WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 |

«Сергей Бодров Связной «Бодров С. Связной»: Сеанс, Амфора; ...»

-- [ Страница 3 ] --

– Здравствуйте, доктор Поляков. Простите великодушно, сбился с дороги, волки лошадей загнали… – А-аах, – артистично вскрикнула Екатерина Карловна, и тут только Поляков ее заметил. – Милый наш доктор чуть не погиб. Я вас, господа, с ним сейчас познакомлю. Это чудный доктор, он, во-первых, спас меня, – заговорила Екатерина Карловна, игнорируя ироничный Танечкин взгляд, – во-вторых, милейший и храбрый человек. Только велите ему налить шампанского сначала.

– Здравствуйте, Екатерина Кка… – Водки ему надо, вы, Екатерина Карловна, неисправимая аристократка… – перебил Василий Осипович.

– Водки, водки… Благодарю, господа, я, право, не рассчитывал… – подали рюмку, Поляков ее опрокинул, – я не рассчитывал, здесь уж мне две версты осталось… Это что же, Муравишники?

– Совсем потерялись вы, доктор… – хохотнул старикан Василий Осипович.

– Михаил… э-э… – Алексеич.

– Михаил Алексеич, счастливая судьба забросила вас в имение Муравишники, – продолжала очаровательная Екатерина Карловна, – Сычевского уезда Смоленской губернии.

Владелец сего, наш добрый хозяин, Соборевский Василий Осипович. Большой политик, будущий министр просвещения.

– Очень рад, – поклонился Поляков.

– Его очаровательные наследники: Танечка – прекра-а-асно музицирует – и Ося. Осип Васильевич, – строго поправилась она, уже шурша платьем по паркету. Ося погрозил ей пальчиком и сердечно пожал руку Полякову.

– Владимир Андреич Фаворский, столичный талант, путешественник, только что из Испании, повеса, но большой русский живописец… – График, – шутливо поклонился тот.

– Простите. Ну вот, ваши соседи, могли бы и раньше заехать, сделать визит как порядочный человек.

Поляков смущенно кивал, но компания вроде бы была приятная.

Екатерина присела рядом.

– Танечка собиралась играть, намечались танцы… – Да-да, Танечка… – вспомнил Фаворский.

Таня выдержала паузу, взяла первый аккорд.

– Неужто правда волки? – понизив голос, спросил хозяин.

Таня выжидательно застыла.

– Прости, детка, играй, пожалуйста… Принесли еще водки, Поляков выпил, стал отходить. Незаметно стянул ботинок, поморщился. Выпил еще, но почему-то стало трясти, да еще Екатерина Карловна все время что-то шептала. Стиснуло лоб, он вытащил портсигар, открыл и снова закрыл. Видимо, он отогревался, и колотило все тело. Надо было выйти.

Он поднялся и, чтобы все на него не смотрели, подошел к печке, присел. Василий Осипович подмигнул, показал на штоф, налил себе и ему. Поляков выпил еще и вышел в коридор. Немного покачивало, он спустился, нашел пальто, пошарил по карманам. Папирос не было.

На кухне у печки сидел его возница, рассказывал что-то дворникам и лакею. Увидев Полякова, лакей поднялся с поклоном:

– Чего прикажете, ваше благородие?

– Ну, давай водки, что ли… Как ты, отошел? – спросил он симоновского мужика.

– Ничего, отогрелись маленько… Только я уж никуда, не губите, Христа ради, – вдруг испугался он.

Поляков выпил и, кивнув, пошел прочь к выходу. Лакей семенил за ним, провожая.

– Слушай, братец, а где нужник-то?

– Извольте в господский, сюда… Поляков заперся в ванной, посмотрел в зеркало, увидел, впервые за несколько месяцев, настоящий унитаз, куда его тут же вырвало. Было плохо.

Он вернулся к гардеробу, стараясь быть незамеченным, отыскал свой саквояж и вернулся в туалет. Морфий был, в готовом растворе, в блестящей коробочке лежали шприцы, не было только спирту. Поколебавшись, он закрыл саквояж, нужное положил в карман и вновь направился к кухне. Лакея, как назло, не было.

– Братцы, налейте еще, ради Бога, – весело попросил он и заметил, как трясутся руки. – Никак не согреться… Дворник испуганно налил ему в какую-то чашку. Пить было невозможно, взять с собой тоже. Поляков сделал глоток, криво подмигнул мужикам и пошел в туалет.

Кто-то спускался по лестнице и даже вроде бы его окликнул, но он прошмыгнул в маленький коридорчик и в ванную. Собрать шприц – три секунды.

Изо рта он выплюнул водку на тампон, протер иглу, набрал раствор. Никак не получалось с рукой, пришлось развязать галстук, чтобы использовать как жгут, но тут раздались голоса и шаги по лестнице.

Он замер и заметил, что не закрыл дверь. Решил постоять, прислушался. Голоса приблизились, один был раздраженный, кажется Танин. Закрывать было поздно, она была уже в маленьком коридоре.

– Танюша, – говорил пьяненький мужской голос, кажется ее брата, – ты все драматизируешь.

Чья-то рука взялась за дверь, и Поляков попытался подготовить какую-то гримасу для встречи, но Таня заскрипела с той стороны истеричным шепотом:

– Ты вечно лезешь со своими дурацкими шутками, во-первых, во-вторых, это тебя совершенно не касается, в-третьих, твоя проститутка уже совершенно неприлично себя ведет, а ты ее всем еще суешь!

– Танечка, Танечка, успокойся, пусти, мне надо… Побледневший Поляков понял, что сейчас его здесь застанут, и, медленно пятясь, скрылся за зеркалом в углу.

Старая амальгама облупилась и с обратной стороны походила на звездное небо. Одна из звезд-дырок приходилась напротив его глаза, и он увидел, как зашел помочиться Осип Васильевич, полный и добрый человек, пукнул, потрясся немного и вышел. За ним, хлопнув дверью, вошла Танечка и уселась на унитаз. Полякову казалось, что проходит вечность, и шприц в его руке начал выбивать мелкую дробь по стеклу. Кажется, Таня прислушалась, но он спохватился. Таня обстоятельно протерлась салфеткой, поднялась и, задрав юбки, уставилась прямо на Полякова. Повернувшись и так, и сяк, она неприлично потрогала себя, понюхала палец, снова повернулась задом, не отрывая томного взгляда через плечо. На самом деле она, конечно, рассматривала себя, но, когда приблизила лицо вплотную, Поляков невольно отшатнулся.

Хлопнула дверь, Поляков, с мелкими каплями на лице, вздохнул, расстегнул брюки и сделал укол в бедро. Вышел он медленно, обернулся, привел в порядок волосы и одежду.

– Куда же вы, доктор, пропали, – заворковала Екатерина Карловна откуда-то сбоку. – С Танечкой, верно, кокетничали?

Танечка, опять задрав юбки, со строгим лицом прошлась по гостиной, мимо доктора и вдовы, и вернулась к роялю. Поляков весело расхохотался, даже хлопнул в ладоши, Фаворский тоже зааплодировал. Таня поклонилась, привстав из-за клавиатуры.

– Дивно, дивно… Екатерина Карловна, я вас должен закончить… – Вы вот лучше доктора нарисуйте… – Доктора обязательно… Вы, Михаил Алексеевич, верно, тоже человек творческий?

– С чего вы взяли?

– У вас вкус… Раз вы за Екатериной Карловной ухаживаете… Нет-нет я серьезно! Делаете что-нибудь? Пишете, рисуете?

– Пишу, пишу… Времени только нет.

– Ясно… «Записки земского врача»… Или роман?

– Нет, роман я напишу в… сорок восемь лет, еще полжизни осталось. Напишу и помру. В сорок девять. А в какой-нибудь вечерней газете, в крохотной рамочке, будет напечатано: «Умер Михаил Александрович Поляков».

– А я ваш портрет нарисую… Если только не уеду… В Америку… – Ах, господа, совсем забыл, – стукнул себя по лбу Фаворский. Он выудил из своей папки пластинку и подошел к граммофону. – Совсем новая вещица, очень модная в Испании… Танго… Игла заскрипела, и послышалась грустная и проникновенная музыка… – Besame, besame mucho… Таня и Фаворский танцевали, старик наливал водку, Ося задремал. Пластинка крутилась, Поляков чуть покачивал головой в такт музыке… Ему было действительно хорошо, вдруг даже глаза увлажнились, он набрал воздуху, на каком-то аккорде Екатерина Карловна застонала, его тоже пробила судорога, и они обессиленно сползли на кафельный пол туалета.

Музыка продолжала звучать из патефона, установленного в приемной Мурьинской больницы. Баба, укачивающая ребенка, несколько старух, побитый мужик, дети, стоящие вдоль стенки, бородатый мельник – все они в ожидании приема молча смотрели на медную трубу.

– Это танго, из Испании привезли, – слышался из-за стены голос доктора.

– Красиво… Как вы, Михаил Алексеевич? – отвечала Анна.

– Прекрасно! Много там еще?

– Человек пятнадцать… – Тяжелые есть?

– Девочка, только привезли… – Это, мамочка, ты вовремя спохватилась, – говорил Поляков беззвучно рьщающей бабе. – Дифтерийный круп, – бросил он фельдшеру. – Который день больна?

– Пятый день, пятый.

Поляков мрачно глянул на нее из-под лампы-молнии и вновь принялся исследовать горло трехлетней белокурой девочки, которая сипела и глотала воздух ртом.

– Пятый, батюшка, пятый, с воскресенья… – плаксиво запричитала бабка из угла.

– Ты, бабка, помолчи, мешаешь. О чем же ты пять дней думала? – обратился он к матери.

Та вдруг встала, передала девочку бабке и бухнулась на колени.

– Помоги. Дай капель каких.

– Это каких же, не подскажешь?

– Тебе, батюшка, лучше знать, – фальшиво заныла бабка. – Удавится она, если Лидка помрет… – Да замолчи ты, бабка! А ты встань сейчас же, или вовсе разговаривать не стану.

Баба моментально встала, взяла ребенка и опять принялась качать.

– Вот так все они, – проворчал фельдшер. – Своих же детей морят… Девочка хрипела все сильней, бабка начала мелко креститься на гинекологическое кресло.

– Что ж, значит, помрет она? – глядя с черной яростью на доктора, спросила мать.

– Помрет, – негромко подтвердил Поляков.

– Ой, Божечки, Божечки, – заголосила бабка, – удавится, удавится она… Баба нехорошо смотрела на Полякова, потом крикнула:

– Дай ей, помоги! Капель дай!

– Вот что, баба. Теперь поздно. У ней горло забито, дышать невозможно. Операцию делать надо.

– Это как же?

– Горло разрежем пониже и трубку серебряную вставим. Иначе помрет.

Мать вцепилась в ребенка, глядя на Полякова как на безумного.

– Что ты! Не давай резать! – заголосила бабка. – Что ты! Горло-то!

– Уйди ты! Камфары впрысните, Анна Николаевна… Мать все защищала девочку, но Анна сделала укол.

– Думай, баба. Если за пять минут не надумаешь, сам уже не возьмусь делать.

– Не дам! Не согласна я!

– Нет нашего согласия! – подтвердила бабка. – Как же это, горло резать… Поляков пожал плечами и приказал, выходя:

– Отведите их в палату, пусть сидят… Во дворе, как обычно, сидели пациенты, кто на телегах, кто на лавке у входа. Поляков поднялся к себе, сел за стол, закурил. Механически перелистал руководство по оперативной хирургии, открыл на главке «Трахеотомия», где были изображены разрезанная шея и серые кольца дыхательного горла со вставленной туда трубкой. Поляков некоторое время смотрел на картинку, потом расслабил галстук, мучительно потер виски. На часах было пять. Он посидел немного, взял кочергу и застучал по печной двери.

– Анну Николаевну пришли! – крикнул он в топку после паузы.

Больничный коридор был пуст, в одной из палат лежала задыхающаяся Лидка, мать ее качала, бабка крестилась. Поляков прошагал мимо, остановился у двери аптеки, огляделся, подергал. Дверь была закрыта.

Поляков вышел через черный ход, без пальто, в одном халате, подошел к окну флигеля, где жили акушерки.

В комнате светила лампа под абажуром, у зеркала стояла Анна и курила. Поляков хотел было постучать, но заметил, что она кого-то слушает, равнодушно пожимая плечами. И действительно, из-за стола выглянула рыжеватая голова Анатолия Лукича. Он стоял посреди комнаты на коленях, прижав руки к груди.

Поляков посмотрел и быстро пошел к корпусу.

– Пелагея Ивановна, будем оперировать, готовьте инструменты, зонд и Анну Николаевну сюда. Где фельдшер? – строго спросил он, распахнув дверь ординаторской.

– Сию минутку, доктор… Привезли кого?

– Трахеотомию девочке.

– Согласились? – удивилась сестра.

Поляков прошагал дальше. В коридоре сидела баба, Лидкина мать, и, раскачиваясь, твердила:

– Мужик вернется, узнает – убьет меня, убьет, истинно говорю… – Батюшка, как же это, горло-то резать, а? Она баба глупая, а моего согласия нету, нету согласия… – прилипла к Полякову бабка.

– Бабку эту – вон! – скомандовал он акушерке, которая немедленно бросилась исполнять.

Раскрасневшийся фельдшер устремился к операционной, а Анна, поймав взгляд Полякова, пошла прямо за ним, к аптеке.

Операция шла не так давно, но лица фельдшера да и врача были покрыты потом. Анна вытирала иногда марлей лоб Полякова. Глаза его блестели, движения были уверены. Он положил нож, взял зонд, начал раздвигать ткани. Наконец добрался до дыхательного горла, зацепил крючком и передал его Анатолию Лукичу. Когда уже можно было делать надрез, рука фельдшера вдруг потянула крючок и стала буквально выдирать горло. Поляков замер, поднял глаза и увидел, как Анатолий Лукич медленно валится назад, раскрыв рот. Извернувшись, он успел схватить его за руку и так держал, пока фельдшер со стуком не свалился на пол, опрокинув лоток с грязными инструментами. Сестры бросились к нему, но Поляков не мог освободить крючок, держа фельдшера за запястье одной свободной рукой практически на весу.

Пока все копошились внизу и никто не смотрел, он отодрал его пальцы зубами.

– Оставьте… Это обморок. Держите, – передав инструмент Пелагее, он наконец сделал надрез и вставил туда трубку.

Ничего не произошло. Лидка лежала синяя, с разрезанным горлом.

В оглушающей тишине Поляков спокойно обвел глазами операционную. Все смотрели на стол, фельдшер испуганно поднялся, мотая головой. В этот момент девочка вдруг содрогнулась всем телом, с хрипом выплюнула из трубки какие-то сгустки прямо на Полякова и истошно заорала.

– Зашивать.

Поляков вышел на двор. На противоположной стороне, у забора, лицом к полю стоял Влас. Надрывно и пронзительно он играл на гармошке «Бесаме мучо». С подводы поднялась темная фигура и направилась к Полякову. Он узнал черного мужика, которого встретил в первую свою ночь в Мурьино. Поляков замер, потому что на вытянутых руках тот опять держал сверток и с поклоном протягивал его доктору. Поляков тоскливо огляделся и заметил красивую одноногую девку на костылях.

– На здоровьице, на здоровьице… Спаси Бог… – глухо прогудел мужик и почти силой толкнул дочь на колени.

– Что… это? – спросил Поляков, отдернув тряпку.

– Вам, вам, на здоровьице, в благодарствие, баба молится тож… Под вышитым полотенцем был завернут здоровый шмат сала.

Поляков взял сверток и пошел, и гармошка Власа пропела последние ноты.

У дверей своего флигелька плакала Анна в накинутом на плечи пальто.

– Вы уже, Михаил Алексеевич, которую неделю… Так нельзя… Я не буду больше вам раствор приготовлять… – Анна, мне сейчас это необходимо, я болею… – Лечитесь.

– Где?

– В отпуск езжайте. Морфием не лечатся. Не могу себе простить, зачем только согласилась во второй раз вам приготовить… – Аннушка, я что, по-вашему, морфинист, что ли?

– Вы становитесь.

– Так вы сделаете укол или нет?

– Михаил Алексеич… Миша… – Дайте ключи от аптеки, тогда я сам.

– Миша, не надо, я прошу, надо остановиться… – Дадите ключи или нет?

– Не дам.

– Вы здесь всего лишь сестра милосердия. И я вам приказываю, как врач: выдайте ключи от аптеки. Немедленно.

Анна тихо посмотрела и протянула ключи. Поляков вырвал их и направился к корпусу.

– Сделаете или нет? – зло спросил он, оглянувшись.

Анна двинулась следом.

В свете керосинки руки Анны быстро перемешивали раствор. Поляков нервно курил у двери, потом подошел к полкам. Рука его взяла один из четырех пузырьков с надписью «Morphini» в шкапе, метнулась к карману, затем вниз, и за колбами с физраствором пузырек был спрятан.

Поляков полулежал на диване, Анна сидела у его ног, гладила колени. Кажется, оба плакали. Но если Поляков и плакал, то незаметно и легко, а Анна плакала без слез.

– Ты прости меня, – сказал он.

– Нет, что ты, я не сержусь. Я теперь знаю, что ты пропал. Это я виновата, ты меня прости. Не надо было тогда делать второй укол. Это я виновата, Миша. Ты теперь погиб. И я с тобой.

– Я поеду в Москву, в лечебницу. Не волнуйся. Или просто уменьшу постепенно дозу и отвыкну.

– Фельдшер подозревает что-то. Бомгард от этого застрелился, они не говорили просто… Он всего за год погиб, тоже кололся морфием. Все знали.

– Не может быть… Что ты говоришь… – Фельдшер догадывается. Заметна убыль морфия в аптеке.

– Завтра же поеду в уезд, выпишу еще. (Если что, я пузырек десятипроцентного переставил вниз, за реторты. Там же, будто заставили банками, если хватятся…) – Тебе надо ехать в Москву. Хочешь, я с тобой?

– Аннушка, вздор все это. Я же не морфинист… Уменьшу дозу, и все. Давай патефон включим.

– Что же тебе нужно, Миша? Ты скажи только, я сделаю… Как же мне быть… – Включи патефон, Анечка.

– Может, она тебя спасет, твоя Амнерис, – Анна кивнула на фотографию женщины. – Может, тебе к ней нужно?

– Нет. Мне с тобой нужно.

– Знаешь, я тоже хочу уколоться. Узнать, за что ты его так любишь.

Лошадка Власа пугливо косилась на облупленные двухэтажные домики уездного городка, шарахнулась от пожарной цистерны с двумя ломовиками и наконец остановилась у желтого здания аптеки. Поляков, застегнутый на все пуговицы, соскочил с телеги и вошел внутрь.

Аптекарь, сверяясь с рецептом, выбирал из шкафа какие-то скляночки. Поляков напряженно следил за ним, в какой-то момент даже оглянулся. Поставив кофеин на прилавок, аптекарь снова уткнулся в рецепт и пошел за аспирином. Поляков смотрел в окно. Перед входом, на улице, суетливо рылся в карманах пальто чернявый фельдшер из Симоновской больницы, Лев Аронович. Поляков вздрогнул от голоса аптекаря.

– Сорок грамм морфия?

Звякнул колокольчик входной двери.

– Нет у нас такого количества. Граммов десять дам.

Поляков молчал.

Лев Аронович подошел к прилавку, робко сказал «здрасьте» аптекарю и тут заметил Полякова.

– Вы из Симоновской? Что у вас? – кивнул аптекарь.

– Добрый день, – поздоровался Поляков.

– Здравствуйте… Я для Симоновского пункта, – чернявый протянул бумажку.

– Господа, да что вы, сговорились?.. Нет у нас такого количества… У Полякова даже задергалось веко, однако Лев Аронович оказался настойчив.

– Позвольте, я заказывал… Еще месяц назад… У меня заказ, вот квитанция… – Господа, у меня разнарядка для фронта, на складе семнадцать грамм для земства. Десять коллеге – остальное вам.

Поляков чуть отошел от стойки, ослабил шарф и молча наблюдал, как неприятно изменилось лицо Льва Ароновича.

– У меня тридцать койкомест. И сорок семь больных. У коллеги в Мурьино, полагаю, менее.

– Господин… Бомгард, – заглянул в рецепт аптекарь, – мне, поверьте, все равно кому.

Разберитесь с коллегой сами.

Чернявый замер, а Поляков подошел и начал укладывать склянки в саквояж:

– Мне, думаю, нужнее, чем господину… Бомгарду. Давайте хотя бы грамм десять.

Они ехали по той же дороге, что и в сентябре. Снегу было мало, так что пейзаж почти не изменился. Ехали долго, не разговаривали. Потом Влас высморкался, а Поляков сказал:

– Уеду я, наверное… В Москву, в отпуск.

– Да, все одно… – почему-то ответил Влас. – И в Москве не лучшее нынче… Анна сидела у печки с закатанным рукавом, массируя место укола.

– Не увеличивать дозу, самое главное. Я увеличил, и… привыкание. Скверное состояние… бывает, – возбужденно говорил Поляков, протирая пластинки и глядя куда-то на улицу. – Попробую снизить, или можно кокаином заменить… – Надо стерилизовать шприцы непременно, Миша. У тебя уже нарывы, может быть заражение… – Да-да… Стерилизовать… Ну я же не сестра, я врач. У тебя руки золотые, ты и колешь незаметно. А я, по правде сказать, и раствор приготовить как надо не умею… Поляков установил пластинку, посмотрел в окно. Посередине двора бессмысленно торчал фельдшер, глядя в их сторону.

«Я о сестре тебя молю», – запел Валентин.

– Хорошее, – сказала Анна, лежа у огня. – Хорошее лекарство – морфий. Только мне кажется, Миша, мы погибнем от этого.

– Глупости, Аннушка… – Надо тебе ехать, надо ехать… Анатолий Лукич повернулся и пошел к корпусу.

Не зажигая света, он вошел в аптеку с лампой, открыл шкаф и пошарил за банками в нижнем отделении. Достав пузырек, он поставил его на провизорский стол, сел, поколупал бумажку. Потом, потирая переносицу, прошелся вдоль шкафов, что-то выбирая.

Так же быстро, как и в руках Анны, смешались порошки, одна ладонь смела в другую лишние крошки белых кристалликов, потом вытрясла в карман халата. Пальцем он чуть приладил отклеивающийся уголок ярлыка, поставил пузырек на место и, поправив очки, неловко перекрестился.

Большие напольные часы в докторском кабинете, доставшиеся в наследство от Леопольда, показывали без пяти пять. Все было на своих местах, уютный маятник, когда-то страшное гинекологическое кресло, коллекция инструментов и книжный шкаф, стеклянная дверца которого отражала две фигуры. Поляков сидел у стола, перед ним на коленях стояла женщина и, кажется, занималась с ним любовью. За окном шла обычная дневная жизнь: разгружали дрова с помощью выздоравливающих, бегали дети, несколько родственников ждали своих. Из своего флигеля к аптеке прошла Анна, бросив взгляд на окошко.

Поляков чуть ослабил галстук, но было ясно, что ему скорее плохо, чем хорошо. Он как-то тяжело сглотнул, глянул вниз на двигающуюся красивую голову, на часы и сразу на дверь аптеки, через двор. Она была закрыта.

Сосредоточиться на любви не получалось. Поляков попытался было, но вдруг увидел, как медленно и спасительно открылась черная дерматиновая дверь, как вышла Анна, увидел даже, как она придерживает карман пальто. На часах было пять, время укола.

Поляков встал, молча посмотрел на Екатерину Карловну и, застегнувшись, вышел.

Пластинка крутилась очень медленно, вместо музыки было слышно дыхание. Но громче всего был слышен глухой стук, похожий на биение сердца. Анна спала, Поляков лежал, неподвижно глядя то ли перед собой, то ли в окно. Странным было то, что по лицу и по комнате бегали красные блики. Там, куда он смотрел, за рекой стояло горячее красное зарево. Это горела усадьба Муравишники.

Наконец стали слышны голоса на улице. Причитала Наталья, фыркали сонные лошади, которых выгнали на двор. Поляков вышел и двинулся вслед за бегущими по склону людьми.

Мимо него, стоя на телеге, во весь опор с горы пронесся Влас. Полякова обдало ледяными крошками, он было ускорил шаг, но потом остановился, посмотрел на тот берег и ничком упал в снег.

Оттуда, со стороны пожара, прямо на него молча бежала босая старуха без юбки.

Противоположный склон был усеян какой-то одеждой, потерянной или выкинутой, несколько мужиков метались с баграми и лопатами, остальные просто стояли, собирались вокруг новые.

Откуда-то со стороны леса появилась вдруг странная черная фигура с иконой, почти без одежды, с обгоревшим лицом без волос и усов.

– За что же вы меня пожгли, братцы? – тихо обратился страшный человек голосом Василия Осиповича к стоящим поблизости. Мужики молча посторонились. К нему подбежали, повели куда-то.

Из дома вынесли еще кого-то, там визгливо распоряжались Яков Аронович и пристав с помощником, который подбежал к зевакам, что-то требуя, видимо телегу. Мужики неуловимо растекались по сторонам, пока пристав не ухватил одного за воротник и не замахнулся кобурой.

Крикнули, подогнали телегу, стали укладывать тело, потом сняли и снова положили на снег, усадили двух обгоревших. Василий Осипович, который сидел на телеге Власа, вдруг сорвался и бросился к дому, зовя Таню. Его нагнали, поволокли обратно.

– За что же пожгли? – снова спросил он. Яков Аронович подбежал со шприцем, сделал укол, и Влас тронулся к реке в сопровождении баб и старенького лакея, который еле поспевал за ними.

Поляков догнал обе телеги уже в больничных воротах.

– Перевязочные готовьте, морфий, – отрывисто командовал во дворе Яков Аронович.

– Готово все, – крикнула Пелагея Ивановна, растворяя двери. Анатолий Лукич отогнал мужиков, собирающихся нести пострадавших на руках, Влас вытащил носилки.

В предбаннике операционной Поляков наткнулся на Якова, которому Анна помогала застегнуть халат.

– Пятерых привезли, верно, еще будут… – возбужденно начал он и приказал Пелагее: – Морфию всем… Не отвечая, Поляков прошел дальше, открыл дверь в операционную.

– Анатолий Лукич, кто тяжелее?

Фельдшер что-то отвечал сквозь крики обгоревшего мужика.

– Тампонируйте пока. С черепно-мозговой мне, Яков Ароныч возьмет второго.

Соборевского готовить. Руки.

Анна стала лить воду, прибежала и Пелагея с двумя лотками, набрала морфий в шприцы и зашла в операционную, где уже начали работать фельдшеры. За дверью установилась вдруг странная тишина. Обгоревший перестал орать, а Поляков увидел сквозь стекло, как наблюдают за инъекцией и Яков, и Анатолий Лукич. Причем последний как-то жалко улыбнулся и остался так стоять, проводив взглядом Пелагею, которая спешила в палату.

Через секунду высунулся всклокоченный Яков:

– Умер больной… Сердце остановилось… Вбежала задыхающаяся Пелагея:

– Доктор, там Василий Осипович… После инъекции… – Это не морфий, Пелагея Ивановна, это же калий, – спокойно пояснил Анатолий Лукич и сел на пол.

Анатолий Лукич покорно прошел в сопровождении пристава по коридору, мимо двух каталок, накрытых белым, мимо Анны и Полякова. Его вывели во двор, заполненный людьми, посадили в бричку рядом с помощником и повезли.

Яков Аронович посмотрел на Анну через дверь и, быстро перебрав пузырьки, сунул два себе в карман.

Бричка ехала по тем же знакомым унылым местам, которые Поляков проезжал раньше. И Влас, и он смотрели прямо. Патефонная труба вздрагивала на кочках.

Резкий гудок паровоза стрельнул дымом, лязгнули буфера. Паровоз гуднул еще раз.

Анна вздрогнула как будто от этого звука. Она лежала на кушетке в ординаторской и плакала. За столом ел Яков Аронович.

Стучали колеса вагонов.

За окном бесконечная волна провода летала вверх-вниз, перечеркивая виды смоленской дороги. На столике стоял полуразобранный саквояж, лежала желтая тетрадка.

«………………………………………………..» Поляков шел вдоль стены Новодевичьего монастыря по направлению к Пироговской больнице. Москва была пуста, и когда на колокольне зазвонили, Поляков остановился и долго не мог понять, что звук идет прямо сверху, над ним.

На лавке в безлюдном сквере он привычно скинул жгут, помассировал руку. Потом посмотрел на часы, свернул папироску.

Стеклянная дверь была по-больничному замазана белым. Поляков затянулся в последний раз, поправил волосы и галстук, позвонил. Из окон во двор смотрели несколько бледных лиц.

– Не вы первый, не вы последний, коллега, – доносился голос из коридора. – Полежите месяцок, сейчас психиатрическая клиника – самое спокойное место. А потом лучше бы в Москве остаться, в суете, в заботах. В революционном вихре, так сказать. Здесь меланхолия быстро уйдет. Не до депрессий.

Старичок с женским лицом отставил в сторону утюг и переложил стопку наволочек в высокий шкаф. В проеме двери появился толстый и усатый доктор в очках.

– Сюда, коллега. Переоблачайтесь. Кирилл, прими… – Доктор впустил Полякова и вручил старичку направление. Сам же вышел кликнуть сестру. Эконом прочитал, выдал Полякову за ширму белье и пижаму, занес что-то в книгу и продолжал писать, даже когда пришла сестра и увела поступившего.

Кровать стояла возле окна, рядом тумбочка. Снова ударило откуда-то сверху. Это был звон с колокольни монастыря.

Утром Поляков выпил, что положено, из маленького стаканчика, потом еще таблетки.

Встал и увидел соседа, совсем не похожего на больного, а похожего, скорее, на офицера.

Тот отвел глаза. Поляков вышел в коридор.

В дальнем конце стоял фикус и тикали большие напольные часы. Поляков двинулся в другую сторону. Кто-то сидел в палатах, было тихо. Свернув за угол, он наткнулся на дежурную сестру, которая сидела за столом.

– Вы в уборную? Вон там, слева.

Пришлось пойти в уборную, и через приоткрытую дверь аптеки Поляков помимо своей воли увидел шка-пик с лекарствами. Как раз заканчивалась раздача.

В умывальной в ряд стояли ванны, и санитар со шлангом наполнял уже третью. В двух лежали люди – лысый и старичок с бородой, который тихо перекрестил вошедшего.

– На процедуры? – крикнула сухая фельдшерица из окошка. – Вы из какой палаты?

– Поляков… – Поляков… Поляков… – она сверилась с тетрадью. – Десятая, во вторую смену. Позовут вас.

Ночью Поляков заснуть не мог. Весь в поту, он достал из тумбочки папиросы, встал на кровать, попытался открыть форточку.

Сосед наблюдал за ним без всякого интереса. Поляков слез.

– Морфинист? – также без интереса спросил офицер. – Водки могу дать. Взаймы.

Поляков кивнул и подошел к нему.

– В чашку налью… Пока Поляков искал в темноте свою чашку, офицер выудил откуда-то чекушку.

– Деньги-то есть?

– Сколько стоит?

– Если всю, то полтинник, – офицер налил точно половину. – Потом можно, – добавил он.

Поляков выпил и вышел в коридор. Сестра дремала, дверь аптеки была закрыта. Он тихо подергал ручку и вздрогнул от голоса:

– Что вам? Уборная слева, дальше… Часы в коридоре тикали так, что отдавалось в самом мозгу. Офицер спал, Поляков допил водку, но тиканье втыкалось в голову железным ломом. За окном уже светлело. Поляков задрал голову вверх, и с колокольни бабахнуло спасительным перезвоном.

Началось утро.

Опять въехала сестра с лекарствами, Поляков жадно выпил порошки и быстро оглядел тележку, когда сестра повернулась с лотком к офицеру. Тот, кстати, выглядел уже совсем по-другому, тиком дергалась половина лица, изо рта чуть ли не капала слюна, глаза бегали.

Когда сестра вышла, он выплюнул в руку белую кашицу из таблеток и вытер рот. Поляков стал смотреть в окно.

На мостовой расхристанные солдаты с повязками и с ними еще человек шесть какой-то шпаны остановили бричку. Сначала седок скандалил, это был военный с лампасами и в орденах, уже пожилой, с усами и в папахе. Женщина и девочка сидели тихо, прижав к себе узлы и чемоданы. Вдруг лошади дернулись, но их кто-то взял под уздцы и попятил назад, на самый тротуар, военный вскочил. Кто был ближе, из шпаны, ударил его ногой ниже пояса, другой схватил генерала сзади за шею. Повалить все никак не получалось, генерал был крупный, кто-то перескочил с другой стороны, по коленям женщин, которые стали визжать. Прохожие исчезли. Генерала повалили, стали топтать.

– Лежать! – заорал вдруг Поляков из открытой форточки. – Всем на месте! Перестреляю, твари жидовские… Поляков дождался, пока на него обратят внимание внизу, и снова крикнул что-то невнятное. Он стоял на спинке кровати, высунув голову в форточку. Снизу кто-то пальнул.

Смертельно бледный сосед с ненавистью бормотал:

– Заткнись, сука, заткнись, сука, заткнись… Он был уже готов броситься на Полякова, но тут на улице затихли, видно приметив окно, и снизу послышался стук и звон стекла. Поляков соскочил с кровати и кинулся в коридор.

Офицер же вжался в угол и стал опять изображать сумасшедшего, от страха получалось плохо.

Поляков пошел прямо к аптеке, дежурной сестры не было, кто-то кричал внизу: «Это больные люди, они за себя не отвечают, психические больные». Пробежала фельдшерица из умывальни, затопали ноги на лестнице. Поляков открыл шкаф, быстро нашел два пузырька десятипроцентного раствора, посмотрел в столе. Потом надел белый халат и вышел.

– Это психиатрическая лечебница, больные люди, я вам повторяю! – кричала старшая сестра.

– Вылечим сейчас… Кто орал, спрашиваю? – крикнул на весь коридор вошедший. Он был то ли, правда, еврей, то ли кавказец, а с ним паренек без усов, лет семнадцати, с наганом. Да еще топали внизу. За ними семенили две перепуганные сестры. Поднялся еще кто-то.

– Вон, оттуда, оттуда орал… Крайняя палата… Поляков вышел на веранду уже в своем пальто, с саквояжем в одной руке и с ботинками в другой. Несколько больных гуляли по парку, шума отсюда слышно не было.

Он устроился на дальней скамейке и, только когда уже укладывал шприц в коробочку, заметил два ничего не выражающих полудетских лица. Какие-то вечные пациенты Пироговки тихо наблюдали за ним из кустов. Лица показались ему смутно знакомыми, особенно когда один чуть поклонился. Поляков переобулся, спрятал шприцы в саквояж и через ворота вышел на улицу.

Он не стал оглядываться назад, а пошел к центру. Откуда-то сбоку вдалеке хлопнули два-три выстрела, лениво взлетели голуби. У входа в аптечный корпус больницы стоял грузовик, запряженный лошадьми, и маленький комиссар с бантом в окружении солдат требовал что-то у медперсонала.

Поляков пошел дальше, а комиссар с бантом продолжал:

– Я вам объясняю еще раз, именем Мосревкома, я требую выдать медикаменты по списку.

Это был Яков Аронович. Заведующий что-то неуверенно отвечал.

– Вам нужен ордер? Вам нужен ордер? А вы знаете, что по решению Мосревкома я могу вас даже арестовать без ордера?

В кабине грузовика сидела Анна. Она была коротко подстрижена, в черном пальто и очень бледная. Анна посмотрела вслед уходящему Полякову и отвернулась.

За углом, куда он свернул, Поляков наткнулся на двух солдат с повязками. Один мочился у чугунной решетки, встреча была неожиданной. Солдаты – то ли калмыки, то ли казахи – подозрительно оглядели Полякова, один посмотрел сквозь решетку на своих у крыльца.

– Бумага есць? – спросил он с акцентом.

– Что?

– Бумага есць? Мандат есць? – тупо повторил он.

– Я доктор Поляков.

Его товарищ заправился и подошел ближе.

Анна вышла из кабины, на крыльце осталась пара солдат, остальные ушли внутрь. Анна, запахнувшись поплотнее, пошла по дорожке в глубь сквера.

– Бумага есць? – тупо настаивал калмык.

Поляков покопался в кармане, потом открыл саквояж и протянул ему бумагу. Калмык посмотрел, потом посмотрел его товарищ. На рецепте было написано: «Morphini – 0,5%. 10 гр., Aspirini – 30 гр. Доктор Поляковъ». Красноармейцы читать не умели.

Из флигеля вышли солдат и санитар с коробкой, потом Яков Аронович с какой-то банкой и свертком со съестным. Он отправил их к машине, а сам, что-то жуя на ходу, направился к Анне. Она кивнула, он суетливо вручил ей банку и побежал обратно. Анна постояла и снова медленно пошла по дорожке.

Калмыки отдали Полякову рецепт, он шел вдоль решетки и смотрел на Анну. Они почти поравнялись, и тут Анна его заметила. Банка выскользнула у нее из рук, масляная жидкость разлилась по булыжникам. Не отрывая глаз, она машинально подняла пергаментную бумажку, сложила ее в комочек. Их разделяла только решетка. Анна смотрела долго, уже вышел Яков Аронович и, окликнув кого-то, устремился к ним. Она просунула ладони сквозь прутья.

Поляков взял ее за руки, вложил в ладонь коричневый пузырек.

Яков Аронович крикнул издалека:

– Доктор! Поляков! Вы… Стойте! Михалалексеич-секунду-стоять!

Поляков стоял, хотя уже и калмыки на углу обернулись, и солдаты у ворот смотрели в их сторону. Яков Аронович бежал, путаясь в кожаном пальто, и нелепо пытался спрятать за спину маузер. Кто-то из красноармейцев нерешительно двинулся, а потом уже побежал за ним.

– Поляков… Стоять… Вы здесь… Вы каким образом… Пойдите-ка сюда, пожалуйста, – сбиваясь на шаг, чтобы не спугнуть, и задыхаясь, шептал Яков Аронович. Полякова по-прежнему отделяла решетка, он, криво улыбаясь, попятился назад. – Держать! – взвизгнул Яков Аронович, неумело выставил маузер и бросился вперед. Нога его, проехав по масляной луже, взметнулась вверх, вторая выписала немыслимое па, и он, махнув левой, будто отдавая команду «пли», оглушительным и неожиданным выстрелом снес себе полголовы.

На секунду все замерли, наблюдая, как быстро смешиваются две жидкости на булыжниках сквера. Заведующий на крыльце быстро перекрестился. Потом грохнуло что-то, раздались крики, потом еще что-то грохнуло, зазвенело по решетке. Поляков понял, что по нему стреляют.

Он кинулся вдоль ограды, и, хотя расстояние до преследователей от этого только сокращалось, нырнул в калитку, обратно в парк, потому что слева виднелись постройки и кирпичный забор, а справа – открытое пространство.

Поляков видел, что слева, наперерез ему, бегут люди, их отделяли какие-то кусты и клумбы, но деваться было некуда. Вцепившись в саквояж, он перемахнул через кирпичную стену, свалился на какие-то мусорные ящики, метнулся в подворотню и почти столкнулся с солдатом. В лицо ему прогремел винтовочный выстрел. От неожиданности он упал, но сразу вскочил, бросился узкий проход, преследуемый топотом, обезьяной влез на другую, боковую стену и, пробежав по крышам дровяных сараев, спрыгнул в соседнем дворе на угольную кучу.

На него уставились двое мальчишек, которые сидели на заборе, пытаясь понять, откуда шум. Несколько секунд они изучали друг друга, Поляков тихо приподнялся, и, как только приложил палец к губам, пацаны пронзительно засвистели и заорали:

– Вон он! Здесь, вон там, вон!

Стараясь не бежать, Поляков сорвался в сторону улицы, но вдруг из низенькой пристройки возник какой-то татарин с бляхой, видимо дворник, и, что-то ласково шепча, цепко обхватил Полякова сзади за пояс. Тот дернулся изо всех сил, выгнулся, но татарин, весело лопоча, приподнял его над землей и закружил. Вырваться не было никакой возможности, мальчишки неистово визжали, дворник скалился: «Тиха, тиха, тиха…» – и качал Полякова.

Картина была глупая. Тот вдруг перестал вырываться и скованными в локтях руками начал рыться в саквояже, перебирая бумажки и лекарства, которые падали и разлетались. Наконец он нашел, что надо, отпустил саквояж и, извернувшись, выстрелил дворнику прямо в набивную фуфайку. Татарин как-то насмешливо сказал «Ай!» и закружил его еще сильнее. Поляков выстрелил еще.

– Ая-яй!

Поляков выстрелил в третий раз.

– Айя-я-я-яй… Тиха, тиха, тиха, – татарин аккуратно поставил Полякова на уголь и посмотрел себе на живот. Поляков, спотыкаясь, бросился прочь.

– Тиха, тиха, – сказал татарин, пошел было следом, но рухнул наконец в угольную пыль.

МАТЕРИАЛЫ К БИОГРАФИИ ЧТО ПИСАЛИ О СЕРГЕЕ БОДРОВЕ О «Брате» В наше кино пришел человек, которому суждено стать олицетворением Времени и Поколения.

И очень хорошо, что Бодров-младший не артист. Игра ему противопоказана. Он должен просто быть. И если в «Кавказском пленнике» органичность этого кинобытия оказалась убедительнее блистательного таланта Олега Меньшикова, то в «Брате» с Бодровым сопоставить некого.

Говорить о фильме – значит, говорить о нем.

И уже говорят.

Особой критике подвергается эпизод, в котором юный Багров-Бодров грубо пресекает нагловатую попытку кавказцев проехать без билета в питерском трамвае. До смерти испугав воинствующих безбилетников, парень и произносит то самое слово, употребление которого считалось прерогативой рыночных торговок.

3Причем – и это особо настораживает противников фильма – никакого режиссерского осуждения ни здесь, ни после произнесения фразы не следует.

<…> <.:'.> На основании этого создателей ленты обвиняют в пропаганде межнациональной розни и едва ли не в фашизме. Между тем в вещах, раздражающих наших «пи-си», и проявляется поражающая новация этого фильма и этого характера.

Надо быть уж очень озабоченным проблемами современных межнациональных отношений, чтобы не разглядеть, на мой взгляд, главное в характере, открытом Балабановым и Бодровым.

Данила Багров из «Брата» – это Мачек Хелмицкий из шедевра Анджея Вайды, фильма «Пепел и алмаз». Их роднит чувство неразделенной любви к Родине.

Разница между ними, разумеется, тоже есть. И существенная. Но она – тема отдельного разговора. Сейчас важнее увидеть общность.

В 1958-м Збигнев Цибульский стал символом той романтической трагедии, в которую География превратила Историю послевоенной Польши.

В 1997-м у Сергея Бодрова-младшего есть все основания стать олицетворением той драмы, что произошла в результате исторических изменений отечественной географии.

Сергей Лаврентьев, Культура Данила – мастер. Настоящий профи в области убийства. Как и всякий настоящий профи, уверен в ремесле и охотно пускает его в ход в форсмажорных ситуациях. При этом он русский, то есть душевный профи, жалеет своего братана-киллера и прется от Бутусова. Приголубит потрепанную разведенку и даст бабок маленькой шалаве, чтоб ширнулась от души. И он, конечно, новый русский профи. Ноль рефлексии. Безмятежен, как корова.

Довольно соблазнительно было увидеть в нем кавказского пленника на гражданке.

Изящная экстраполяция, как многие досочиненные критиками сюжеты. Взяв Сережу Бодрова с его ничего не выражающим полусонным взглядом и кошачьей органикой, Алексей Балабанов, конечно, купил всех. Вот она, главная жертва преступной резни: полумальчик-полутруп.

Вот она, судьба: Жилин – Данила. Тем более – война в анамнезе.

Но не мог человек произойти от обезьяны – просто потому, что не было у обезьяны такой задачи.

Не мог Данила произойти от Жилина. Драматургия другая. «Кавказский пленник» – придуманное кино. История и герои были ловко сочинены, и сюжет их – тупиковый. «Брат» – кино стихийное. Эти осадки – не из литературных лепных облаков. Они из грязных, рваных, насыщенных ядовитыми испарениями туч жизни, житухи, жития – здесь и сейчас.

Традиционная литература требует от героя биографии, а от поступка – нравственного резюме. В них, как правило, заключена идея. Жизнь уже не требует от человека биографии, а от поступка – даже мотива.

Стихийность «Брата» – в чисто природном отсутствии идеи как организующего начала. И здесь он в стороне от русского искусства, над которым идея довлеет, как луна над приливом. В этом смысле кино с совершенно русским героем – совершенно нерусское. Если исходить из того, что это – кино.

Однако «Брат», повторяю, – похож на кино, и замечательно похож. Но на самом деле – это объективное явление, обязанное своим фактом не столько Балабанову, сколько освобожденной стихии российских комплексов.

Неуязвимый Данила с его ирреальными приключениями, зыбкая концовка на рассвете, на грани пробуждения, когда образы в подкорке истаивают, редко оставляя в памяти цельную картину, но всегда, порой на годы, фиксируя состояние (страха, утраты, счастья или могущества), – все это глюки, игра подсознания.

Сон крутой и свободной России о суперкрутой и суперсвободной Америке. Сон родного беспредела о беспределе американском. Сон, в который мы все погружены не первый год. <…> В последнем десятилетии не помню другого русского кино, где была бы так непосредственно отрефлексирована сновидческая стихия новой России.

<…> Балабанов называет это шагом в сторону жанра. Как угодно. Я бы лично назвала это еще одним шагом в сторону Замка. Без кавычек. Нашего самопального Замка как символа пережитых психических травм. Которые у нас с Данилой, и с Балабановым, и с «Наутилусом», и с программой «Взгляд» – одни на всех.

Алла Боссарт, «Сеанс» <…> Фильм, лишенный в своей основе больших амбиций, вдруг стал чуть ли не манифестом нашего новейшего кинематографа (ситуация нынешней идейной и эстетической пустыни не оправдывает явно завышенных оценок). Манифестом, который встречен многими изданиями с восторгом. Декабрьский «Кинопарк»: персонаж Сергея Бодрова-младшего «признали новым национальным героем… Произошло то, чего так ждали от кино: имя главного героя стало нарицательным. Появилось лицо у целой армии молодых людей, пытающихся найти себя в большом городе». И от этого, честно говоря, тошно.

В жизнеподобную ткань картины вплетены будто само собой разумеющиеся всенародно любимые сентенции: «черные с пушками – звери», «оборзел, татарин», «не брат я тебе, гнида черножопая», «евреев я как-то не очень»… Используя уже опробованное обаяние Сергея Бодрова, обласканного и задушенного после «Пленника» премиями, которые удостоверяют его актерскую профпригодность, Балабанов заставляет своих молодых зрителей идентифицироваться с этим персонажем, именно его нагружая посконными мифологемами:

«теперь русских душат, значит, знают, что слабые мы сейчас», «скоро вашей Америке кирдык»… <…> Какой приятный парень – герой. Чистым взором и с искусствоведческим прищуром он обозревает изумительные постройки Воронихина и Растрелли. Ну, а если убивает каких-то там людей (причем не «черножопых»), так ведь потому только, что они – плохие. К тому же русских, особенно родственников, притесняют, потому и мстит он почти как… чеченец.

Брат киллера, персонаж Бодрова-младшего, убивает не ради денег. Просто попросили – он не отказал. Поклонник «Наутилуса», он – убийца поневоле, вроде как невольник чести.

Поэтому раздаются глубокомысленные голоса: он не аморальный, а внеморальный. Немножко Кандид, но и одновременно оснащенный обыкновенным боевым опытом российский дембель.

Все они, как и мы, остальные, сегодня, в сущности, «братки».

<…> Бодров бродит по Питеру, как студент по дороге в читалку. Ну, замочил кого-то с равнодушием профессионала, зато в следующем кадре он со смущенной улыбкой расспрашивает продавщицу о новом альбоме Бутусова. Хорошо еще, что не Талькова или кого-то поновее в этом роде. С другой стороны, обещал пощадить – и не застрелил.

При том, что он повторяет: отсидел войну в штабе писарем, – он демонстрирует хватку отнюдь не штабной крысы. И его бесспорный профессионализм (из бутылки сделать глушитель, запал из спичечных коробков) работает на психологическую притягательность боевика, а не искусствоведа в штатском Бодрова. Но, в отличие от стукача, киллер для нашего зрителя (критика) сегодня – фигура романтическая. Конечно, после «Взгляда», ведущим которого стал Бодров, после раскрутки в прессе этот герой-персонаж обязан был вырваться в кумиры девочек, тоскующих по нашим, а не американским романтическим гангстерам. По ходу дела он заводит роман с вагоновожатой (как замечательно снимал Балабанов трамваи с эксцентричными пассажирами в «Счастливых днях»), отказавшей ему, обаятельному убийце, и отплатившей таким образом за свой животный страх.

В «Кавказском пленнике» Бодров своей пленительной естественностью обыграл профи Меньшикова, которому, надо признать, не хватило драматургии. Но теперь его тогдашний одноразовый дилетантизм лишился выгодного фона. Оказавшись без контрагента (картинки Питера таким фоном считать все же не решаешься), Бодров получил репутацию звезды. Звезды, которой в этой стране внемлет множество опустошенных, вернее, ценностно незаполненных молодых людей. Сейчас Бодрову на ТВ предлагают изображать еще более положительного героя. А он другим-то и не был, судя по унизительной зрительско-критической реакции.

Даниил Дондурей, «Искусство кино» Перед нами стратегия. Алексей Балабанов сшивает фильмическую ткань из «бросового материала», снимает на пленку и склеивает «паузы». «Держать паузу» приглашен Бодров-младший, который, по общему мнению, «не умеет играть», но «обаятелен и органичен».

Именно персонаж Бодрова по фамилии Багров призван был скрепить россыпь ситуаций, предложенных сценарием. Считается, видимо, что насилие имманентно присуще его персонажу, пришедшему «с войны» – из картины «Кавказский пленник».

<…> Багров и Бодров не имеют друг к другу ни малейшего отношения. Данила Багров – сын рецидивиста, ветеран войны и начинающий киллер – не вписывается в психофизику Бодрова-младшего точно так же, как и увлечение туманно-коллективистской лирикой «Наутилуса». Когда в заключительной сцене Бодров отвечает на вопросы водителя грузовой фуры с неопределенной, отвязной улыбкой, когда слова его просты, а жесты необработанны, случается казус: мы видим вполне реального молодого человека, стоящего на пороге жизни и пребывающего в состоянии благодушно-аморфной открытости миру, в то время как история, которую мы посмотрели только что, имеет очень малое отношение к этой улыбке, к этим движениям, к этому юноше. Нам предложили музыкальный клип со стрельбой и барабанами, а счастье было так близко… Игорь Манцов, «Искусство кино» Главного героя в «Брате» зовут Даня, как предводителя славной четверки «неуловимых мстителей». И хотя по фильму отец у него вроде как уголовный элемент, сгинувший в местах заключения, но, похоже, это не более чем элементарная сюжетная условность, ибо подлинная родословная героя – чисто кинематографическая. Начиная с внешности, поскольку Сергей Бодров-младший тут мучительно напоминает не то молодого Виктора Ильичева в роли Кузяева Валентина с его неожиданно для самого героя обнаруживающейся частной жизнью, не то незабвенного пионера с сачком из «Добро пожаловать…» с его знаменитым «А что вы тут делаете, а?», отовсюду гонимого и безропотно, без обиды эти гонения выносящего. Вообще подозреваю, что это не кто иной, как сын Елизаветы Уваровой из панфиловского «Прошу слова». От матери передались ему как безупречность и благородство поведения, так и безупречность владения огнестрельным оружием.

Подчеркиваю: здесь нет ни тени иронии. Присмотритесь: юный киллер из «Брата» неуязвим не только в прямом, но и в переносном смысле. Он подлинный рыцарь – беспощаден с негодяями, безупречно благороден с женщинами, везде защищает справедливость, не дает в обиду слабых и при всем том неизменно великодушен, даже брату прощает предательство, потому что – брат;

даже мужу возлюбленной (свалив его выстрелом в момент, когда тот учит жену супружеской верности старым народным способом) оставляет деньги на лечение. Вместо пистолета шпагу бы ему да камзол, да шляпу с пером, да воздвигнуть дорогостоящие декорации (или махнуть на съемки во Львов, например) – получится идеальный герой боевика в старом добром духе, вроде незабвенных «Парижских тайн» с Жаном Маре, кинохита советского проката середины шестидесятых!

Но в том-то, похоже, и состоит главный эффект фильма, что в первом же эпизоде автор низвергает своего насквозь условного идеального героя с горних киновысот, откуда звучит пение небожителя Вячеслава Бутусова, на грешную землю, в повседневную нашу жанрово не оформленную реальность. Или проще: его вышвыривают, несмотря на яростное сопротивление, со съемочной площадки нового клипа, куда герой случайно забредает, привлеченный голосом неведомого ему певца (все происходит на фоне стены старинного замка).

И на этой многогрешной земле, то бишь на фоне Ленинграда, все девяностые напролет усиленно и с переменным успехом декорируемого под Санкт-Петербург – Северную Пальмиру (так что декорация опять-таки, но более чем естественная), обнаруживается, что идеальный герой идеально вписывается в тоскливое и бесцельное мельтешение будней, ничего не меняя в нем. Какое уж там наведение порядка и гармонии. Десятком трупов больше, десятком меньше, только и всего. <…> Евгений Марголит, «Искусство кино» <…> «Брат», будучи произведением подчеркнуто легким для усвоения, одновременно открывает широкие возможности для размышлений и интерпретаций. Касается сразу нескольких важных мифов современной культуры.

Первый миф для «Брата» наиболее лестный. Это популярная во вполне передовом и эстетически горячем искусстве «новая крутость» (или «новый мачизм»). Самые яркие ее символы – Тарантино, Бандерас, Джонни Депп в роли мертвого человека, который расстреливает глупых шерифов со словами: «Я – Уильям Блейк. Вы читали мои стихи?» Новые крутые точно и очень красиво (сразу всплывает в памяти Элвис с пистолетами в двух руках на картинке Уорхола) стреляют своих врагов и не производят впечатления особых злодеев.

Видимо, потому, что степень кинематографической условности, отстраненности автора от героя, насмешки над своей собственной позицией Но что вызывает некоторый социальный оптимизм: у актера несколько более мягкие представления о его герое, нежели у режиссера.

Сергей Шолохов спросил в телевизионном «Тихом Доме» у Балабанова и Бодрова: пошел бы Данила Багров на московские баррикады в 91 году? Балабанов и Бодров ответили: куда бы делся, пошел бы, все ходили, и он пошел бы.

Тогда Шолохов спросил: а выступил бы он на стороне Верховного Совета в 93-м?

Выступил бы, еще как, ответил Балабанов. Он всегда на стороне приниженных и революционно настроенных. Герой ведь.

А Бодров ответил: вот еще. Никуда бы он не пошел, лежал бы себе на диване.

Жаль не добавил: слушал бы рейв и курил косяк. Илья Алексеев, Геннадий Иозефавичюс, «Матадор» О «Стрингере» <…> главному актеру, Сергею Бодрову Jr., профессиональное самообладание досталось по наследству. Он <…> сделал лучшую на сегодняшний день роль в своем репертуаре.

<…> Начинающий стрингер с его рассеянным пофигизмом, ленцой и прохладцей – идеальная роль для Бодрова Jr. Она учит подрастающее поколение самому актуальному стилю жизни: не напрягаться, не делать резких движений, просто смотреть, смотреть в объектив, смотреть, как умирают дети, кони, люди, как все летит на воздух, и не выяснять, кто виноват.

Не задаваться вопросами, не задавать вопросов. Жить легко, глазеть по сторонам, общаться, зарабатывать, со вкусом тратить. Потягивать повседневность как абсент, отстраняясь от происходящего, отгородившись для надежности объективом.

Рядом со стрингером бодровский Брат – зануда, отличник, герой без страха и упрека. Он любит «Наутилус», мстит за брата, верит во что-то правильное и знает, как надо жить. Стрингер такой ерундой не озабочен: до конца фильма нас не покидает опасение, что на досуге он беззаботно мешает виски с пивом, a «Garbage» с Таней Булановой, не заботясь о чистоте проводимой линии. Он сдал культурный и этический багаж Брата в камеру хранения великой русской литературы и пошел по жизни, весь такой независимый, в новом прикиде.

Одна беда: допив абсент, потонув в кисловатой отрешенности от происходящего, просыпаешься в горьком похмелье. Голова трещит под напором невесть откуда нахлынувших чувств, жизнь, казавшаяся плоской и яркой, как глюк, начинает бить не понарошку. Яворский, совсем уж было заменивший отца, подаривший шикарную кинокамеру, давший путевку в жизнь, просит снять его на крупном плане, и камера послушно записывает опустошенное лицо, пистолет у виска, движение пальца, потянувшего за курок, и брызги крови, облачком зависшие в ночном воздухе. Любимая девушка с «CNN» соглашается дать лишь в обмен на кассету с записью самоубийства Яворского. Случайная, глупая провокация оборачивается уголовщиной, лучший друг, добряк и придурок, попадает в психушку, чтобы остаться там на всю жизнь.

Входная дверь хлопает, подруга уходит, прихватив главный сюжет его жизни, и остается только растерянно щуриться, вглядываясь в эту непонятную действительность, упорно не желающую стать картинкой. <…> Виктория Никифорова, «Русский телеграф» О «Брате-2» От сиквелов мало кто ждет, что они окажутся глубже, умнее, интереснее. Но в любом случае зритель вправе ожидать некой преемственности, которую обеспечивают не только те же персонажи и те же актеры, но и режиссер, пытающийся развить свою мысль. В «Брате-2» явственно видно, что Балабанов ничего развивать не собирался. Максимум, что он намеревался сделать, – немного продлить жизнь своего героя. Сергей Бодров-младший и впрямь присутствует на экране совсем как живой. Даже гораздо более живой по сравнению с флегматичным Данилой Багровым образца 1997 года, – у него теперь всего немного больше:

девушек, врагов, друзей, возможностей и забот. Но брат по-прежнему один, и его играет по-прежнему прекрасный Виктор Сухоруков, хотя все это уже не имеет никакого значения.

Для меня Багров-Бодров, вознамерившийся бодрячком прожить еще один полнометражный фильм, безвозвратно гибнет как романтический герой в самом начале, в тот момент, когда запавшая на него по сценарию певица Салтыкова видит его по телевизору и говорит в телефонную трубку своей подруге (такой же, наверное, певице): «Включи ящик. Там мальчик такой… Губастенький». И непонятно, от чего более пакостно на душе: от того, что эстрадные звезды такие бывают, на пэтэушниц похожие (никто, кстати, и не пытается делать вид, что Ирина Салтыкова хоть зачем-нибудь нужна по сюжету), то ли от того, что сценарист такое словечко гаденькое вклеил, то ли от того, что герой-то действительно «губастенький» и больше добавить о нем совершенно нечего… То, что фильм не получился, небольшая трагедия. Бывает. <…> Жалко только, что был герой – высокий, стройный, мужественный, немногословный. В меру дебиловатый. Настоящий action hero, одним словом, каких на отечественном экране, почитай, и нет. И вот при попытке поместить его в более эффектные, более коммерческие декорации сгинул ни за понюшку, растворился в мельтешении каких-то натужно выдуманных межконтинентальных приключений, в хороводе маловыразительных лиц.

Лидия Маслова, «КоммерсантЪ» С «Братом» (1) у меня вышла ошибочка. Самому интересно, как оно обернется с «Братом-2»? Впервые увидев «Брата» (1) на премьере в Канне, я его возненавидел (см. «Сюжет для небольшого убийства», «Итоги» № 23, 1997). Но год назад, случайно пересмотрев этот главный российский немихалковский фильм 90-х по телевизору, с изумлением обнаружил, что он: а) симпатичен и б) неглуп. Что режиссер Балабанов владеет жанром, а кроме того, имеет определенный взгляд на то, что происходит с нацией. Что в «Брате» ничего случайного и фильм в целом можно рассматривать как концептуальное высказывание.

Сейчас понятно, что на предвзятое отношение к «Брату» повлиял именно каннский контекст. В чистом Канне (да еще в благополучном, докризисном 1997 году) было особенно неприятно смотреть фильм из России, где (опять!) дно, грязь, бомжи, проститутки и бандиты.

Казалось, что Балабанов сделал фильм специально для Запада – соответствующий тем представлениям о «кошмарной России», которые сформировались о нас к концу перестройки.

Вот что желал показать Западу Балабанов (думалось тогда):

если и есть в России новый «герой нашего времени», то это киллер (ничего себе обобщение!).

Ошибся, каюсь. Все в «Брате» не совсем так.

<…> Про «Брата-2» заранее говорили, что это совсем другое кино: жанровое и зрительское.

Ладно бы. Жаль, однако, что «Братом-2» Балабанов обессмыслил «Брата» (1). И фактически шовинизировал. Изобразил Багрова живым представителем живой реальности, поскольку наконец-то снабдил его боевым чеченским прошлым (и никуда Багров это прошлое, оказывается, не вытеснял!), а на экране мелькают играющие самих себя Якубович, Демидов, Каспарайтис и певица Салтыкова (та и вовсе падает с героем в постель). Сделал неидеологического героя идеологическим: раньше он палил в кого ни попадя, поскольку паскуда брат наврал, что от этого русским людям польза будет, а теперь сражается со Злом на стороне сил Добра. Добро – это наши, русские, за исключением братков и русских новых (те тоже Зло). Зло – ненаши: гады негры и сволочи хохлы из Чикаго (выражаюсь в соответствии с пафосом фильма), а также белые американские скоты буржуи, которые грабят наивных наших и заказывают в России грязные кассеты с реальными убийствами и изнасилованиями.

Был одинокий растерянный человек – только внешне спокойный, а на деле не знающий, к кому приткнуться. Оказался – выразитель народного гнева.

Разумеется, Балабанов хитер, и «Брат-2» – фильм двухуровневый. Выводя на киноэкран Якубовича, хоккеиста НХЛ Каспарайтиса и др. (что для многих – только знак «реальности» Багрова), Балабанов одновременно хохмит по поводу постмодернистской ситуации рубежа веков, когда реальные люди, сделавшие карьеру в шоу-бизнесе, становятся одновременно и персонажами виртуальными, героями масс-культа. Роман Багрова и певицы Салтыковой в этой новой системе координат – штука настолько же бредовая, насколько и возможная. С таким же успехом Багров мог очутиться в прямом эфире не у Демидова на ТВ-6, а у самого Сергея Бодрова во «Взгляде».

<…> Деловой цинизм создателей фильма (Алексея Балабанова и продюсера Сергея Сельянова), однако же, в том, что эти двое питерских интеллектуалов прекрасно осознают: иронию в эпизоде про «силу в правде» просекут немногие. Большинство зрителей именно за эту фразу фильм и полюбят. Так же, как за ругательство «бендеровцы» и фразочку «вы мне, гады, еще за Севастополь ответите!», обращенную старшим братом Багрова к американо-украинским мафиози (старшой вдруг переделался из негодяя в славного малого и тоже очень-даже-Робин-Гуда).

Ведь «кирдык Америке» тоже был воспринят всерьез и на ура. Часть молодой аудитории, как и герой Бодрова, ищет национальную идентичность через отторжение чужаков. Именно на их деньги, отданные за билеты и видеокассеты, режиссер с продюсером и рассчитывают.

Юрий Гладильщиков, «Итоги» О «Сестрах» <…> В бодровских «Сестрах» нет такого бешеного энергетического напора, как в «Братьях»;

диалоги чуть попроще;

но балабановская выучка чувствуется: мышление законченными сценами, режиссерская работа короткими огневыми залпами;

патентованные концовки эпизодов – ударные фразы или впечатляющие жесты.

Центральная сцена фильма – несколько комическое богоявление: из «мерседесовского» джипа, под «Полковника» «Би-2», выряженный в какой-то странный сутенерский фрак, выпрыгивает сам Сергей Сергеевич Бодров: Данила вернулся. Ненадолго. Он с удовлетворением наблюдает за тем, как его «младшая сестра» освоилась с оружием, щедро одаривает ее рублем и уезжает. На прощание спрашивает на всякий случай: «Слышь, малая, никакая тварь тебя здесь не обижает?» Так спрашивает, что страшно за эту тварь становится.

Но ничего, малая не жалуется: она и сама справится.

<…> На самом деле «Сестры» захватывают не сюжетом, а своей отчаянной бесстыдностью. На сеансе вы присутствуете при рождении новой мифологии. Можно называть ее путинской, можно – балабановской, можно – бодровской. Это миф о мире, в котором сила не в деньгах, а в правде. В правде абсолютно реальной, здесь и сейчас. Бандит или не бандит отец этих девочек – не важно: раз дочь его, значит, она должна остаться у него, а все остальное уж как-нибудь потом.

Бодров в «Сестрах» выстраивает свой собственный простой пантеон: Цой, Земфира, Бутусов. «Наши». Данила – защитник этого уклада, былинный герой, реальный гарант реальной конституции. (Эта мифология уже не только бодровская, но вполне народная;

одна народная газета даже сварганила рекламный постер, на котором все так в лоб и сказано: «Путин – наш президент, Данила – наш брат, Плисецкая – наша легенда». Только не Плисецкая, конечно, а Цой или та же Земфира.) «Сестры» – фильм про детство Земфиры, не настоящей, а богини, допридуманной Бодровым: девочка, слушающая «Кино» и воспринимающая всю цоевскую романтическую образность буквально: весь мир идет на меня войной.

Не стоит недооценивать силу воздействия таких фильмов, как «Сестры», – неглупых, крепко сбитых, энергичных, суровых и трогательных – на зрителей. Еще пять таких фильмов, таких вот «братьев-два за кадром», и половина тринадцатилетних девочек будут ходить по улицам с плеерами, заряженными диском «Кино», а в сумках них будут лежать зачехленные винтовки. Изменится весь героический пантеон подростков: вместо экспортных суперменов и ублюдочных разгильдяев и хохмачей (из «Национальных особенностей») у них появятся данило– и земфирообразные ролевые образцы. Вырастет новое поколение девочек, которые умеют преодолевать кризис нежного возраста – потому что у них есть нечто большее, чем надежда стать моделью в Париже и возможность купить баблгам в ларьке. В любой момент – если что – они могут уехать снайперами в Чечню – и уж как-нибудь не пропадут. Можно смеяться над этим, но только чего уж тут смешного.

Смотреть «Сестер» надо обязательно: вам может не нравиться «чернуха», раздражать балабановско-бодровская прямолинейность, примитивные сюжетные ходы. Но такие фильмы слишком ощутимо меняют климат вокруг. Не посмотреть – значит, пропустить что-то очень важное: рождение новых кодексов поведения. Новой искренности. Вы просто не поймете, как себя вести с девочкой, которая – может быть – спасет вас от тварей, трущихся у вашего подъезда, или бандитов, пытающихся ограбить вас у банкомата.

Чего она хочет? Денег? Крови? Вас?

Ничего.

Правды.

Лев Данилкин, «Ведомости» То, что дети – самые лучшие герои, наглядно показал Сергей Бодров-младший. «Сестры» – очевидный пример того, что возможности взрослых в области героизма практически исчерпаны. Нет достаточной уверенности в границах черного и белого, нет убежденности в своей правоте, все не то, никакого волшебства. И потом, ребенок – это самый талантливый и убежденный параноик. Воюет со всем миром и верит в злой умысел рубашки, неловко брошенной на стул. Видит во взрослых не то, что принято, а то, что есть на самом деле, – опасных, могущественных, практически безмозглых созданий, начиненных дурными привычками и злой волей. Боится кладбищ и ночного леса, потому что твердо знает: зло существует.

Сестры Бодрова, вынужденные жить в мире, богатом оттенками серого, сохраняют разделение света и тьмы, необходимое, чтобы быть настоящим героем, солярным мифом, победителем чудовищ. Будущее – за них. Потому что больше некому.

Наступает Время Дождя, как в романе Стругацких, где дети не стали перестраивать запутавшийся в дихотомиях и компромиссах город, а просто, внимательно его изучив, стерли с лица земли.

Они и сейчас заглядывают вам через плечо, стоят под дверью и смотрят в замочную скважину суровым неподкупным взглядом. Вы слышите? Слышите?

Антон Костылев, «Кинопарк» О «Медвежьем поцелуе» <…> Вопреки критическому общему месту, гласящему, что «младший» актером не был, а просто «так получилось», задним числом понимаешь, что именно отец тренировал его в актерском мастерстве. Если в «Давай сделаем это по-быстрому» (2001) «младший» впервые за свою короткую актерскую биографию сыграл абсолютного, холодного мерзавца, то в «Поцелуе» продемонстрировал умение играть на полутонах. Его медведь Миша чувствует себя крайне неуютно. Кривоватая горькая улыбка никак не гармонирует с тем победительным образом, который Сергей Бодров-младший культивировал в фильмах Алексея Балабанова.

Кто-то непременно увидит в горьковатом «Поцелуе» предчувствие грядущей трагедии. Чушь все это. Просто хороший режиссер снял фильм с хорошими актерами. И от того, что случилась беда, он не станет ни лучше, ни хуже <…>.

Михаил Трофименков, «КоммерсантЪ» К фамилии Бодрова уже не добавляют эпитет «младший». Его отец – режиссер «Медвежьего поцелуя» – по-прежнему «старший». А Сергей, сыгравший у отца свою последнюю роль, теперь навсегда останется просто Бодровым, самым талантливым и любимым актером своего поколения.

<…> «просто фильмом» «Медвежий поцелуй» уже никогда не будет, так что нет смысла хвалить его или ругать. Три километра пленки «Кодак», на которой запечатлен живой Сергей, – вот что такое теперь «Медвежий поцелуй» <…>.

Алексей Медведев, «Время новостей» ЧТО ОТВЕЧАЛ СЕРГЕЙ БОДРОВ (Из интервью) Я не знаю, новый он герой или что-то в этом роде… Я думаю, что он должен нравиться. Я сам к нему сложно отношусь.

Как-то не хотелось произносить слова «гнида черножопая». Я никогда бы в жизни так не сказал. Но особенного спора не было, потому что это же не я говорю, а мой герой.

В эпизоде с кавказцами в трамвае мне не хотелось произносить слова «гнида черножопая». Я прекрасно понимал, что это роль, но все равно… Может быть, меня ломало потому, что я не актер. Но Балабанов убедил меня – ведь действительно эти слова произносятся, их говорят не монстры, не чудовища, их иногда говорят практически все. И если на это не обращать внимания, легче-то не станет. И в социальном смысле это точное попадание – не очень приятное для всех, но точное.

Знаю, что Данилу часто упрекают в том, что он примитивен, прост и незамысловат… Ну, отчасти я с этим согласен. Но у меня на его счет в мозгу возникает некая метафора: мне представляются люди в первобытном хаосе, которые сидят у костра в своей пещере и ничего еще в жизни не понимают, кроме того что им нужно питаться и размножаться. И вдруг один из них встает и произносит очень простые слова о том, что надо защищать своих, надо уважать женщин, надо защищать брата… Мне не нравится слово «инстинкт» – какое-то оно животное. Но если любовь к родине – инстинкт и тяга к справедливости – инстинкт, тогда можно говорить о том, что герой действует именно на этом уровне.

Я очень рад, что о таких понятных вещах пришлось говорить мне. Я чувствую, что сказать это было необходимо именно сейчас… Мне кажется, что существует жажда, такое кислородное голодание не от отсутствия силы, жестокости, обреза под курткой, а от отсутствия некоего слова закона, справедливости, что ли, пусть превратно понятой, оболганной, исковерканной… Я не относился так уж серьезно к тому, что ему приходится нажимать на курок… На войне много сомнительных в нравственном отношении парадоксов, если только не появляется понятие «враг». В «Брате» стреляют друг в друга не потому, что не хотят разговаривать, а потому что – враги и разговаривать невозможно… Не должно существовать для человека, который делает кино, запретов: «это нельзя, это можно». Можно все, если ты сам за это отвечаешь… Я отвечаю за моего героя и не отказываюсь ни от одного его слова, ни от одного поступка, хотя все это режиссер придумал.

Наверное, самое страшное – потерять то, из чего ты состоишь… Взять себя за горло я не позволяю никому, в том числе и жизни. Хотя я фаталист. Но фатальна не жизнь, а судьба. Есть точка, где ты обязателен… Детство – самое важное и потрясающее время в жизни человека. И я стараюсь не забывать про то, каким был я, чего хотелось мне… Главная отличительная черта Данилы Багрова не в том, что он говорит «а чё?», а в том, что у него есть чувство собственного достоинства. Можно сказать, что «Брат» и «Сестры» – кино про человеческое достоинство. И это главное, что интересует меня в героях любого фильма, который мне хочется смотреть. Хотя, конечно, есть масса замечательных картин про болезнь, про страх, подлость и прочее – кому что ближе.

Опасаюсь заявлений типа «наше время пришло». Чье время?..

Вообще-то я настроен очень оптимистично насчет себя именно потому, что мне интересны разные люди… Кто-то больше думает о деньгах, кто-то меньше. Для кого-то несчастье, что пудель умер, а у другого всю семью вырезали… Сумасшедших денег в моей жизни не было – так, хватает на сигареты, на бензин, на еду.

На нормальную жизнь… Я все время повторяю: «Бу-бу-бу, надо верить в то, что ты делаешь. Любить то, что ты делаешь. Делать то, что ты любишь». А что? От этого никуда не денешься. Да ведь и нельзя врать, это же сразу видно. <…> Может, это у меня такой придуманный способ жить. Если я живу честно, то я вроде как защищенный: и за себя отвечаю, и за то, что я делаю, и за слова свои. Поэтому-то у меня, кстати, с интервью проблемы. Потому что ничего, кроме этого, придумать не могу.

Она (война в Чечне. – Ред.) идет. И мы должны очень внимательно относиться к тем, кто там был. Я много читал, что ребята возвращаются оттуда моральными калеками, убийцами и уродами… Нельзя так писать и говорить! Тот, кто так пишет, скорее всего, смог уберечь своего сына от Чечни. Деньги заплатил. В институт устроил или справку нужную достал. И правильно.

Так сделал бы каждый из нас. Но с войны возвращаются те, кого не смогли уберечь. И никто не имеет права судить их.

Главное – не считать, что мы-то ничего не знаем, не понимаем, а вот народ… В этом чувстве вины на самом деле снобизм есть: мы, мол, утонченные натуры, все больше по искусству, а народ жизнь знает. Ты говори не «они» и «мы», а просто «мы». Признавай свою вину сколько угодно, но говори «мы»… Моей дочке три года, и когда по телевизору показывали «Брат» и «Брат-2», я боялся, что она задаст какой-нибудь сложный вопрос, на который я не смогу ответить. Она внимательно смотрела, а когда дело дошло до сцены на кладбище, где мы возимся с трупами, она наконец спросила: «Пап, а почему дождик, а ты без шапки?» Я не политик… Вещи, которые мне интересны, далеки от проблем этнических и национальных. <…> Эта тема (межнациональных отношений. – Ред.) опасна и спекулятивна!

Когда один человек говорит другому: «Ты затронул мое национальное достоинство», сразу возникает ощущение, что «замочили» всю украинскую группу, что идет волна национал-шовинизма. От одной фразы возникает ощущение этнического конфликта. А на самом деле люди не поделили кокос. «Почему вы положили мне кокосы? – спрашивает украинец. – Вы что, не любите украинцев?» «Нет, – отвечают русские, – мы просто любим кокосы». С этого проблема начинается, и на этом ее надо резко заканчивать.

Я всегда и везде говорю: я не артист, я не артист, я не артист. А мне: «Не-е-ет, вы артист!

Это разные вещи – уметь перевоплощаться или быть собой перед камерой. Видимо, сейчас актуально второе. У нас прекрасные актеры, просто это разные вещи: то, что делаю я, и то, что делают они. Актеры часто бывают слабыми, ранимыми: мол, я всю жизнь играл зайчиков, а хотелось Гамлета. Или – я всю жизнь играл доброго героя, а хотелось злодея… И в то же время у них есть какая-то сила, которой обычные люди не обладают. Пока я еще не заболел кинематографом, я человек не публичный. У меня нет склонности к тому, чтобы себя демонстрировать. У меня нет ничего такого, что я не мог бы в себе сдержать, типа «не могу молчать». А вот люди, которые болеют этим, они и есть настоящие актеры, хорошие актеры.

Иногда это мешает.

…единственный способ защиты от этой агрессивной реальности – оставаться самим собой. Самый верный путь. Потому что себя-то ты знаешь. Я – это я. Стол какой-то не такой, стул мягкий, стакан другой формы. А я зацепился за себя – как в трамвае за поручень.

…я в детстве любил быть один и отлично сам собой обходился. Не могу сказать, что у меня была сильная потребность кого-то защищать или, наоборот, пользоваться чьим-то покровительством.

Кино – это такая радостная и яркая история, которая требует энергии. Мне не нравится все, что определяется словами «эстетский», «неформальный» или «альтернативный». Мне также не нравится то, что предназначено для всех и для каждого. …энергия. То, что мы все хотим. То, к чему мы все стремимся и жадно припадаем. Мы тянемся к тому, что излучает энергию.

Был смешной случай с «Московским комсомольцем». Они писали, кто как был одет на «Нике». И написали, что Сергей Бодров из мужской части – это как бы «да»… «Все очень тонко продумано», так там выразились. Меня это очень позабавило, и зря я, наверное, разрушаю легенду, но раз уж ты спросил… В общем, свой пиджак, который я считаю хорошим, я отдал отцу, приехавшему из Америки в джинсах. На мне тоже были джинсы, пиджак я надел первый попавшийся под руку… Нуда! Это был пиджак, который я выиграл у Меньшикова в кости. И «очечки в тонкой оправе», как они написали, это очки, в которых я всегда хожу, ну просто потому, что я плохо вижу. Гладить пиджак было некогда, и я подумал: да ну, кто там, в самом деле, будет смотреть… Но ошибся. Теперь я знаю, как работает машина, которая делает звезд.

Я участия в обсуждении проекта («Путин наш президент, Данила – наш брат». – Ред.) не принимал и предпочел бы, чтобы этого плаката не было. Кампания замечательная, но это же Данила Багров в том своем свитере, а не я! Образ-то всем открыт и всем доступен.

За все же надо платить, за успехи – утратой свободы. Но успехи-то ведь сомнительны, не абсолютны. Они содержанием жизнь не наполняют, зато ты вдруг становишься зависимым от ненужных людей, телефонных звонков. А свобода – самое важное, что есть у человека… Знаете, вся эта так называемая бурная жизнь – как мобильный телефон: куда ни пойдешь – везде трень-трень-трень. Ну не волнуйся же ты так – если действительно кому-то нужен, то найдут тебя, что же ты все время на крючке подвешен… Есть малый и большой «джихад» – внешний и внутренний враг. Главное – справиться с внутренним врагом, с самим собой… Все взгляды – гражданские, политические, любые – укладываются в два простых слова: не прогибаться… На авантюру я соглашаюсь легко, потому что это здорово, ярко. Все остальное – так… Не стоит усилий… Надо и в кино, и везде – не размышлять долго и бесплодно, а отрываться… Что лучше – спокойная и размеренная долгая жизнь без героина или такая быстрая и яркая под героином? Да нет разницы. Как хочешь, так и расширяешь свое личное время… Хамство – это, пожалуй, единственное, что приводит меня в бешенство.

Любовь к одиночеству – вещь, на мой взгляд, естественная для любого человека. Да, я люблю быть один… Одиночество – вот зависимость. От себя самого. А это посильнее всякой другой зависимости… …с потребностью быть вместе. Это один из самых тонких инстинктов у человека. Он очень силен, но очень хрупок. Когда близости чересчур, становится очень плохо. И наоборот, когда этого не хватает, люди готовы идти на любые подвиги. Все, что когда-либо происходило в мировой литературе – не важно, между родными людьми или нет, – было связано с тем, что кто-то хотел быть вместе. Или эту близость сломать. Вот и всё. Здесь важно внутреннее ощущение мира, потому что природа человека двойственна: с одной стороны, он должен быть с кем-то, с другой – он все-таки должен быть один. Редко кому удается быть вместе и при этом сохранить себя.

Главная проблема – жизнь удлинить, увеличить день, расширить время.

Ты становишься на углу оживленной улицы и представляешь, что тебя здесь нет. Вернее, тебя нет вообще. Пешеходы идут, сигналят машины, открываются двери магазинов, сменяются пассажиры на остановке.

То есть в принципе мир продолжает жить и без тебя. Понимать это больно. Но важно… Раньше доходило до паранойи. Например, перед выходом из дома замечал на столе двухкопеечную монету и потом возвращался с полдороги, потому что неожиданно решал: вдруг мне понадобится сделать срочный звонок, от которого зависит судьба, а монетки не окажется?

Тогда еще за две копейки звонили.

ЛЕДНИК. ХРОНИКА СОБЫТИЙ 14 сентября 2002 года Сергей Бодров и оператор Даниил Гуревич вылетают из Москвы, чтобы выбрать съемочные объекты. Первая смена назначена на 19 сентября. Съемочный период в горах должен продлиться две недели. В журнале «Кинопроцесс» (№ 5/6, 2002) второй оператор группы «Связного» Игорь Гринякин отмечает: «Бодрову с Даней очень понравились ущелье, ледник. Это красивое место. Там по двадцать пять раз на дню меняется состояние природы.

Место, где везде есть первый план и постоянно присутствует долина. Место объемное, идеальное для съемок…» 15 сентября 2002 года Остальные участники группы выезжают во Владикавказ поездом.

18 сентября 2002 года 22:00. Общий сбор группы Сергея Бодрова в гостинице. Обсуждается первый съемочный день и общий график съемок.

19 сентября 2002 года Первый съемочный день в женской колонии.

7:00. Группа фильма «Связной» выезжает на место съемок в колонию строгого режима под Владикавказом. Весь день снимают эпизод с Анной Дубровской и Александом Мезенцевым. По сценарию герой Мезенцева приходит к сидящей в тюрьме героине Дубровской.

По традиции после первого кадра на удачу бьют тарелку.

Первый съемочный день заканчивается в половине одиннадцатого, на три часа позже, чем запланировано.

20 сентября 2002 года 6:00. Киногруппа собирается на первом этаже гостиницы, чтобы отправиться в горы для съемок эпизода возвращения одного из главных героев из армии в родной аул. На место съемок группу, которая передвигается на шести автомобилях, сопровождают шесть бойцов ОМОНа и машина ГАИ. Прибыв на место, группа вынуждена долго ждать специальный транспорт, который должен поднять их на гору, и артистов конного театра, чьи лошади должны участвовать в съемках. Из-за многочисленных задержек начало съемочного процесса откладывается с девяти часов утра на час дня.

Съемки заканчиваются около семи часов вечера из-за недостатка света – небо затягивают тучи, темнеет.

19:45. Несколько членов съемочной группы (Игорь Гринякин и два ассистента оператора Наталья Вотрен и Сергей Шульц) выезжают в направлении гостиницы на одной из машин. Их сопровождает один омоновец. Уезжая из ущелья, Игорь Гринякин видит в окне «холодную вспышку». Все пассажиры этой машины выживут. Также как и оставшиеся на горе заместитель директора картины Дмитрий Шибнев, администратор Сергей Сафронов и четыре сотрудника ОМОНа.

По официальной версии глыба льда сорвалась со скалы на горе Джимара (высота горы – 4800 метров, высота скалы – 4300) и упала на ледник Колка, который сдвинулся с места и понесся по ущелью, захватывая камни и грязь. Впереди него летел мощный ветровой поток.

Информация, которую передают СМИ в первые дни после трагедии, противоречива.

«КоммерсантЪ» (23 сентября) со слов директора владикавказского конного театра «Нарты» Махара Кокоева так восстанавливает картину произошедшего: «Наши и москвичи, завершив съемку, ждали автобусы, которые должны были прийти к нижней части села Кармадон. Те, кто был наверху, рассказывают, что услышали сначала шум приближающегося водяного потока, а затем уши заложило от грохота камней. Но было уже темно». Корреспондент «Труда» ( сентября) встретился с осетинским омоновцем Аваном, который отказался назвать свою фамилию: «После 17:00 появились тучи. Сергей посовещался с оператором – решили продолжать съемки. Но что-то им не понравилось. И в 18:00 группа начала собираться (а темнеет у нас в 19:00), чтобы вернуться рано утром в субботу и заснять восход солнца. Двое омоновцев – Давид Макиев и Янис Тедеев – спустились вместе с группой в ущелье к дороге.

<…> А мы, четверо омоновцев и еще Дмитрий из киногруппы, остались охранять машины и аппаратуру. <…> Мы сели за стол и собирались уже пить чай. Внезапно поднялся ветер и закапал дождик. Раздался страшный грохот. Казалось, что над головой летят сверхзвуковые бомбардировщики. <…> Это было в 20:10». «Ведомости» (24 сентября) сообщают, что диаметр оторвавшейся глыбы составлял сто метров, «Аргументы и факты» (25 сентября) и «Труд» ( сентября) называют в два раза большую цифру. «Аргументы и факты» также указывают скорость движения Колки: 150 километров в час. «Московские новости» (24-30 сентября) полагают, что ее скорость составляла 120 километров в час. По версии «Труда», ледник преодолел 33 километра к 21:30;

по версии «Ведомостей», он сделал это за полчаса. В том же номере «Ведомостей» говорится, что в потоке, накрывшем Кармадонское ущелье, содержится около трех миллионов тонн льда;

«Московские новости» утверждают, что два с половиной миллиона кубометров. «Известия» (23 сентября) называют приблизительное число пропавших:

около ста человек. «Аргументы и факты»: «Без вести пропавшими считаются 113 человек.

Среди них жители села Нижний Кармадон, киногруппа Сергея Бодрова-мл.». По данным того же издания, съемочная группа закончила работу около 19:00. «Сергей вместе с группой ( человек) спустился на дорогу. Там их ждали автомашины». «Ведомостям» стало известно, что «за 20 минут до схода ледника Бодров сообщил, что съемки на этот день завершены и группа выдвигается из ущелья». «Известия» обладают информацией о том, что в съемках был задействован пятьдесят один человек и только двоим, Дмитрию Шибневу и Сергею Сафонову, удалось спастись чудом: «Они поднялись в горы за аппаратурой – в то время как все остальные готовились к отъезду на самом дне ущелья. Сергей Сафонов смог вырваться к людям самостоятельно, а Дмитрия Шибнева в воскресенье обнаружили с вертолета». «Российская газета» со ссылкой на МЧС пишет, что двоим удалось спастись, так как они выехали из лагеря раньше, и что вместе с группой находились два омоновца и два сотрудника ГИБДД.

«Ведомости»: «7 членов группы оказались вне зоны бедствия. О судьбе остальных ничего неизвестно». Портал rtr-vesti.ru (21 сентября) уточняет, что семь членов группы Бодрова не выезжали накануне на съемки в ущелье и оставались в одной из гостиниц Владикавказа. А также приводит список без вести пропавших членов съемочной группы, в который ошибочно включает актрису Анну Дубровскую, ранее вылетевшую в Москву на спектакль «Отелло».

Впоследствии эту ошибку повторит ряд СМИ. «Российская газета» (23 сентября) располагает такими цифрами: пропали двадцать четыре человека из съемочной группы, включая восьмерых артистов конного театра и четырех работников милиции. На следующий день та же газета публикует новые цифры: двадцать четыре человека из группы, семь артистов конного театра и восемнадцать человек технического персонала. «Газета.Ru» (26 сентября) утверждает, что «неясной остается судьба 16 человек из состава съемочной группы, а также 24 артистов местного конного театра». По данным «Известий» (24 сентября), последний раз группу Бодрова «видели у небольшого узкого тоннеля возле турбазы Кармадон. Этого тоннеля больше нет».

«Комсомольская правда» (23 сентября) передает, что Борис Дзгоев, северо-осетинский министр по чрезвычайным ситуациям, при облете зоны бедствия в 22:00 якобы заметил съемочную группу около автомашины. Потом группа пропала.

21 сентября 2002 года «Известия» (23 сентября) цитируют слова президента России Владимира Путина, назвавшего то, что произошло, «крупномасштабной катастрофой, подобной которой не было еще никогда». РИА «Новости» со ссылкой на оперативного дежурного МЧС по Северной Осетии Николая Шинакова передает, что около 12:00 Бодров вышел на связь и сказал, что у них «все в порядке». Впоследствии выясняется, что Шинакову звонил неизвестный, назвавшийся Багровым. МЧС России информацию о телефонном разговоре с Бодровым не подтверждает.

Все СМИ комментируют ход спасательных работ, в которых «принимают участие 468 человек, 99 единиц техники и 2 вертолета», а среди спасателей находятся «представители тревожных служб Северной Осетии, Ставрополья, Карачаево-Черкесии и Кабардино-Балкарии» («Труд», 24 сентября). Портал rtr-vesti.ru (22 сентября) сообщает, что днем из Москвы в Северную Осетию «вылетел самолет «ИЛ-76» МЧС РФ с двумя вертолетами и группой из 50 спасателей и кинологов отряда «Центроспас» на борту». По данным «Российской газеты» (23 сентября), «льдом и камнями завалены примерно 30 километров. Группа Сергея Бодрова находилась где-то посредине ущелья».

22 сентября 2002 года «КоммерсантЪ» (23 сентября) опровергает версию, согласно которой сход ледника был вызван пиротехническим взрывом на съемочной площадке, и называет число членов съемочной группы, которые живы и находятся во Владикавказе: их девять человек. «За двое суток спасателям, а в работах задействована практически вся имеющаяся в республике техника, удалось пройти и расчистить только 400 метров. Шансы на спасение минимальны» («Российская газета», 23 сентября). «Известия» (23 сентября) считают их и вовсе ничтожными.

«Человек в такой ситуации, – соглашается «КоммерсантЪ» (23 сентября), – только слышит грохот сверху, а пока соображает, в чем дело, оказывается уже погребенным». «Российская газета» (24 сентября) со ссылкой на агентство «Интермедиа» передает, что ночью вертолетчики видят костры, которые днем не могут обнаружить, и что во Владикавказ вылетел продюсер фильма, глава кинокомпании «СТВ» Сергей Сельянов. Его сопровождает администратор Влад Маевский: он работал примерно в тех же местах на съемках «Войны» и знает тамошнюю обстановку. В этот же день в Москву прилетел Сергей Бодров-старший, который сказал, что «хорошо осведомлен о ходе спасательных работ и надеется, что они будут успешными» («Российская газета»).

23 сентября 2002 года «Труд» (24 сентября) высказывает предположение, что пропавшие, скорее всего, погибли:

если не от травм, то от переохлаждения. Однако в кинокомпании «СТВ» продолжают надеяться не только на чудо, но и на сильный характер Сергея Бодрова. «Комсомольская правда» ( сентября) делает всеобщим достоянием версию, согласно которой у одного из шоферов группы 20 сентября был день рождения, и незадолго до трагедии он пригласил всех на шашлыки.

«КоммерсантЪ» (24 сентября) передает, что с помощью местных жителей, видевших съемочную группу Бодрова перед самой трагедией, удалось найти место, где группа остановилась на пикник по окончании съемок. «Там сейчас горы льда и камня. Спасатели с щупами и собаками исследовали поверхность ледника, но ничего не нашли. Глубина снега, накрывшего местность, где снимался фильм, 80-100 метров».

24 сентября 2002 года «Указом президента Северной Осетии Александра Дзасохова день 26 сентября в республике объявлен днем траура по жертвам стихийного бедствия» («Российская газета», сентября). Глава МЧС России Сергей Шойгу, как передает тот же источник, прилетел во Владикавказ. Вместе с ним – родители Сергея Бодрова. «Известия» (25 сентября) ошибочно утверждают, что Бодров-старший прилетел со Светланой Бодровой, женой сына. Шойгу опроверг «пиротехническую» версию: «22 миллиона тонн льда не сдвинуть пиротехническим взрывом» («Ведомости», 25 сентября). Он также заявил, что поисково-спасательные работы будут вестись непрерывно до наступления холодов («Комсомольская правда», 25 сентября). В 11:15, как передает «КоммерсантЪ» (25 сентября), Шойгу и Бодровы вылетели на место трагедии. «Ведомости» констатируют, что воскресные оптимистические прогнозы ряда электронных СМИ не сбываются. За истекшие сутки, информирует «Труд» (25 сентября), спасатели прошли от начала ледника до селения Гизель. «Вероятность найти живых людей в холодном многометровом месиве из льда, камня и земли становится с каждым часом все меньше и меньше. Неэффективными в Северной Осетии оказались и усилия кинологов. Собаки просто тонули в жидкой грязи». «На середину дня 24 сентября пропавшими без вести считаются 108 человек, – заявил «Российской газете» (25 сентября) ведущий специалист отдела МЧС Северной Осетии Сергей Еременко. – Мы обнаружили семь тел и фрагменты двух тел.

Трое погибших опознаны». Ледник, как считает «КоммерсантЪ» (25 сентября), будет таять двенадцать лет. Вечером Сергей Бодров-отец встретился во владикавказском Доме искусств с Александром Дзасоховым. «Бодров-старший был потрясен тем, что он увидел в заваленном льдом ущелье. <…> В конце разговора из его уст прозвучала такая фраза: „Сережа навсегда остался в Осетии. Ущелье – это братская могила, и теперь у нашей семьи появилась еще одна родина"» («Известия», 26 сентября).

25 сентября 2002 года «Московский комсомолец» (27 сентября) рассказывает о том, что Кармадонское ущелье посетила женщина-экстрасенс, которая якобы видела во сне, где находится Сергей и сколько ему осталось жить. Но поиски успехом не увенчались. «Газета» (25 сентября) доводит до сведения своих читателей, что съемочная группа Бодрова была застрахована в «Страховом доме ВСК» на 2,3 миллиона долларов.

26 сентября 2002 года В Северной Осетии прошел день траура. «С самого утра к леднику-убийце несли цветы» («Комсомольская правда», 27 сентября – 4 октября). Александр Дзасохов пообещал, что погибшим будет воздвигнут памятник на месте трагедии. На киностудии «Ленфильм», как передает «КоммерсантЪ» (27 сентября), минутой молчания почтили память съемочной группы Бодрова, а сотрудники МВД Северной Осетии – память коллег из ГИБДД, сопровождавших кинематографистов («Российская газета», 27 сентября). Оргкомитет национальной кинопремии «Золотой орел», информирует «Труд» (27 сентября), принял решение перенести церемонию награждения с ранее намеченной даты, 27 сентября, на более поздний срок. Портал utro.ru ( сентября) сообщает, что работы в ущелье продолжаются и судьба съемочной группы по-прежнему неизвестна. «По последней информации <…> из штаба МЧС во Владикавказе, числятся пропавшими без вести в результате стихийного бедствия 117 человек <…>, общее количество найденных тел составило 13» («Российская газета»). «Мы Сережу потеряли, мы его ищем. Но если его нет в живых, то это как у Сент-Экзюпери. Он исчез в небе» (Александр Дзасохов в программе «Вести недели», РТР, 30 сентября). «В легенду о кавказском пленнике он шагнул сразу – без похорон, без поминок, без девятого дня» (Леонид Парфенов, «Намедни», НТВ, 30 сентября).

3 октября 2002 года По информации РИА «Новости», экстрасенсы, предложившие свою помощь поисковым группам МЧС, уверяют, что Сергей Бодров «вместе с девушкой с распущенными волосами и каким-то стариком зажат в узкой ледовой расщелине». При этом у них постоянно горит костер.

Чтобы проверить версию, спасатели ночью облетают район поисков, однако не обнаруживают никаких признаков огня. Опровергая ясновидящих, начальник управления природных ресурсов по Северной Осетии Александр Полковой заявляет: «Ледник несся с такой скоростью, что воздушная подушка впереди него просто выдавила все, что могло находиться в тоннелях. Увы, это горькая правда». Сотрудники МЧС утверждают, что надежд найти оставшихся в живых после схода ледника не осталось. Тем не менее поисковые работы продолжаются. «Даже если все специалисты-профессионалы будут говорить, что мы не найдем в тоннелях ни одного живого человека, наш моральный долг перед родственниками пропавших без вести обследовать каждый квадратный метр. Общественность должна знать, что мы делаем и сделаем все возможное», – заявляет президент Северной Осетии.

На связь со спасателями выходят пять человек, числившихся с списке пропавших без вести.

7 октября 2002 года районе тоннеля спасателям удалось углубиться на 70 метров. До входа в туннель, в котором, как утверждается, могли укрыться выжившие, остается пройти 25-30 метров. «Пока мы не пробьемся к тоннелю и не сможем посмотреть, в каком он состоянии – забит ли ледовой массой или там есть пустоты, – делать какие-либо предположения преждевременно», – сообщает «Интерфаксу» один из сотрудников МЧС Северной Осетии.

23 октября 2002 года Заместитель министра МЧС России Михаил Фалеев заявляет, что дальнейшее проведение поисково-спасательных работ в Кармадонском ущелье опасно для спасателей. Родственники пропавших без вести обвиняют МЧС Северной Осетии в бездействии («Известия», 18 октября).

Спасатели сообщают, что нашли в зоне спасательных работ 11 фрагментов человеческих тел.

11 декабря 2002 года Вопрос о приостановке поисков вынесен на обсуждение правительства Северной Осетии.

Большинством голосов принимается решение о продолжении поисков. Члены правительства, высказывавшиеся против принятия постановления о прекращении работ, аргументируют свое решение соображениями гуманности. В частности, тем, что невозможно насильственными методами заставить родственников и близких пропавших без вести, которые участвуют в работах наравне со спасателями, прекратить поиски.

25 мая 2003 года Водолазу, приглашенному родственниками пропавших, удается войти в затопленный тоннель. Игорь Матюк продвинулся в тоннеле более чем на пять метров. До этого вниз спускался водолаз МЧС Виталий Якин, заявивший, что тоннель полностью забит селевой массой. Руководствуясь его отчетом, МЧС начало вывод отряда спасателей и поисковой техники из района бедствия.

2 июня 2003 года Поисковые работы официально прекращены, но эта новость не достигает ущелья. В покинутом МЧС поисковом лагере остаются добровольцы.

P. S. 10 марта 2004 года Родственники пропавших без вести и добровольцы, продолжающие работать в Кармадонском ущелье после ухода спасателей МЧС, заявляют о своем решении прекратить поиски.

За несколько недель до этого, 2 февраля, в тоннель через пробитую 69-метровую скважину спускаются несколько человек. Им удается пройти две трети тоннеля: тел пропавших или каких-либо следов пребывания людей не обнаружено.

По материалам журналов «Premiere», «Кинопроцесс» и лентам информагентств ПОСЛЕ КАРМАДОНА <…> Обычно наш главный редактор говорит нам на планерках: «Если вы выйдете на улицу и у десяти человек спросите, кто это, и люди ответят, что, да, знают такого, тогда пишите». Нет, наверное, в нашей стране и десяти человек, не знающих Сергея Бодрова.

И 20 сентября, я уверена, все, кто любит, не любит, просто завидует или, наоборот, «делает жизнь с него», – вздрогнули все. И все сказали: «Не может быть». Почему-то не верилось в то, что именно с ним такое может случиться. Может, оттого, что он с самого начала как-то сразу стал на «свое место».

Киноведы, литературоведы, социологи, политологи – все спорят о том, кто он, герой нашего времени, и многие утверждают, что нет его вообще – такое, мол, время, что и героя не породило. Но если есть время, значит, и у него есть герой, как повелось с тех пор, когда Михаил Юрьевич Лермонтов словами обозначил это явление – «герой нашего времени».

Это не титул, не заслуга, это просто факт. А факт, как известно, не бывает ни положительным, ни отрицательным. Он просто есть, и все. Сергей Бодров просто есть. И все.

<…> Елена Ардабацкая, «Московский комсомолец» Когда уходит человек, много для нас значивший, все в его предшествующей жизни начинает казаться символичным и неслучайным. Так и с Сергеем Бодровым.

И то, что он «кавказский пленник». И то, что «последний герой». Все точки риска, связанные с реальной войной и мужскими играми, кажется, совсем не случайно оборачиваются смертельной игрой природы.

Хотя совершенно ясно, что Сергей Бодров-младший попал в кино именно случайно – благодаря своему отцу и тезке, известному режиссеру. Попал не по блату, а в силу стечения обстоятельств производственной кинематографической кухни. Бодров-старший не мог отыскать партнера суперпрофессионалу Олегу Меньшикову на «Кавказском пленнике» и решил попробовать сына-непрофессионала, историка-искусствоведа. Попадание оказалось снайперским, а следующее экранное появление в «Брате» Алексея Балабанова мгновенно сделало из вчерашнего дебютанта звезду всероссийского масштаба.

Эта звезда зажглась на небосклоне почти потухшей кинематографии. Остались хорошие актеры – давно нет актеров-символов. Ни один из киногероев, кому сегодня под сорок, не может похвастаться тем, что стопроцентно узнаваем или что воплощает «дух поколения»: само выражение кажется теперь старомодным и почти забыто. Однако младшему на десять лет Сергею Бодрову удалось выразить что-то в этом роде. И то, что он профессионально не учился актерству, говорит, что его вела к этому судьба. К тому, чтобы, будучи интеллигентным московским парнем, воплотить комплексы и неврозы провинциалов, имеющих счастье и несчастье жить в новой России. Не той, где «нормальная жизнь в нормальной стране». А той, где нищета, социальное неравенство, культ оружия, криминалитет и Чечня. Где Данила – «наш брат», а девиз «сила не в деньгах, сила в правде» мы тащим в продажную Америку вместе с ксенофобией и расизмом.

Если бы эта метафора уже не была раз использована, можно было бы сказать, что персонаж Бодрова – это новый герой «безгеройного времени». Когда мы узнали о пропаже бодровской киногруппы, молодой критик, ровесник Бодрова, сказал: «Если это случится, мы получим своего Джеймса Дина». И добавил: «Лучше бы мы его не получили».

Но хотя Данила и наш брат, наше все, то есть порождение нашей абсурдной реальности, Сергей Бодров с самого начала сумел не по возрасту зрело дистанцироваться от своего образа, своего персонажа. И вообще дистанцироваться от звездного имиджа, не заболеть звездной болезнью, остаться вменяемым нормальным человеком – что крайняя редкость в актерской среде.

Его приход в режиссуру тоже может показаться случайным, но вот это уж точно не так. В интервью, которое мы записывали за год до его смерти в Венеции, Бодров сказал, что намерен сворачивать актерскую деятельность: «Началась новая жизнь. Новое состояние, к которому я всегда стремился в надежде, что когда-нибудь обязательно сниму кино. Еще когда поступал на отделение истории искусств в университет, когда ездил в ту же Венецию изучать пресловутую архитектуру, уже тогда, хоть и относился к той профессии серьезно, тем не менее понимал, что не она будет делом моей жизни. Что не буду, например, работать в музее».

Что говорить, жизнь у Сергея сложилась не музейная. За короткое время он многое успел.

Сыграть несколько незабываемых ролей. Снять энергичный и попсовый, но при этом не лишенный авторской интонации фильм «Сестры». Завоевать телеэкран и на пике популярности уйти с него. Стать мужем любимой жены и отцом двух детей. Стать надеждой отечественной кинематографии – надеждой, которая, как известно, умирает последней.

Андрей Плахов, «КоммерсантЪ» Экранный Бодров был ладный и сдержанный человек, угловатый немножко, поражавший меня удивительной экономией в движениях. Он всегда появлялся, как бы это сказать, в минимальной комплектации;

он архивировал внутри себя пространство-время-слова и потом проявлял себя в реальности вспышками, взрывами, извержениями;

снайперскими выстрелами.

Такие люди очень хорошо умеют осаживать взглядом. Он и изъяснялся-то все больше очень простыми, но ладными выражениями, которые все до последнего, вплоть до «май кар… кирдык», вошли в пословицы. Его простые метафоры экономили миллионы слов. Его требование «Дмитрий Громов мани» было самой емкой метафорой вины Америки.

Такого рода идеальные образы никогда не – или очень редко – воплощаются, оставаясь лишь потенциями самих себя: персонажами фольклора или героями национального эпоса.

Бодров – похожий на Василия Теркина, на сказочного рыцаря, на памятник в Трептов-парке (в «Сестрах» – «Слышь, малая, никакая тварь тебя здесь не обижает?») – воплотился. Воплотил собой сдержанное достоинство, национальную самодостаточность, вынужденную ксенофобию и последнюю, абсолютную мораль, право насовсем отсекать уродов от людей.

Непонятно, как человек из университетского, богемного, мажорского круга сделался магнитом, притянувшим к себе все лучшее, что есть в целом народе;

так не бывает.

Неловко сказать, но Сергей Бодров удивительно соответствовал моим представлениям о том, как мог бы выглядеть воплотившийся бог, бог военного времени, чрезвычайный и полномочный посол Оттуда – Сюда. Сэкономленные жесты, слова, движения давали ему какую-то термоядерную, обжигающую энергию, которой он оделял оказавшиеся рядом существа и предметы, оживляя или, наоборот, умертвляя их. Теперь его история как-то уж совсем напоминает миф об убитом боге, Осирисе.

Представьте себе на месте Бодрова любого другого, самого лучшего, изысканного, остроумного актера, который сказал бы, что сила не в деньгах, а в правде. Ни у кого больше не получилось бы произносить все эти сомнительные монологи так, чтобы они не казались насквозь дикими и фальшивыми. Бодров уничтожил постмодернизм;

он не опускался и не снисходил до иронии.

Функция персонажа Данила Багров, вброшенного в общественную жизнь Балабановым и осуществленного Бодровым, была насильно усовестить, ограничить зарвавшихся новых людей:

нельзя зарабатывать деньги на детской порнографии, нельзя обижать людей, нельзя… Данила стал карателем, финальным императивом военного времени.

«Брат-3», новая история о деяниях русского Робин Гуда, оказался невозможен, потому что путинское государство растиражировало образ Данилы и присвоило себе его функции;

именно Путин сейчас эксплуатирует некоторые черты Данилы Багрова. В общем и целом путинская Россия поставлена по мотивам «Братьев».

В этой ситуации «Брата-3» лучше всего сыграл бы Максим Галкин.

Бодров сыграл эту роль не как актер;

он и остался после «Братьев» жить – Данилой.

Он настолько был Данилой, что катастрофа (или как там ее называть – ледник? лавина?) обозналась и перепутала Сергея Бодрова с Данилой Багровым. В этом, наверное, и состоит самая главная нелепость: живой хороший человек Сергей Бодров исчез там, где должен был умереть его персонаж.

Есть такие люди, которые танцуют глазами. Хорошо так танцуют, озорно. Он был нонсенсом. Он был такой, как надо. Слишком образцовый. С этим не живут. Он был воином и погиб как воин;

стало быть, в Вальгалле сейчас.

Неизвестно, где эта Вальгалла, где сейчас Бодров.

Хотя – сказано ведь в «Брате-2»: «Я в Бирюлево».

В Бирюлево.

«Ведомости» Данила Багров с его дембельской метафизикой представлял собой классический миф о пришлом герое, который прикрывает сперва первого встречного слабого, потом собственного брата, потом чужую, по сути, женщину, а потом страну-нацию-мироздание. На самом деле по киношным меркам (которые так сродни сказочным) все эти подвиги есть не более чем защита собственного достоинства.

Не то чтобы Данила стал абсолютно новым киногероем. Скорее он был человеком из прошлого. Конкретно из конца восьмидесятых. Именно тогда здешние киношники предпринимали последние удачные попытки по выявлению молодого героя. Однако почти все обнаруженные молодые люди (от Африки– Бананана из соловьевской «Ассы» – до Цоя-Моро из нугмановской «Иглы») были не столько героями, сколько мучениками: кто-то получал нож в сердце, кто-то – в живот.

На самом деле гибли они, конечно, не из-за девушек и не из-за шашней с криминальным миром, а исключительно потому, что задавали гордый вопрос: «А почему я должен уезжать из своего города?» Хрупкие храбрые неформалы, они служили несгибаемыми символами своенравия и человеческого достоинства. Однако заветы «Ассы» и «Иглы» были скоро забыты. Девяностые годы российского кино стали по преимуществу смутным временем мелкого языкастого криминала – упырей, морячков, «лосей норильских» и просто восьми-с-половиной-долларовых идиотов. И только Брат с его поэтизацией нехитрого принципа «мир – это война» обладал романтической цельностью и внятностью.

Как ни странно, именно простой и угловатый воин Багров продолжил экранное дело Бананана. Бананан носил очки без стекол, а Данила показывал на себе очки пальцами: «Ай… эм… студент!» Бананан любил Ялту, прогулки с чужой девушкой и петь про старика Козлодоева, а Багров любил родину как таковую, своего брата и слушать Вячеслава Бутусова.

(Показательно, что слушает он все-таки не солдатский «Любэ» и даже не «ДДТ», а манерный, изломанный и ретроградный во всех отношениях «Наутилус Помпилиус».) Вот только Багров – победил. Прошло десять с лишним лет, время изменилось – и мученики взяли в руки оружие и переквалифицировались в победителей. И даже нежновозрастные соловьевские мальчики теперь уходили на войну – и не на какую-то абстрактную, а как раз на ту, где Данила якобы отсиделся писарем в штабе. И любили Данилу именно за эту трогательную странность и за то, что он был Другой.

И тут гениально сработала формула «брат» – он другой, но он родной нам. Как и Бананан, он был чужой своей эпохе – отсюда его постоянные конфликты: с законом, с преступным миром, с коммерсантами, с водительницами трамвая, с неграми, с кавказцами, с проститутками, даже с собственным братом. В нем не было ни грана нахрапистости времен первоначального накопления, а был серый свитер, плеер с советским роком и удивление перед роумингом и встреченным в лифте Валдисом Пелыием.

В том, что этот простой, в сущности, образ превратился в столь привлекательный, живой и объемный миф, великая заслуга Сергея Бодрова. Настоящее искусство рождается из разницы между означаемым и означающим, из двухбуквенного зазора между фамилиями чеченского ветерана Багрова и выпускника МГУ Бодрова.

По той же самой причине блатняк лучше всего поют те, кто никогда не сидел, а самую сильную песню про Родину сложил бывший асоциальный панк Егор Летов.

Балабановская «Война» не снискала и четверти той народной любви, что была у «Братьев», потому что была насквозь тавтологична и оттого безжизненна. Вроде бы все то же самое – сила, правда, мужская честь. Но, лишенные бодровского дара, эти понятия превратились в никчемный киношный треп. Все это суть опустевшие формулы, в которые умел вдохнуть жизнь только вон тот, с арбузом.

«Ведомости» Летом круглого года умер Высоцкий – кончились семидесятые. Десять лет спустя убился Цой – отошли восьмидесятые. За месяц до милленниума под «Балтику» № 3 зашел треп, кому теперь умирать молодым, чтоб отпеть, отзвонить, отслужить по девяностым. Выходило, что некому. Ни одна потеря не была бы для страны равноценной. Младший Бодров еще не воспринимался абсолютным героем минувшего десятилетия, каким, безусловно, был;

не вышли еще ни «Война», ни «Сестры», вставшие гранитными подпорками всероссийского памятника товарищу Брату. Год спустя все уже было ясно. Без литавр, тихой сапой случилось пополнение в стане героев – тех, что платят высшую цену, ибо смерть им к лицу. Когда под Леля заросший, под себя ходящий, полупарализованный капитан разведки рявкнул незрелым еще голосом: «А ну встать! Доложите по форме», когда с густой лазури врезались в ущелье волшебники в боевых вертолетах – не по долгу службы и щучьему велению, а токмо по личной просьбе кэпа Сереги Медведева, – в залах швырялись шапками и точно знали: абы к кому не прилетят. Война конца века разлилась по дворам и парадным, выстудила пафос, сузила долг до шепота крови, тесной землянки да располовиненной буханки;

и только на просто и четко, по-высоцки брошенное в эфир «это я» поднимали начальники штабов по тревоге воздушные армии.

От «вертушек», идущих на выручку кавказскому пленнику Ивану Жилину, до «вертушек», летящих на подмогу капитану Медведеву, пролегла шестилетняя кинокарьера Бодрова. Теплый его маккуиновский прижмур навек связался с войной в горах и бойней на улицах, рынках, чердаках – главным содержанием чумовых девяностых. Бакланье, висельное, слепое десятилетие саранчи размозжило одно за одним все мужские понятия: Дружбу, Слово, Верность и Честь;

бабы за бандитов попрятались, мужики мычали что-то виновато-нечленораздельное про батяню-комбата. Тут вошел Некто, улыбнулся застенчиво, рек: «Я брата ищу», – и люди почуяли: Он. Русским мессией всегда был Буратино, в трех прудах топленный, всяким железом битый, азбуку на семечки сменявший, но знающий несуетную Правду о вторичности золота. Он не сыпал поговорками, как прочие, а отчего-то запоминалось именно его, твердое: «Я слово свое – держу», «Здорово, бандиты», «Хотел бы свалить – свалил бы», «А вот ты, Павел Евграфович, слушай меня внимательно». Даже «эта» и «ваще-та» его не портили. Мы с такими служили рядом, и из тех, других, умеющих черный ход присмотреть, картечи из гвоздей натолочь и на сотый этаж пешком взобраться, они были лучшими, со странными, но незыблемыми понятиями о справедливости. Знал Бутусова – знай, что и любая тварь от тебя отлипнет.

Так в гуляйпольскую жизнь без границ и запретов вошли первые, пусть отодвинутые от христианского императива, но правила. Например: «Никто не умер, не заслужив этого» (между прочим, помпезное леоновское «Ни в женщин, ни в детей» даже не дискутировалось). Они же, неформулируемые, изнутри идущие, восторжествовали в шоу «Последний герой», когда алчный расчет пожрать лучших разбился о таранный максимализм молодожена Спайкера.

Бодров вел программу и делал вид, что ни при чем.

Режиссура занимала его все больше. С Цоем в груди, с «Группой крови» на сердце, теплым дыханием извечную русскую стужу клубя, сложились «Сестры». Бодров появился там в минутном камео – обещая забрать в Москву, золотой город под голубым небом девяностых. Из крепко сшитых, на лихое дело едущих людей в черном он один оборачивался и в упор смотрел в кадр ясными глазами Клайда Бэрроу, пришельца из ревущих двадцатых, хорошего плохого парня ненормативных времен джаза, пулемета, контрабандного виски и ограбления трудящихся. С этим атаманом не надобно было тужить, под этим капитаном легко воевалось, насупленные девочки-снайперши мечтали с ним в разведку.

Не свезло.

В Москву сестры поедут сами. Храня вечную память о деревянном мальчишке, дравшемся с миром за прожиточный минимум: куртку для папы Карло, улыбку встречной кумы Землянички и золотой ключик в сияющие двухтысячные, где не будет войны, а хмурые дочки безмозглых окраин вместо стрелковых секций пойдут в школу индийского танца. И будет им счастье.

Денис Горелов, «Premier» Последние три дня той жуткой недели все только и говорили про этот мифический тоннель – будто бы очевидцы точно видели, что автомобиль съемочной группы въехал в его жерло буквально за несколько минут до… Потом еще три дня все молчали. Слегка, пожалуй, смущенно, – оказалось, это чувство еще не совсем безнадежно забыто. Будто стеснялись собственной наивности. Будто извинялись за то, что вновь позволили себе поверить в чудо – даже тогда, когда все уже было ясно… Пропавшие без вести лишены траурных церемоний.

Убийственная логика: с пропавшими вообще прощаться как-то не принято – когда-то, мол, еще, может, и свидимся. И правильно. Я, собственно, не прощаюсь.

Пили мы, помнится, кофе в кофейне на Пушке, и Бодрова вдруг потянуло на умные обобщения. В философии Возрождения, объяснял он, есть понятия vita activa и vita complentativa – «жизнь-действие» и «жизнь-наблюдение». Ему, говорил Бодров, ближе эта самая complentativa. Невмешательство. Созерцание.

Было это вскоре после «Кавказского пленника», «Ники», фурора в Канне – давненько уже, в общем. Мы тогда долго рассуждали, надо ли лезть куда ни попадя и шишками зарабатывать опыт, или же правильнее развить в себе этакую невероятную наблюдательность, позволяющую в нужные моменты совершать простые и кинжально-точные поступки… И пахучий эспрессо, который тогда только-только научились варить в столице нашей родины, чашка за чашкой исчезал в наших глотках, благо стоил всего несколько тысяч неденоминированных… Как тогда все было просто! Бодрову едва стукнуло двадцать пять, мне, стало быть, только что перевалило за тридцать, и мы всё в этой жизни понимали – пусть и по-разному. Я еще, помнится, удивлялся: надо же, дескать, как странно, выстроил себе юный кандидат исторических наук теорию, почерпнутую из эстетических трактатов Кватроченто, – и живет себе по ней! На мой-то взгляд, не путь себе выбрал, а так, ниточку натянул над пропастью. И лишь законченный безумец может на нее ступить без дрожи в конечностях. А этот – смотрите-ка! – идет, как по Арбату, нога за ногу, покуривает, на девушек заглядывается… Наверное, в тридцать всем свойственно умно и замысловато трактовать тему смены поколений. Вот и я тогда с упоением отдался этой стихии – многословно размышлял о современной молодежи. Вспоминал про восемьдесят восьмой (триколор на лацканах, митинги в Лужниках, Сахаров в Москве), водка опять подорожала, ну и черт с ней, ибо уже можно петь, можно целоваться прямо на улицах, ни на кого не обращая внимания, можно даже окаянную историю КПСС учить с меньшим упорством… Может быть, вы тоже еще припоминаете, как это было? Так вот, именно тогда, пока наши мозги съезжали набекрень от свежего воздуха, появились люди, взирающие на все происходящее совершенно спокойно, хотя и с искренним любопытством. Эти люди как раз заканчивали школу. Естественно, никто особого внимания на них не обращал – да что там, и в голову не приходило поинтересоваться, что происходит в их головах и душах. А происходило вот что: они были первыми, кто не испугался свободы. Они просто приняли ее без доказательств, без оглядки и оговорок. И весело начали жить по-новому… Вот так примерно я определял место Бодрова и его поколения в наиновейшей истории. Мне нравилась эта моя версия – казавшаяся не только стройной, но и достаточно элегантной, – которая подтвердилась уже через год.

Бодров стал символом того самого поколения – сразу после выхода на экраны «Брата». И тут же стало ясно, что все мои эффектные формулировки – ерунда. Ибо поколение, выбравшее себе кумира, свободным быть не может. И родителю «Брата», режиссеру Балабанову – кстати, моему ровеснику, – хватило смекалки и таланта нам это продемонстрировать. Бодров же младший продолжал созерцать. Вам придется поверить мне на слово: он действительно выходил навстречу визжащим стадионам лишь потому, что участие в промоушене фильма было прописано в его актерском контракте. Он действительно не считал себя маститым лицедеем, а уж каким-то там символом – и подавно.

Однако участие в грандиозной интеллектуальной провокации конца прошлого века дало ему обширнейший материал для наблюдений, – а вот в этом богатстве он себе отказать никак не мог. И еще вот во что придется поверить: тогда, в кофейне на Пушке на закате прошлого столетия, Бодров сказал, что непременно будет снимать кино. Вот сейчас понаблюдает, мол, еще немного, как все устроено, – и обязательно начнет снимать сам.

…Мы не были друзьями, нет. Даже толком не напились ни разу. Мы работали вместе на телевидении, но общих тем для пространных бесед как-то не просматривалось – в том числе, наверное, и потому, что то, чем я тогда горел, Бодрова, кажется, несколько тяготило. Мы пытались исправить жизнь, казавшуюся нам несовершенной, – vita activa, елки-палки! Бодров же продолжал наблюдать за нашими прекрасными порывами, уютно устроившись в уголке с ноутбуком на коленках: vita, понимаешь ли, complentativa.

Ему, конечно, было непросто: «Брат» гремел на всю страну, и образ простого, как правда, киллера Данилы Багрова не очень вязался с благородной миссией ведущего «Взгляда», самой гуманной программы тогдашнего телеэфира. В студии все было терпимо, а вот в командировке, на выезде, – совсем беда. Бодров старался как можно меньше появляться на улице, поскольку чувствовал: его попросту не за того принимают. К тому же – надо брать на себя ответственность за мир. Ну хотя бы за крохотный его кусочек. Хотя бы за собеседника, который смотрит на тебя во все глаза и готов тебе, как брату, доверить самое сокровенное.

Снова и снова вспоминаю один эпизод – небольшой, рабочий, таких много было, а вот один почему-то запал в душу намертво. «Взгляд» снимает новогодний выпуск в переулочке у Невского – в гостях у питерских беспризорных. Мы тогда решили им устроить праздник. Вход через окно, и Бодров с елкой наперевес лезет в проем. Пар изо рта. Прожженные, грязные одеяла на полу, и на них люди, маленькие, но гордые человечки, изнасилованные пьяным отчимом, битые до полусмерти блатными, ментами по приемникам-распределителям топтанные. Они курят в кулачок и усмехаются кривовато. И с ними надо разговаривать – о любви. О ненависти, конечно, тоже. О том, как отличить хорошего человека от плохого. О прошлом, которого лучше бы не было, и о будущем, которое лучше не обсуждать. О жизни, словом.

И Бодров говорит. И как надо, и сколько надо. А потом телесофиты гаснут, операторы и звуковики сворачивают свои проволочки, и весь этот цирк уезжает. А маленькие люди остаются в своей заброшенной квартире в переулке у Невского, на грязных одеялах. Через год кто-то из них сядет на героин, а кто-то – в тюрьму, кого-то просто убьют в пьяной поножовщине, а ты, Бодров, даже если захочешь, никак не сможешь этому всему помешать. И никто ведь не упрекнет, просто у тебя другая работа, профиль другой, и дело свое ты делаешь вроде бы честно… Только не спрашивай потом, в чем твоя сила: в деньгах ли, в правде ли какой-то.

Сила, как мы теперь знаем из популярного анекдота, она всегда в ньютонах… Мне кажется, эта святочная почти история действительно сильно стукнула его по мозгам.

И правда: зачем лезть в чужой мир, если ты его не можешь изменить? Ведь есть же свой – прекрасный, отстроенный, продуманный, выверенный. Который точно так же населен людьми, но – другими, специально подобранными.

В нем не всегда тепло и уютно, но и не скучно. И главное – за него ты готов нести ответственность в самой что ни на есть полной мере. Он продолжал растить в себе этот мир, и с каждым эфиром становилось все заметнее: ему с нами уже неинтересно.

В этом не было ни грамма высокомерия. Более того, он заранее отказывался от соревнования, a priori признавая, что многие вещи мы, корреспонденты программы, можем делать лучше. Ну и молодцы, ну и отлично. Ну и делайте.

Бодров ушел из «Взгляда» тихо и вдруг, вежливо и поспешно попрощавшись.

Формальный повод был – съемки «Брата-2». Однако, думаю, причина развода могла быть какой угодно. Человек менял кожу. Бежал от своих одинаковых киноролей, отмывался от телегрима.

Становился собой, не рассчитывая на то, что будет кому-то интересен. Вполне достаточно, что он был интересен сам себе.

Мы разговаривали незадолго до премьеры «Сестер». Бодров, как и положено уважающему себя режиссеру, сообщил, что ему совершенно наплевать, как отнесутся к его произведению критика, публика и вообще кто угодно. Знаете, я поверил безоговорочно: его действительно это совершенно не волновало. Сделал – значит, не зря я за вами наблюдал без малого тридцать лет.

Значит, могу. Поехали дальше.

Тогда же – не без удивления – я узнал, что между съемками Бодров писал сценарии.

Быстро и качественно. И собирался их воплотить – все. Не сомневался, что у него получится: а что, собственно, может помешать? И я, честно говоря, не сомневался, просто не было повода усомниться. Скорее был повод слегка позавидовать – не успеху, не таланту, а вот этой спокойной уверенности в себе.

Общие знакомые объясняли: он родился в рубашке и отлично это знает. Мне такое определение казалось как минимум скучным. Я видел: поколение свою свободу прохлопало, с радостью слетаясь по любому поводу в многотысячную тусу;

я ее, свободу, почувствовал и даже попытался описать – с натуры;

а вот Бодров ее нашел внутри себя. И этим жил. Как ему это удалось? Не знаю. Но и сегодня думаю, что я прав. А кто считал Бодрова везунчиком… Словом, не я им судья.

Цифровая усмешка нового тысячелетия: рукописи если и горят, то только вместе с винчестером. Когда-то я попросил Бодрова назвать несколько событий, оказавших на него самое радикальное воздействие в жизни. Он крепко задумался и заявил, что лучше изложит это письменно. Через день я получил полторы странички: «Восемь событий, которые оказали на меня влияние, или Как я вырос хорошим человеком». Автографа нет, но буквы подлинные. Мой пожилой винт их сохранил в полной, так сказать, аутентичности. <…> Я еще тогда заподозрил: надо, надо, в конце концов, поговорить с этим человеком о жизни, не по работе, а так, по-свойски, запросто! Может быть, он что-то объяснит? Но мы так и не поговорили о жизни, зато теперь я стал больше и чаще думать о смерти. И все больше верю в то, что в конце того тоннеля, в который, по словам очевидцев, въехал автомобиль съемочной группы Сергея Бодрова, – яркий, добрый свет, великий покой и всеобъемлющее знание.

Впрочем, повторюсь: я не прощаюсь.

Алексей Косульников, «Elle» Сергей БОДРОВ СОЧИНЕНИЕ НА ТЕМУ:

«Восемь событий, которые оказали на меня влияние, или Как я вырос хорошим человеком» Все эти события произошли в первые шестнадцать лет моей жизни. Честно говоря, после этого меня ничего особенно не взволновало… Дети очень много думают о жизни, но знают о ней очень мало. Поэтому в голове у них гораздо больше, чем они видят или могут спросить. То есть их внутренний мир гораздо больше и богаче внешнего.

Когда я был маленьким, я считал себя очень умным. По крайней мере, мне было сложно представить человека умнее меня, кроме разве что нескольких взрослых. Это ощущение прошло, когда я прочитал книгу Толстого «Детство. Отрочество. Юность». Меня поразило, что то же самое и теми же словами вспоминает о себе писатель. Примерно в то же время я узнал о бесконечности Вселенной.

Тогда я понял, как много существует маленьких внутренних миров и какой необъяснимый большой мир они образуют… Однажды я украл у товарища машинку. Играть в нее я не смог. Начал ужасно мучиться.

Про это узнала мама и посоветовала позвонить родителям того мальчика. Стыд был чудовищным, сама мысль о звонке – непереносимой, но я решился.

Тогда я понял, что мужественные поступки совершать труднее, чем постыдные, но зато они делают тебя сильнее… Однажды я поехал в лагерь пионерского актива, потому что был влюблен в пионервожатую. До этого я был в лагере только один раз, но сбежал. Здесь меня назначили знаменосцем. Мне очень нравились белые перчатки, красная лента через плечо и пилотка, но выяснилось, что в конце церемонии передачи знамени его надо будет целовать. Это показалось мне немного противоестественным, тем более, сказать честно, к тому моменту я еще ни разу не целовался. В общем назначение не состоялось. Кроме того, я не вел общественную жизнь, мне не нравилась игра «свечка», и я так и не научился играть на барабане. Ничего дурного я не делал, но активисты меня возненавидели. Пришлось снова уехать.

Тогда я понял, что даже если ты хороший человек, это не значит, что все тебя будут любить… Однажды мы с друзьями сидели после уроков в школьной раздевалке. Мимо проходила учительница младших классов, которая решила, что мы лазили по карманам. Началось разбирательство. О случае воровства объявили на родительском собрании. Оправдываться было невозможно, даже родители засомневались. До этого мне приходилось врать, но, как правило, неудачно. Поэтому сила и авторитет правды были для меня несокрушимы. Но тогда я понял, что даже если ты прав, то это вовсе не значит, что тебе будут верить. Оказалось, что за правду надо бороться… Однажды по программе культурного обмена мы с классом поехали в Венгрию. Заграница потрясла всех. В доме у моего венгра был винный погреб, на обед они ели суп из черешни.

Наши сверстники катали девушек на собственных мотоциклах, пили вино и гуляли по ночам.

Между нами состоялся товарищеский футбольный матч. Девушки, понятно, были болельщиками. Одним словом, вам не видать таких сражений! Бородино померкло перед этой битвой. Нужно было обязательно победить. И мы победили.

Тогда я понял кое-что о патриотизме… В юные годы многое значат физическая сила и чувство справедливости. Поэтому в школе я часто дрался. В шестнадцать лет я сломал нос своему однокласснику. В принципе, как объяснил следователь, это считалось тяжким телесным повреждением. Но после допроса он пообещал не заводить дело, а предложил сообщать ему о случаях воровства и распространения порнографии в школе и оставил телефон. Бумажку пришлось выкинуть в коридоре, поскольку потерпевший подслушивал у дверей.

Тогда я понял, что достоинство должно быть всегда сильнее страха… Первое расставание с любимой легким не бывает. Я также непросто переживал этот момент до тех пор, пока не сел за стол и не написал проникновенный лирический рассказ про офицера-подводника. Когда в четыре утра на бумаге была поставлена точка, я был здоров и лег спать.

Тогда я понял, что искусство – великая сила… И последнее. Еще в детстве меня поразила разница между мужчиной и женщиной. Это потрясение не прошло до сих пор.

ПРИЛОЖЕНИЯ ФИЛЬМОГРАФИЯ Режиссер: 2001 Сестры Сценарист:

Сестры (при участии Сергея Бодрова-ст. и Гульшад Омаровой) Связной Морфий Актер:

1989 СЭР 1992 Белый король, красная королева 1996 Кавказский пленник 1997 Брат 1998 Стрингер 1999 Восток-Запад 2000 Брат- 2001 Давай сделаем это по-быстрому 2001 Сестры 2002 Война 2002 Медвежий поцелуй 2002 Связной БИБЛИОГРАФИЯ 1. Павлихина В. Чеченская элегия // Сегодня. 1996. 3 апреля. (О фильме «Кавказский пленник», в том числе о Сергее Бодрове.) 2. Плахов А. Пленник горы и заложник успеха // ИК. 1996. № 6. (О фильме «Кавказский пленник», в том числе о Сергее Бодрове.) 3. Богопольская Е. Интервью с Сергеем Бодровым // Русская мысль. 1996. №4128.

4. Смирнов И. Меньшиков и Бодров-младший в плену у Гиллера// ЭиС. 1996.12- сентября.

5. Позняк Т. Сергей Бодров: новый «Взгляд»//Невское время. 1996. 21 декабря.

6. Косульников А. Просто Бодров (младший) // Домовой. 1997. № 2.

7. Ванденко А. Младший – не значит худший. Интервью с Сергеем Бодровым//Premiere.

1997. №3.

8. Алексеев И. Брат. Интервью с Сергеем Бодровым // Матадор. 1997. № 4.

9. Васильева Ж. Не валяйте дурака, дуралеи! // Литературная газета. 1997.18 июня. (О фильме «Брат», в том числе о Сергее Бодрове.) 10. Колодижнер А. После премьеры // Экран и сцена. 1997.26 июня-3 июля. (О фильме «Брат», в том числе о Сергее Бодрове.) 11. Лаврентьев С. Чем не новый Цибульский?//Культура. 1997.17 июля. (О фильме «Брат», в том числе о Сергее Бодрове.) 12. Гладильщиков Ю. Сюжет для небольшого убийства//Итоги. 1997. № 23. (О фильме «Брат», в том числе о Сергее Бодрове.) 13. Белова В. Брат в натуре. Интервью с Сергеем Бодровым // Кинопарк. 1997. №7.

14. Матизен В. Скромное очарование убийцы // Сеанс. 1997. № 16. (О фильме «Брат», в том числе о Сергее Бодрове.) 15. Боссарт А. Сон на поражение // Сеанс. 1997. № 16. (О фильме «Брат», в том числе о Сергее Бодрове.) 16. Дроздова М. Киллер как знак общественных гарантий//Сеанс. 1997. № 16. (О фильме «Брат», в том числе о Сергее Бодрове.) Страбыкин А. Брат брату – брат // Экран и сцена. 1997.

№ 25. (О фильме «Брат», в том числе о Сергее Бодрове.) 17. Кантемирова 3. Молодые годы Бодрова-сына//Кинопарк. 1997. №5.

18. Дондурей Д. «Не брат я тебе, гнида…» // Искусство кино. 1998. № 2. (О фильме «Брат», в том числе о Сергее Бодрове.) 19. Манцов И. Строгий юноша // Искусство кино. 1998. № 2. (О фильме «Брат», в том числе о Сергее Бодрове.) 20. Марголит Е. Плач по пионеру, или немецкое слово «Яблокитай» // Искусство кино.

Pages:     | 1 | 2 || 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.