WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

БОРИС КАПУСТИН К вопросу о социальном либерализме (беседу вел Борис Межуев) Борис Межуев: Как, на Ваш взгляд, можно определить социал либерализм?

Борис Капустин: Попробую дать сначала свое определение, пока теоре тически бедное, а в ходе дальнейшего разговора его можно будет развернуть.

Я бы сказал так: социал либерализм — это та ветвь либерализма, которая по нимает социальную обусловленность свободы. Во всех известных мне ветвях социал либерализма свобода акцентируется как абсолютный приоритет. В отличие от классических версий естественно правового либерализма, свобо да не дается человеку как таковому от природы, и в этом смысле в социал ли берализме бессмысленно говорить о прирожденных правах человека, о фор мулировках типа «Люди рождаются свободными и равными!». Понятно, что они рождаются не равными и не свободными: разве, скажем, только что ро дившийся ребенок свободен по отношению к матери? Социал либерализм это понимает, но понимая это, он тем не менее, будучи либерализмом, остав ляет и возможность свободы: он рассматривает социальные условия ее реа лизации. Это самое важное. И самым важным это было буквально с момента зарождения социал либерализма, как известно из хрестоматийных описаний этого процесса и из дальнейшей эволюции социал либерализма, как видно на примере социализма Джона Стюарта Милля, да и других авторов.

Так вот, для этого течения мысли характерна следующая постановка воп роса: если свобода остается приоритетом, чем ее можно обеспечить? Как сле дует трансформировать социальные, политические, экономические условия жизни, чтобы были свободны люди, которые по планке, установленной об ществом, несвободны. И, естественно, поскольку социал либерализм — соци ально ответственное течение, в фокусе его внимания сразу оказался рабочий класс. Собственно, именно в этом социал либерализм показывает свою серь езность. Я бы сказал, показывает не сколько свою интеллектуальную серьез ность, сколько политическую трезвость. Социал либерализм — в Англии под названием «новый либерализм» — зарождается исторически именно после чартизма, именно в контексте очень высокого уровня борьбы рабочих за рас ширение избирательного права. В какую же коллизию он вступил? Главные противники всеобщего избирательного права — либералы манчестерской 72 Борис Капустин школы — были его главными оппонентами и, с его точки зрения, несли с со бой отнюдь не свободу. И социал либерализм, оппонируя либерализму ман честерского типа, говорит: «Хорошо, мы — за свободу, должно быть всеобщее избирательное право, и оно в данном случае должно быть распространено на рабочих». Импульсом для такого тезиса, для такого хода мыслей является от нюдь не чисто теоретическая рефлексия, а совершенно конкретный кон текст политической борьбы: рабочие должны получить свободу.

Далее, классический тезис либерализма гласит, что свободу могут иметь только рациональные люди. Рациональные не в нынешнем примитивном смысле, а люди, способные к нравственной рефлексии и по отношению к са мим себе, и к той идее, которую они отстаивают. Понятно, что социальные условия, в которых находился рабочий класс в Англии конца 19 го века, уни жали человека, способствовали его деградации, что и фиксируют классики либерализма, на которых ссылаются наши же убогие реформаторы. Адам Смит прямо говорит о том, насколько условия капиталистического мира ве дут к деградации человека. Понятно, что Смит не был экономистом. Эконо мистом не был и Маркс. Он был моральным философом, для которого эко номическая теория — выражение одной из сторон моральных условий суще ствования человека.

Следующий пункт — вопрос о том, какой была рецепция социал либера лизма в культуре. Такая рецепция произошла именно по линии экономичес кого аспекта моральной теории Смита. Для шотландского просвещения, из которого вышла классическая политическая экономия, тезис о том, что ка питалистическое разделение труда ведет к колоссальной деградации челове ка в первую очередь как работника и что отсюда же начинается культурная деградация общества как целого, — общее место.

Б.М.: Что же в таком случае социальный либерализм? Может быть, это соци альная демократия?

Б.К.: Это тема опять же для абстрактного разговора. Но в данном случае абстракция создает предпосылки для ложного теоретического заключения.

Вы сказали: социал демократия. О какой социал демократии мы говорим?

Социал демократии времен Второго интернационала? Социал демократии в период между мировыми войнами? Социал демократии нынешней, разли ва Тони Блэра? Уйти от истории мы не можем. Я считаю, что с точки зрения хронологической расхождение между отдельными стадиями социал либера лизма было следующим. Рабочий класс и соответственно то, что называлось «социальными вопросами», — это колоссальная проблема. Имелось в виду, что людям, которые должны быть включены на равных в политическую и культурную жизнь, следует создать условия для их нравственного развития.

В данном случае — их развития как рациональных существ. Социал либера лизм никогда не мыслил себя как идеологию рабочего класса. Он никогда не мыслил себя и как представителя рабочего класса. Он занимался рабочим классом как вызовом культурному состоянию общества. И в этом плане он действительно был готов к самым радикальным реформам. Не у какого ни будь оголтелого марксиста или, скажем, классического американского соци ал либерала, а у Джона Дьюи черным по белому написано: если нужна наци онализация собственности, она должна быть произведена. Это было написа Л ОГОС 6 ( 45) 2004 но в межвоенный период. Нынешняя социал демократия никогда не решит ся и заикнуться об этом. Уточню: Дьюи не был за национализацию как тако вую, а, что характерно для либерала (и тут намечается обогащение моего из начального бедного содержанием определения социал либерализма), он был озабочен свободой в социальном контексте.

На следующем шаге содержательного обогащения упомянутого опреде ления нам придется методологически и концептуально отдать должное по нятию «контекст». Для социал либерализма, видимо, какие бы то ни было контексты, постановка любых целей независимо от контекста истории — это нонсенс. Поэтому абсолютно неверно было бы сказать, что Джон Дьюи вообще за национализацию. Он понимал ее как меру, направленную на соз дание достойных условий жизни. И ясно, почему в 30 е годы в Соединенных Штатах это прозвучало столь радикально. Легко понять, почему в дальней шем банальность этого требования только ослаблялась, а упор на нем все слабел. Но вот что важно для ответа на ваш вопрос о том, в чем именно сос тоит различие между социал демократией и социал либерализмом: класси ческая социал демократия мыслила себя как представителя рабочего движе ния, как рабочее политическое течение, считая, что осуществление дела ра бочего класса — в интересах всего общества. Социал либерализм не мыслил себя как выражение классовых интересов пролетариата. В нем было общегу манистическое отношение к рабочему классу как к классу людей, страдаю щих в реальных экономических, политических, культурных условиях, а с другой стороны, бросающих вызов культурному состоянию общества.

Но сформулировав эти тезисы и поставив вопрос о том, что именно надо делать, чтобы, с одной стороны, этим несчастным помочь, а с другой сторо ны, чтобы общество решило проблему сохранения культуры, чтобы исчезла угроза дезинтеграции общества, социал либерализми стал предлагать действия и выдвигать программы, которые очень радикально расходились с программами тогдашнего либерализма, и спенсеровского типа, и манчесте рского. И вот, когда свободе был отдан абсолютный приоритет, по отноше нию к ней все остальное становилось средством. Маркерами двух основных течений либерализма как такового являются, с одной стороны, выражение Мизеса из его книги «Классический либерализм»: если либерализм опреде лять одним словом, то этим словом будет «собственность» (мысль, уместная, если принять во внимание, что в слове «собственность» оказываются сосре доточены все ценности либерализма — когда обеспечена собственность, обеспечена свобода, а тем самым обеспечена справедливость — в понимании самого социал либерализма). Другой маркер — мысль классического социал либерала первой половины 20 го века Бенедетто Кроче о том, что главной целью либерализма является свобода, и в той мере, в какой свобода будет осуществляться в тех или иных контекстах, потребуется пойти на широко масштабную национализацию частной собственности. Получается, что со циал либерализм как бы выстраивается будущим контекстуализированным и историзированным типом политического мышления, он создает совер шенно другую иерархию ценностей, чем, например, либерализм.

Б.М.: Если можно пожертвовать собственностью, значит, можно пожертво вать правами человека, в данном случае — экономическими?

74 Борис Капустин Б.К.: Я боюсь, что мы уйдем от обсуждения социал либерализма, хотя к нему можно будет потом вернуться и с этой позиции. Коль скоро мы загово рили о собственности, в либерализме присутствует идея священности част ной собственности, то есть частная собственность понимается как право че ловека, но в очень определенном контексте и, более того, с очень опреде ленными отсылками к конкретным социально экономическим условиям, от носительно которых собственность и может выступать правом. И если этих условий нет, то частная собственность не является ни правом человека, ни его священным правом. Она становится инструментом. Классическая аргу ментация в пользу частной собственности как права встречается у Локка.

Он говорит, что собственность определяется прежде всего как право на са мого себя. Право человека на самого себя — это, по сути дела, кантовское по нятие автономии субъекта. Мы — самоопределяющиеся, самоуправляющие существа. Отсюда идея суверенности человека. Поэтому Джон Стюарт Милль, о котором мы уже упомянули как об отце социал либерализма, как вы знаете, с точки зрения Хайека, — враг свободы (наряду с Гегелем). Итак, собственность священна именно потому, что воплощает собой кантовскую идею автономии.

Далее, мы имеем право на собственность, на объекты, на те внешние предметы, в которые вложен наш труд. Эти объекты — продолжение нашего тела, но не в физическом смысле, а в смысле субъектности. Отсюда локковс кая трудовая теория собственности. У Локка же есть ограничения даже та кой собственности и ограничения, показывающие социальную ответствен ность даже таких собственников. Такая собственность является священной, потому что она и есть синоним свободы. Свобода священна, свобода — пра во человека. Собственность для Локка есть свобода человека распоряжать ся своей жизнью и, естественно, тем имуществом, которое ему принадле жит. В этой триаде, по сути дела, уже представлена кантовская автономия человека и условия ее обеспечения. Та часть внешней среды, которая изме нена моим трудом, в которой воплощено мое «я», обеспечивает мою незави симость по отношению к государству и другим субъектам.

Социологической референцией всего этого является труженик собствен ник. Именно для него все это актуально и реально. Для него собственность священна, потому что она — и синоним свободы, и условие свободы. Дальше начинается совершенно определенный процесс разрушения. Через огоражи вание собственности, экспроприацию трудящихся, появление новых форм капитала — финансового, промышленного и т.д. — разрушается образ труже ника собственника. Собственность и труд разводятся. Когда это единство разрушено, собственность не может быть для общества священной. Потому что собственности как условия автономии уже не существует. Все вещи, кото рые являются нашей собственностью, никак не обеспечивают нашу полити ческую автономию. Эту автономию могут обеспечить только условия труда, которые обеспечивают нашу жизнь как таковую, в том числе и с точки зре ния ее воспроизводства. Шотландское просвещение, в лоне которого зарож дается политэкономия, считало собственность священной. Пират для него — точно такой же легитимный собственник, как и король. Никакого норматив ного содержания собственности (в рамках традиций, которые определяют, Л ОГОС 6 ( 45) 2004 что у одних должна быть собственность, а у других — нет), здесь уже не оста ется. Это и понятно, ведь идеология любого господствующего класса забо тится о том, чтобы легитимировать проявления собственной власти.

Б.М.: А каково положение в российском либерализме?

Б.К.: У меня очень сложное отношение к российскому либерализму, тем более, что экспертом в этом вопросе я никоим образом не являюсь. Мне наш российский либерализм кажется очень несамостоятельным явлением. Мои интеллектуальные симпатии лежат по ту сторону границы. Мне кажется, что российский либерализм — это, с одной стороны, болезненная реакция на определенное состояние российского общества в сопоставлении его с за падным, с другой стороны — ущербная адаптация к условиям сохранения «царизма» во многих сферах жизни российского общества, которые вроде бы с либерализмом не согласуются, но должны быть приняты как данность.

Некоторые вещи выражены в нем очень тонко и умно. Но когда есть этот факт сокрытия, то мы имеем дело с чисто идеологическим явлением. Тут на чинается очень глубокая деформация самой теории, которая для меня дела ет российский либерализм гораздо менее интересным.

Что касается Запада, то тут можно сказать достаточно отчетливо, что британская традиция и рецепция этой традиции на континенте тоже имели место. Я думаю, что десакрализация собственности — это как раз нормаль ное явление критически и теоретически мыслящего либерализма. Крити чески может мыслить только та теория, которая озабочена проблемой осво бождения, которая выступает против неравенства. Либерализм в 18 — 19 ве ках действительно был освободительным проектом, но к чему он привел — это отдельная история. Любой проект на самом деле полным освобождени ем не кончается — это совершенно ясно. Тем не менее какие то формы гнета ему сломать удалось.

Б.М.: Идея децентрализации собственности — одна из примет социального либера лизма. Но что важно для него помимо собственности? Есть ли еще какие либо вещи, че рез которые нужно переступить, чтобы создать социальный контекст свободы, вещи, пусть в чем то менее актуальные для современного мира? Или собственность — это то, что переходит в средство, а все остальное в средство перейти не может?

Б.К.: Отправной точкой, если мы говорим о социал либерализме, у нас должно быть, на мой взгляд, то, что по отношению к свободе (причем свобо де индивидуально понятой, и это очень важно), речь идет не об абстракции свободы: свободен может быть только «полис», а человек может быть свобо ден, лишь принадлежа к свободному полису. Речь идет не о коллективной сво боде, не о свободе неких групп, а именно об индивидуальной свободе. И тот же интерес к рабочему классу, о котором мы говорили, в конечном итоге оп равдан. Не в том дело, чтобы сделать свободными этих людей, которые лише ны свободы экономическими и культурными условиями, а в том, чтобы они были свободны к свободе. Иными словами, сама свобода — уже не атрибут че ловеческой природы как таковой, а, по сути дела, она — то, что в культурном смысле взращивается: нужно развивать способность человека к свободе.

Б.М.: Вы сразу задали рамку контекстуальности, она вполне адекватна, но мне хотелось бы раскрыть прямой контекст, исходя, может быть, из моих собственных позиций. Есть проблема, актуальная особенно для России, но, думаю, и для Амери 76 Борис Капустин ки тоже: это противоречие между либерализмом и государством. Не создает ли го сударство единственно возможный контекст, в котором возможна свобода? Почему для меня этот момент национально государственного довольно значим? Потому что нация — это условие свободы. Потому что если человек выходит за пределы на ционального, то свобода его оказывается под угрозой. Не является ли в таком случае совершенно естественной трансформация социального либерализма в либерализм национальный?

Б.К.: Я не знаю, насколько сейчас мой ответ вас устроит, но я его пост рою таким образом: в социал либерализме есть масса течений, но мы выст роим некую его абстрактную конструкцию, не отвлекаясь от конкретной версии социал либерализма. Во первых, посмотрим, как вообще восприни мается а) государство, б) сообщество людей. Во вторых, каково отношение к нации (национальный фактор либерализма). Что касается государства, то есть самой антитезы, что есть некое противоречие, если мы говорим о про тиворечии государства и либерализма, то это либо иллюзия, либо очеред ная идеологема, которую используют фритредерские либералы. Это к тому же некая игра на противоречиях, которых на самом деле не существует. Ко ли мы мыслим контекстуально, противоречие может возникать, но его суще ствование ничем не предопределено. Давайте обратимся к Дюркгейму — что он говорит о государстве? Государство — это организованная мысль. Государ ство, конечно же, инструмент, а не самоцель. Вопрос в том, организовано ли государство таким образом, чтобы служить этой социал либеральной цели свободы, или свободе в социал либеральном понимании. Государство может быть так организовано — в либерализме и социальном действии. Дьюи опи сывает, что именно, с его точки зрения, должно делать государство, — и де лать не вообще, а в конкретных исторических условиях. Что называют боль шим современным обществом? Общество индустриальное, с определенны ми взаимоотношениями между группами. Каким образом государство может быть функциональным, чтобы в условиях этого общества служить индивиду альной свободе? Этот вопрос задают и Дюркгейм, и Дж.Ст. Милль. Иными словами, никакой ориентированной государственной практики в этой тео рии нет. Вопрос для нее был в том, как организовано государство, кем оно организовано, служит ли оно осуществлению функций, обеспечивающих свободу, или нет.

Антитеза такой постановке вопроса, конечно, может возникнуть. Мы го ворим сейчас о явлениях начала 21 го века. До этого мы рассуждали о клас сических образцах социал либерализма. Я не помню ни одного высказыва ния, предполагающего, что национальное государство, даже демократичес кое, является врагом свободы. Национальное государство, даже будучи де мократическим, не может выполнить тех функций, которые должно выпол нять для обеспечения индивидуальной свободы, для того, чтобы создать контекст мультикультуральности. В современном контексте нужно что то поверх нынешнего состояния, даже если речь идет о демократическом строе. Только в космополитическом гражданском обществе или, вообще го воря, в каких то наднациональных формах организации, действительно мо гут быть реализованы достойные человека условия жизни. Но это совершен но иной контекст и тут, конечно же, можно спорить.

Л ОГОС 6 ( 45) 2004 Что касается государства, то сказать можно следующее. Классический со циал либерализм конца 19 го — первой половины 20 го века действительно видел в государстве чуть ли не основной рычаг решения ряда крупных эко номических, социальных и других проблем. В этом смысле он разделяет, я бы сказал, грех этатизма. Но воспринимать работы его представителей как проявление тоталитаризма, я категорически не хочу. Их грех этатизма — не в фетишизировании государства. Он заключался в том (и это, может быть, да же общая беда либералов), что они предлагали определенную программу — на мой взгляд, очень гуманистическую, но им было трудно найти реальных социальных и политических субъектов, которые реализовали бы эту прог рамму. В условиях реального классового общества, как оно существовало во времена классического социал либерализма, найти таких субъектов можно было в тех или иных классовых конфигурациях. Мы начали говорить о том, в чем же различия между социал демократией и социал либерализмом, о том, что социал демократия эпохи Второго интернационала мыслила себя как классовое течение. И в этом смысле был конкретный адресат, к которо му обращались партии социал демократического типа, иными словами, у них была реальная, субъектная референция. У социал либералов в этом пла не — в силу тех обстоятельств, о которых я говорил выше, — были большие трудности. Рабочий класс — это их «головная боль», это объект их сочув ствия, это для них выражение очень настоятельной необходимости ради кальных реформ, но это не тот субъект, который способен освободить себя сам. В этом смысле адекватного объекта политического действия им было найти очень трудно. И отсюда их апелляция к разуму государства, которая в таком контексте оказывалась общей просветительской иллюзией: мол, да вайте предложим обществу рациональную программу, люди поймут ее раци ональность и начнут ее рационально проводить в жизнь. Упований на то, что государство что то сделает, что то реализует, на то, что посредством го сударственных мер можно достичь того то и того то, у них было действи тельно много, особенно у более поздних социал либералов начала 20 го ве ка. А ведь государство само по себе — это машина, но не субъект. Трудности с поиском субъекта политического действия, адекватного предлагаемым программам, во многом создавали для социал либерализма тупиковую ситу ацию, и, видимо, бессознательно чувствуя эту уязвимость, они постоянно ак центировали роль государства. Вот в каком контексте возникает грех эта тизма, о котором я говорил.

Б.М.: Насколько я вас понимаю, вы видите в этом некую слабость социал либера лизма, потому что, судя по вашим поздним работам, он исходит как раз из большей субъектности политического действия?

Б.К.: Я сказал бы так: главное уязвимое место социал либерализма — в его недостаточной демократичности. Его демократизм — это сочувствие, а не ак тивность. В части активности социал либерализм возлагал свои упования на государство. Это во многом очень опасная позиция. Я думаю, что политичес кое отступление социал либерализма произошло после триумфа либераль ной партии в 1906 г.: но уже в 20 е годы на политической арене ее нет, и лей бористская партия ее полностью замещает. Возникает новая политическая конфигурация. Отчего произошло так, что та партия и ее идеологи, кото 78 Борис Капустин рые, по сути дела, выработали все основания позднейшей социал демокра тии, все ее принципиальные моменты — теоретические, программные в от ношении того же рабочего класса, — партия, которая разработала программу, ставшую ядром социал демократии, вдруг терпит феноменальный провал после успехов в начале века? Мне кажется, что эта радикальная трансформа ция политической роли либеральной партии в Англии в огромной степени была обусловлена именно тем, что ей не удалось установить эффективные контакты с той силой, которая ее программу и стала реализовывать в разных организациях рабочего класса и примыкающих к нему течениях. Основной движущей силой тут был поднимающийся рабочий класс. Стать выразите лем, организатором действий этих конкретных сил либералы не смогли, хо тя предложили им теоретическую программу. Лейбористская партия себя действительно тогда осознавала как классовая сила, она действительно выс тупала и организатором, и вдохновителем, и выразителем этих интересов, она, по сути дела, на две трети, если не больше, позаимствовала либеральную программу, именно она перехватила инициативу, именно она оказалась на арене политической жизни — а либералы в лучшем случае стояли возле ку лис, а то и за кулисами.

Б.М.: Есть ли тут какая то аналогия с российской реальностью (скажем, с судь бой «Яблока»)? Или эта аналогия слишком смела?

Б.К.: Я аналогии проводить вообще не готов. Ни в качестве смелых, ни в ка честве слабых. В Англии была разработана некоторая идея — причем на уров не политики, а не просто философии. Это были продукты либерализма. Затем иная сила, более левая, более радикальная, перехватила эти интеллектуальные продукты, переведя их на язык своей деятельности. Если бы у нас была какая то левая сила, которая могла бы действительно перехватить инициативу «Яб лока» по созданию русского социал либерализма, и таким образом оказаться центральной фигурой нашей политической жизни! Тогда эта аналогия была бы правомерна. Честно говоря, я не вижу сейчас никакой силы, способной принять это интеллектуально политическое наследие «Яблока».

Б.М.: Я хочу сказать, что в принципе шансом для социал либеральной партии была бы апелляция, например, к профсоюзам, ко множеству массовых организаций, которые могли бы составить ее социальную основу. Но она этого делать не стала, что в какой то мере и определило ее разрыв с левыми. Ее рок в том, что она стала ли беральной партией.

Б.К.: Думаю, это вопрос не чисто политический, а теоретический. Если мы хотим разобраться в теории этого политического вопроса, отойдем на зад, к английской истории рубежа 19 и 20 веков. Там я вижу такую проблему:

реально сформировался некий политический субъект, и достаточно мощ ный;

либералы же, создав свою программу, не смогли установить конкрет ных политических связей с этим субъектом, а соответственно их роль пе решла к другим. Но этот субъект есть. У нас в России я вижу главную пробле му не в том, что «Яблоко» чего то недодумало. И даже не в том, что не воз никла какая то более эффективная политическая сила, лучшим образом ор ганизованная, чем «Яблоко», сила, которая заняла бы его место. Мне кажет ся, трагедия России в том, что здесь вообще не складываются политические субъекты демографического профиля. Если в Англии проблемой было, как Л ОГОС 6 ( 45) 2004 артикулировать субъекты на уровне политических организаций, то здесь — как вообще создать политический субъект. Я не вижу у нас ни одного нарас тающего политического движения, я вижу только приходящее в упадок ра бочее движение. Я не вижу у нас роста мощных профсоюзов, я вижу с одной стороны — их хаотизацию, с другой — их полную политическую маргинали зацию. Я не вижу у нас вообще роста каких либо структур гражданского об щества: в лучшем случае прозябает то, что сложилось раньше, а какие то структуры, видимо, растворяются, и все это похоже на постоянный калей доскоп политических карликов, которые то появляются, то исчезают, как факиры в цирке.

Мне думается, трагедия России заключается вот в чем. Казалось бы, перед нашим социал либерализмом могла бы стоять обычная очередность задач:

формирование гражданского общества, политическая артикуляция гражда нского общества, — задач, наверное, в чем то сопоставимых с теми, что стоя ли перед английскими социал либералами конца 19 — начала 20 веков. Во вся ком случае, имея в виду сверхэксплуатацию рабочего класса, вульгарность российского капитализма, следовало бы считать, что формирование струк тур, которые могли бы хотя бы помешать нашему капитализму делать свои безобразия, — это задача второй половины 20 го века. Но живем то мы уже в 21 м веке. Всеобщее избирательное право у нас есть, но оно не работает. Оно не приносит демократических результатов, а приносит нечто прямо проти воположное. И возникает поэтому колоссальная проблема: каким образом увязать задачу, адекватную периоду классовой борьбы конца 19 — начала веков, с проблемами, характерными уже в глобальном плане для человечест ва конца 20 — начала 21 века, с тенденцией к деполитизации, с тенденцией к распаду политической субъектности не только у нас, но и на Западе (где это происходит, может быть, даже более быстрыми темпами)? Пример такой де политизации — превращение партий в своего рода PR агентства. Есть целый комплекс проблем, связанных с деполитизацией, с утратой демократических импульсов, идущих снизу, с превращением самой институциональной конструкции демократии в институт манипулирования людьми, с утвержде нием власти олигархий. Как одно увязать с другим? А такая увязка необходи ма. Надо каким то образом окультурить этот безобразный российский капи тализм. Это классические задачи классового политического движения и его политических выразителей. А с другой стороны, такого рода политическая организация уже невозможна в тех формах, в каких это имело место ранее.

Б.М.: Вы считаете, что социальный либерализм как идеология для этих задач неадекватен?

Б.К.: Нет, такого вердикта я принять не могу.

Б.М.: Но ведь Вы совсем недавно сказали, что даже для ситуации начала 20 го ве ка социальный либерализм был мало релевантен!

Б.К.: Я считаю, что импортировать идеи вообще нельзя. Идеи либо рож даются на месте, либо это мумии, призраки идей. Перед нами те же задачи, которые очень эффективно рефлектировал либерализм. Я не знаю, как можно прекратить наиболее вопиющие мерзости российской жизни без ре шения задач классовой организации как противовеса господству олигархии и бюрократии. Эти задачи актуальны. Социал либерализм предлагает если 80 Борис Капустин не решения, то некие способы мышления, некую исходную формулировку задач. И в этом плане он прав. Проблема том, что наша страна, с одной сто роны, раздираема колоссальными противоречиями жизни обнищавшего на рода — классовыми противоречиями, а с другой — она деполитизирована (диктатура СМИ и т.д.). Такого не было еще никогда, и в этих условиях мо жет родиться новый социал либерализм. Воспроизвести формы старой по литической организации и старое идеологическое обеспечение в условиях уже идущего политического опустошения современного мира (не только России) заведомо невозможно. У нас пока не может зародиться никакое по литическое движение, поэтому и правит «Единая Россия». У нас и социал де мократия не может родиться. У нас не получается ни правых, ни левых пар тий. Ничего не получается. Наверное, судьбы социал либерализма в России можно описать в контексте трудностей выявления какой либо политичес кой субъектности в условиях постмодернизированого общества вообще.

Л ОГОС 6 ( 45) 2004




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.