Среди священников левитом молодым…», «Кто знает, может быть, не хватит мне свечи…», «Где ночь бросает якоря…», «Люблю под сводами седыя тишины…») доказывается, что одним из главных вопросов, волновавших  Мандельштама в эти годы, был вопрос об историческом будущем России, которое, по убеждению поэта, неразрывно связано с судьбой Русской Православной церкви.

Синхроническое культурное пространство Европы и России в этих стихах представлено как своеобразная  «христианская ойкумена» - средоточие христианского мира, единое ценностное пространство. По Мандельштаму, именно христианство способно спасти культурный космос современности, как когда-то оно спасло от уничтожения культурный космос античности.  Симптоматично, что главенствующая роль в этом спасении принадлежит именно ортодоксальному христианству. Не случайно поворот к православию ознаменован стихотворением «Вот дароносица, как солнце золотое…» (1915), отражающим специфику православного богослужения (ср.: «Здесь должен прозвучать лишь греческий язык»).

В 1921-1922 году Мандельштам в стихотворении «Люблю под сводами седыя тишины…» возвеличивает Исаакиевский собор, вознося его над ранее воспетыми соборами «Софии и Петра»: «Не к вам влечется дух в годины тяжких бед…». Поэт вместе с тем говорит о сохранении и приумножении христианской веры в целом как залоге освобождения от «рабства» (безусловно, имея в виду «большевистский террор»): «Зане свободен раб, преодолевший страх, / И сохранилось свыше меры / В прохладных житницах, в глубоких закромах / Зерно глубокой, полной веры».

К метафоре «люди - зерно» Мандельштам обращается в статье «Пшеница человеческая» (1922), весьма важной в культурно-религиозном аспекте. Разрозненные народы («человеческая пшеница», «зерно») должны выпечься в «хлеб» единой европейской народности в «духовой печи» истории. При этом резко осуждаются идеи избранничества (как и в случае с иудаизмом): «Эра мессианизма окончательно и бесповоротно кончилась для европейских народов». Христианство, доказывает Мандельштам, определяется следующей триадой: цельность, личность, единство, убеждением в конечной победе личности над временем и смертью. Уничтожение христианства, которое принесла с собой революция, грозит уничтожением личности.

В третьем параграфе главы  «Эсхатологический код творчества в свете  религиозных представлений Мандельштама» доказывается, что механизм образного развертывания стихотворений эпохи исторических потрясения, подчиняется мифологической логике, имитирующей библейскую сюжетику эсхатологического мифа как ветхозаветного, так и новозаветного.

Парадигма «водных» образов «Tristia», выступая в роли авторской мифологемы, сочетает несколько мифологических проекций, соотнесенных, в свою очередь, с переживанием поэтом ситуации эсхатологического потопа на берегу Невы, в Петербурге. Вода несет в себе символику всемирного (библейского) потопа.  «Корабль времени» «идет ко дну»  (ср. в «Сумерках свободы»); время исчезает («Времени больше нет!»), либо само оборачивается угрозой уничтожения бытия. Мандельштам опасается, что насущное бытие будет сметено стихией революции наподобие того, как оно было сметено во время Всемирного потопа.

Время в «Tristia» предстает не линейно-направленным, а многослойным. Оно не соотносится с образной географией пространства: в одном пространственном отрезке могут быть несколько времен, и в одном временном отрезке – несколько пространств. Мандельштамовские представления о времени в эпоху, которую он воспринимает как конец христианской эры, сопоставимы, по мысли Л.Г. Кихней, с христианской теологической концепцией «эона», под которой имеется в виду мировая история, как бы предстающая в «единой синхронной картине», предшествующей ее «развертыванию во временном потоке». Вот почему религиозные и мифологические аллюзии в поэтике «Tristia» играют роль архетипических «аналогов современности». Современность, осмысляемая Мандельштамом как эпоха исторического рубежа и гибели культуры, «оказывается вписанной в историко-мифологический ряд событий (гибель Трои, падение Иерусалима, Московская смута и т.д.)» (Кихней Л. Осип Мандельштам: Бытие слова. М., 2000. С.129).

В атмосферу ХХ века, полагает Мандельштам, проник дух совершенно чуждых христианству культур: «В жилах нашего столетия, - пишет он в эссе «Девятнадцатый век», - течет тяжелая кровь чрезвычайно отдаленных, монументальных культур, быть может, египетской и ассирийской». Отсюда и опасение, что новая социальная архитектура «раздавит человека, как Ассирия и Вавилон».

Из этой идеи вытекает экуменистическое стремление к объединению христианства, которое осмысляется поэтом как общеевропейское метанациональное объединение. «Всякая национальная идея, - полагает Мандельштам, - в современной Европе обречена на ничтожество, пока Европа не обретет себя как целое, не ощутит себя как нравственную личность».

Четвертая глава диссертации посвящена  экуменистическим установкам позднего Мандельштама и интертекстуальным принципам его поэтики. Экуменистическая концепция христианства формируется у поэта в период гонений на христианство в России, официальной его отмены и ухода в подполье (та же участь постигает и христианскую, гуманистическую культуру прошлого). В этой ситуации ни о каких конфессиональных различиях, считает Мандельштам, не может идти речи. Его  не оставляли мысли о разломе времен и конце культуры ни в «Стихах 1921-1925 годов», ни в «Московских стихах», ни в «Воронежских тетрадях»,  поэтому он ставил перед собой сверхцель - «собирание» культурного наследия, которую он спроецировал как акмеистическую задачу (ср. его позднее определение «акмеизма» как «тоски по мировой культуре»).

Если экуменистические установки поэта в 1920-е годы кристаллизовались в идее православной соборности (в стихотворении «Люблю под сводами седыя тишины…»), то в 1930-е годы  идея религиозно-культурного синтеза стала включать в себя помимо христианства и иудаизм. 

С одной стороны, Мандельштам 1930-х годов (особенно это касается периода «Воронежских тетрадей») как бы находится «внутри» христианского, евангельского мифа, о чем свидетельствует воплощение новозаветных аллюзий в стихах «Небо вечери в стену влюбилось…», «Я скажу это начерно, шопотом…», «Есть женщины, сырой земле родные…» и, прежде всего,  в «Стихах о неизвестном солдате». Эти стихи свидетельствуют о том, что Мандельштам в конце своего творческого пути обрел христианскую веру, объединив соборную идею православия с экуменистическим пафосом приятия всех христианских конфессий.

Но с другой стороны, в творчестве поэта наряду с христианскими образами и мотивами реанимируются и иудаистская мотивика (программно заявленная, например, в «Четвертой прозе» или «Канцоне»).

Экуменизм для Мандельштама – это не только объединение, но и диалог; причем это диалог не только христианских конфессий, но и мировых религий; и не  только религий (христианства и иудаизма), но и диалог культур.

В художественной практике позднего Мандельштама экуменистические установки претворились в специфические принципы интертекстуальной поэтики. Ее отличие от обычного интертекстуального письма в симультанном механизме смыслового развертывания. Его суть заключается в наложении друг на друга образных реалий и ситуаций, взятых из разных мифологических и литературных контекстов, имеющих общий архетипический знаменатель. В итоге лирические ситуация стихотворения оказываются некими закодированными матрицами, которые могут прочитываться по крайней мере в трех культурно-религиозных координатах – а) ветхозаветных, б) новозаветных, в) современных.

Мандельштам по сути дела заимствовал библейский принцип «провиденциального» выстраивания лирических смыслов. Но поэт, конечно, не ограничивался только библейскими контекстами. В подобную мифопоэтическую селекцию он включает античную мифологию, фольклор, всемирную историю и  шедевры мировой классики (музыки, живописи, литературы). Как показал наш анализ, именно таков принцип смыслового развертывания в стихотворениях «Среди священников левитом молодым…», «Сумерки свободы», «Век», «Небо вечери в стену влюбилось…», «Стихи о неизвестном солдате» и пр. Таким образом, ключевые образы поэта восходят сразу к нескольким источникам, имеющим один «провиденциальный» прототип.

В Заключении диссертации подводятся итоги исследования и излагаются основные выводы. 

Основные положения диссертации отражены в публикациях:

1. Петрова Н.И. К вопросу о религиозно-культурной самоидентификации раннего Мандельштама // Вестник Костромского государственного университета им. Н.А.Некрасова. Основной выпуск. 2011.   № 3. С.187 - 190. (список ВАК)

2. Петрова Н.И., Кихней Л.Г. Своеобразие религиозного мироощущения Осипа Мандельштама периода «Tristia» (1915-1922) //  Анна Ахматова: эпоха, судьба, творчество. Крымский Ахматовский научный сборник. Выпуск 9. Симферополь, Крымский архив, 2011. С. 205 - 217. (список ВАК)

3. Петрова Н. И., Локша А.В.  К понятиям  хаос  и  космос в поэзии  Осипа  Мандельштама // Вестник Костромского государственного университета им. Н.А.Некрасова. Основной выпуск. 2012. №2. С. 171 - 175. (список ВАК)

4. Петрова Н. И. Авторский миф о «родовом лоне» в ранней лирике Осипа Мандельштама // Сборник научных трудов студентов аспирантов и соискателей. Выпуск 2011. – М.: ИМПЭ им. А.С. Грибоедова, 2011. – С. 206 - 210.

5. Петрова Н. И. К философско-поэтической картине мира раннего  Осипа Мандельштама // Печать и слово Санкт-Петербурга (Петербургские чтения – 2011): в 2 ч. Ч. 2: Литературоведение: сб. науч. тр. – СПб.: СПГУТД, 2012. – С.222 - 226.

6. Петрова Н.И. Ветхозаветные подтексты в лирике Осипа Мандельштама // Сборник научных трудов студентов аспирантов и соискателей. Выпуск 2012 года. – М.: ИМПЭ им. А.С. Грибоедова, 2012. – С. 211 - 217.

Петрова Нина Ивановна (Россия)

Культурно-религиозная  парадигма  в  творчестве
Осипа Мандельштама

В диссертации выявлены закономерности формирования и эволюции философско-религиозных представлений Осипа Мандельштама и их парадигматической экспликации в его творчестве. Доказывается, что религиозные категории в творчестве  Мандельштама разворачиваются в культурологическом ракурсе, становясь смыслопорождающими моделями авторских мифов (космогонического и эсхатологического) и основой его интертекстуальной поэтики.

Nina I. Petrova (Russia)

Cultural - religious paradigm in Mandelshtams poetry

The author reveals the principles of formation and evolution of Mandelshtam’s religious and philosophical views in their paradigmatic explication in his poetry. He proves that religious categories are lighted through culturological angle in Mandelshtam’s poetry, becoming generative semantics models of the author’s myths (cosmogonical and eschatological) and the base of Mandelshtam’s intertextual poetic.

 



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.