WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |

«Сергей Бодров Связной «Бодров С. Связной»: Сеанс, Амфора; ...»

-- [ Страница 2 ] --

– Да, искал… Не ожидал здесь увидеть… – А я пришел постановку посмотреть, театр… – Театром интересуетесь?

– Понемногу всем интересуюсь. Мне учительница одна с Махачкалы рассказывала, что хорошие постановки делаешь.

Армен смущенно кивнул.

В МАШИНЕ – А зачем искал ты меня?

– Я про тебя тоже слышал, конечно… А вообще, мне человека найти нужно.

– Что за человек?

– Девушка одна. Она в тюрьме сидела, на зоне в Ростове, год назад. А потом пропала.

– Совсем?

– Совсем. Из внутреннего изолятора. Никто не знает как.

Армен достал фотокарточку и протянул Ильясу.

– И эту девушку тебе найти надо?

– Как воздух. Я ее каждый день ищу. Только следов нету.

Почувствовав некоторое сомнение собеседника, Армен добавил:

– Скажешь, чем расплатиться, – все сделаю. Рабом стану.

Ильяс помолчал.

– А зачем тебе девушка эта? – поинтересовался он.

– Жениться на ней хочу, – мрачно ответил Армен.

– Попробовать можно, Армен. Закину… А я тут одну постановку хочу замутить, но, знаешь, культурный человек нужен. Режиссер, типа тебя. Постановщик.

Пожилая веселая зэчка рассказывала историю непутевого мужа.

– Он из рейса возвращался – король. Бабла у него море было. Один раз привез сапоги югославские в коробке. А коробки две. Я сапоги меряю и спрашиваю: «А эти кому?» На вторую коробку. Он ржет, коробку открывает, а она полная денег! Из пивной шел, тропинку выкладывал четвертаками – а пивная была за квартал… Армен улыбается, кивает, меняет кассету в камере.

Худенькая блондинка.

– А сын ничего не знает, сказали – уехала мама, вместе с бабушкой. Ему четырнадцать лет.

Следующая – фатальная женщина.

– Я знала и режиссеров, и артистов. И многих других. Ваша как фамилия?

– Мартиросян… – Вы какие кинофильмы снимали?

– Этот первый будет… Дебют. А вы эту девушку не знаете?

ЧАСТНЫЙ ДОМ. НОЧЬ На большом столе стоят чашки, кофейник, пепельница. Ильяс и Армен сидят друг напротив друга, курят. Перед Арменом куча исписанной бумаги, какие-то рисунки.

– Он в Бога не верит? – задает Армен странный вопрос.

– Он в бабло только верит.

Армен продолжает что-то задумчиво чертить.

– В колдовство, сглаз, порчу не верит он?

– Не знаю, брат.

– Что он любит?

– Кошек! Кошкодер – ему погоняло дано… – Кошек… А что он не любит больше всего?

– Русских он не любит. Генерала как зовут, памятник во Владике есть?

– Ермолов.

– Генерал Ермолов этот его прапра… короче, дедушку его деда повесил. Очень у них в роду это запомнилось.

Армен затягивается, думает.

– Боится чего-нибудь?

– Конечно, боится, наверное… Это только у меня страха нет, – улыбается Ильяс.

МОСКВА. УТРО Большая оранжевая мусоросборочная машина остановилась у контейнеров в квадратном дворе семнадцатиэтажек. Леша спрыгнул, выдернул пульт, зад зашевелился. Отмеренным рывком он толкнул контейнер к захватам, нажал кнопку, и железный ящик опрокинуло в мусоросборщик. Кое-что высыпалось мимо, Леха подтолкнул следующий, свистнул в сторону четырех собак, бесстрастно ожидающих окончания процедуры, и кинул им пакет из-под сиденья. Они скромно приблизились, подхватили приготовленную колбасу и ушли, не задерживаясь. Пока содержимое контейнера утрамбовывалось, он набрал номер на мобильном и подвез последний ящик, что было видно по маленькому телевизору в кабине. А камера, соответственно, стояла на верхней раме кузова.

– «Большой и малый джихад», – прочитал он в трубку название зеленой брошюры, выпавшей из контейнера. – «Путь воинов Аллаха». Восьмой микрорайон, улица Академика Варги, одиннадцать, корпус три или девять, корпус один.

Прессовочный механизм загрохотал.

– Чего? – не расслышал Леха. – Да нет, здесь татары, наверное, живут… Ну, кости бараньи… Так свежие! Праздник татарский как называется? Ну вот, байрам… Вот вчера и был этот уйрам-байрам, телевизор смотришь?

Захваты сомкнулись в третий раз и вознесли в воздух контейнер.

– Казань, 1999, типография имени Фотиевой, заказ 237.

Леха нажал отбой, подобрал, что просыпалось, и закинул в кузов вместе с брошюрами.

Собаки деловито и без ссор заглотали колбасу между гаражами и двинулись дальше дружной четверкой.

Замелькал грязный асфальт под лапами, пакеты, мусор, следы протекторов… ОКРАИНА СТАВРОПОЛЯ. УТРО На задний двор теплоэлектростанции, где стоит знакомый «мерседес», въезжают еще две машины. Минуту они просто стоят, потом открываются двери и выходят люди. Из «мерседеса» выходит Ильяс, навстречу ему – человек из прибывших, очевидно – главный. Они здороваются, начинают разговаривать.

Некоторое время спустя Армен, который сидит на переднем сиденье, видит, как Ильяс удрученно качает головой и подает печальный знак. Из «мерседеса» выводят седого бледного человека в мятом костюме. На шее намотана веревка. Он покорно следует за своим провожатым, как на поводке, даже не пытаясь дернуться.

Главный из прибывших и его бойцы, онемев, смотрят на двоих людей, идущих к железной опоре высоковольтной линии.

– Что за человек, Ильяс? Я первый раз его вижу… – Кто-то должен отвечать за это, Арик. Некому отвечать больше… В седом человеке мы узнаем актера Владимирцева. Ему на голову провожатый надевает желтый целлофановый пакет с нелепым рисунком мультипликационного кота, веревку перекидывает через балку.

– Первый раз его вижу, этого фраера, совестью клянусь. Сам из него душу выну, если он тебя обокрасть хотел, – быстро говорит Арик, не отрывая взгляда от вышки. – Давай вместе сейчас его спросим… – Я спросил уже, Арик. Он на тебя брешет, – глядя ему в глаза, произносит Ильяс. – Стариков казнить приходится, но правду узнать надо… Арик, не отрывая взгляда, смотрит на место казни. Ильяс тоже оборачивается.

– Может, сейчас захочет правду сказать, – задумчиво говорит он.

Его товарищ под вышкой ждет, что-то спрашивает старика, но тот лишь отчаянно мотает головой. Тогда человек проверяет прочность узла и легонько толкает Владимирцева в спину.

Сорвавшись с бетонного блока, тот начинает сучить ногами, пытается оседлать опору, так что палачу приходится держать его за колени, пока жертва не затихает. Видимо, по брюкам течет, и он вытирает руки о траву. Тело с неестественно вывернутой головой тихо покачивается, и только улыбается с пакета глупая рожа кота.

Армен видит на лице Арика почти неприкрытый ужас. Он опускает глаза.

Ильяс садится в машину, его товарищ, подумав, обрезает веревку, вместе с другим бойцом они волокут тело к «мерседесу» и закидывают в багажник. Машина уезжает.

Опять осужденные сменялись перед камерой. Постарше, помоложе, красивые и не очень.

Рассказывали про себя… – Калитина Оксана… Я совсем не жалею… Совсем. Пусть Бог меня накажет, но эту падлу я бы еще раз встретила и еще раз убила… – Лазовая Лариса… Другая пела:

– Я росла и расцветала до семнадцати годов, а с семнадцати годов… Еще какая-то девчонка… – Я за топором пошла, к Салохиным, к тете Вале. Говорю: дайте топор, у нас сломался, мясо разрубить надо. Ну, принесла топор. Уже этим топором Витя тело разрубил, в пакеты все сложили и утром на автобусе уехали. Ну, а тетя Валя и сообщила потом, если бы топор не сломался, может, и не было бы ничего. А Витя на воле, в Хабаровске где-то. Ну, а артисткой я бы могла быть, наверное. А раздеваться не надо будет?

ЧАСТНЫЙ ДОМ. ДЕНЬ Армен, улыбаясь, курит в кресле. Ильяс, радостный и возбужденный, показывает ему фотографии.

Молодые борцы-вольники на ковре, мальчишки с тренером в секции, соревнования… – Смотри, это в Ростове, всесоюзная спартакиада… Это чех, хороший парнишка, с Грозного, мастер спорта международного класса, слушай… На третьей минуте я его выкинул… Ильяс оглядывается и вдруг легко делает сальто назад.

– Ты шахматист, наверное? – серьезно спрашивает он Армена. – А то я тебе все про борьбу да про борцов… – Нет, – смеется Армен. – Я фехтованием занимался, в детстве.

– Слушай, сломали мы его! Все бросил здесь, уехал… – радостно улыбаясь, вдруг говорит Ильяс. – Я у него страх в глазах увидел! Нет в нем силы больше, – кричал, сердце ему вырежу, а сам уехал… Хитрый, змей, был, но сломал ты его!

– Ты хорошо разводил… А если бы он к вышке пошел?

– Э-э, – махнул Ильяс, – дернули бы быстро… Постучав, из-за двери показывается несколько смущенный, но разгоряченный актер Владимирцев с желтым пакетом и пиджаком в руках. Под рубашкой видна альпинистская обвязка.

– Я прошу прощения… Ребята костюм хотят выбросить, а он новый совершенно… – Не могу уговорить его, – кричит из коридора «вешатель», – зачем такой костюм… – Да его только почистить, замечательный костюм, пиджак вообще чистый, зачем же выбрасывать… – Александр Михайлович, – вмешивается в спор Армен, – да возьмите, конечно… – Александр Михайлович, дорогой, давайте купим новый вам, бежевый, или какой хотите, – кричит Ильяс.

– Да жалко, ей-богу, новый костюм, от пыли отряхнуть только, брюки уже высохли… Общими усилиями Владимирцева успокаивают и выпроваживают. Ильяс возвращается в комнату, подходит к двери на террасу, с которой открывается вид на мягкий южнорусский пейзаж.

– Арменчик, дорогой, ты красивую постановку сегодня сделал… Армен кивает, улыбается.

– Теперь уезжать надо. В Москву.

– Зачем?

– Должок один есть у меня, кровный… Да и вообще, веселее в Москве. А у тебя здесь дела?

– У меня одно дело, Ильяс. Девушку эту найти.

– В Москве и будем искать.

– Узнал про нее что-то? – напряженно спросил Армен.

– Разное говорили… – ответил Ильяс. – И что по воздуху улетела, и что научилась все замки открывать… Может, брехня, не знаю… Но по-любому, искать ее теперь на воле надо.

ШЕРЕМЕТЬЕВО- …«Мерседес» подруливал ко входу. Ильяс был за рулем, Катя рядом.

– Ну все, пойду я.

– Погоди, подойдет он… – кивнул Ильяс в сторону стоянки. – Там на приеме человек будет, Арик зовут. Пацан он душноватый… так ты скажи, что моя невеста… – Я, вообще, сегодня судьбу свою не ждала встретить.

– Э, судьбу каждый день ждать надо, – серьезно сказал Ильяс.

– Мне с утра цыганка то же сказала, – ответила Катя.

Гангстер был уже совсем близко.

– Удачи тебе, сестренка, – сказал Ильяс. – Может, встретимся скоро.

– Если сучка не попадется, – ответила Катя. – Судьба и обмануть может.

– Если что, я за тебя отвечу.

Перед камерой – воровка в росписи. Другая предлагает любовь за сигареты. Третья – плачет. Четвертая – плюет в объектив. Пятая – показывает стриптиз. Шестая – сумасшедшая.

А седьмая была особенная. Она молчала.

– Я буду делать что-то. Про условно-досрочное хлопотать… Вытащить тебя отсюда надо, – говорил Армен, расхаживая по комнате.

– Не надо. Замков-то нет.

– А чего же ты здесь сидишь тогда?

– Годик отсижу, потом улечу, – засмеялась Катя. – А ты помочь чем-то хочешь?

– Хочу.

– Ты адвокат?

– Нет, режиссер… Ну, это неважно.

– И чем же ты помочь хочешь?

– Может, расписаться нам… – В смысле? Замуж за тебя выйти?

– Ну, да… – А если меня жених ждет?

– Пойми, я хлопотать за тебя смогу… Вытащу я тебя отсюда… – Ты сделай предложение, а я подумаю. Вдруг – судьба.

– Выходи за меня замуж.

МОСКВА. ДЕНЬ В мониторе, установленном в кабине Лешиного «КамАЗа», было видно его самого, пару бродячих псов, мусорные контейнеры.

Леша повозился с собаками, потом принялся за контейнеры. Один открыл, покопался внутри. На черном пластике разобрал и быстро разложил характерно разорванную сигаретную пачку, несколько смятых окурков с картонными мундштуками, позвонил по мобильному.

– Ломоносовский, дом пять. План курят, подловить можно.

С трубкой у плеча, Леша еще покопался в пакете, кинул собакам что-то съедобное.

– Опять фантики… – он вытащил несколько бумажек, в которые обычно заклеивают пачки денег, потом еще какой-то клочок.

Мимо проскакали трое чумазых беспризорников с пакетами и бутылками, заглянув по ходу в Лешины контейнеры на предмет чего-нибудь полезного.

– Тест на беременность, – продолжал Леша, – результат положительный, две полосочки – положительный, значит? Ну, вот… Смотрим женскую консультацию, подтверждаем квартиру.

Двое пацанов ускакали дальше, а третий задержался. Он сидел в сторонке на корточках, курил, вокруг него суетились голуби. Был он худющий и смуглый, лет десяти, с раскосыми монгольскими глазами.

Они долго смотрели друг на друга, потом Леша, не отрывая взгляда, подошел поближе.

– Как ты здесь? – вдруг спросил он, присел рядом и даже потрогал мальчика за руку.

Мальчик все так же смотрел снизу вверх.

– Будет что? – осторожно спросил Леха, но тут же слегка смутился и кивнул: – Ну да… Помолчали еще.

Наконец мальчик улыбнулся и вынул из-за пазухи шерстяной носок, перетянутый нитками. Леша нитки развязал, и на ладонь ему выкатились четыре рябых голубиных яйца.

Он долго их разглядывал, а потом с чувством сказал:

– Спасибо, браток.

Мальчик встал и ушел, не прощаясь.

– Змей воздушный – за мной!

МОСКВА. ГОСТИНИЦА «РОССИЯ» Армен расхаживал по большому гостиничному номеру, Ильяс брился в ванной, собирался куда-то.

– У меня встреча будет, – сказал Ильяс, надевая пиджак. – Пойти мне одному надо. Завтра девчонку искать будем, – он положил в сейф документы, пистолет и захлопнул дверцу.

– Скажи где, я сейчас начну, – отозвался Армен.

– Не найдешь, вместе лучше… Сам ее увидеть хочу.

– Здесь тебя ждать?

– Погуляй сходи, Кремль посмотри, Алмазный фонд… Позвоню тебе.

Армен неподвижно лежал на кровати с сигаретой, перед ним в окне открывался вид на Спасскую башню и Васильевский спуск. Было раннее утро. Телефон лежал у него на груди.

ЗОНА …Армен ходил взад и вперед по комнате свиданий.

– …Я видел сон один… Про ангела… То есть нет, это правда ангел был… Они помолчали.

– Но, главное, тебя я видел.

– Может, обознался?

– Нет. Всю жизнь я тебя ищу… Веришь?

Катя пожала плечами.

– Верю… Мне тоже цыганка нагадала всю жизнь счастья ждать.

– Я во всех зонах, тюрьмах был, в больницах даже… – Да я сижу-то без году неделя… – Вот видишь… А я знал, где тебя искать надо… Катя посерьезнела.

– Знаешь… Если правда судьба, то еще встретимся… Не здесь.

– Правда… Я, Катя, жить без тебя не смогу уже.

Катя внимательно посмотрела на него.

– Я подумаю, только подождать все равно надо… Может, меня тоже ангел какой навестит… – Ты подумай, я через неделю приеду.

КВАРТИРА. УТРО Ильяс очнулся в незнакомой комнате. Руки были в наручниках, в вене капельница.

Пиджак валялся рядом, в ногах. Он выгнулся, чтобы нащупать ногой телефон, это удалось не сразу, но потом трубка все же выскользнула из кармана, и он в несколько мучительных приемов придвинул ее к себе. Носом и подбородком стал набирать номер.

Звонок раздался неожиданно.

– Да… Где ты? – вскочил Армен.

– Попал в блудняк, слушай… Подстрелили меня.

– Где ты, Ильяс?

– На хате какой-то… В браслетах. Пулю словил, слушай… – Где ты, можешь сказать? Окно есть?

– Посмотрю в окно… Ильяс приподнялся, отчего его передернуло и на губах появилась кровь. За мутным стеклом с занавеской был виден кусок двора с детской площадкой и шпиль университета за кирпичными домами.

– Университет видно, – прохрипел Ильяс, упав лицом на трубку.

– Посмотри, еще что! Улица или номер дома… Ильяс полежал еще немного, набираясь сил, потом поднялся снова. Второй раз было трудней, и ничего нового он не увидел. Он опять упал и, чуть отдышавшись, сказал:

– Нет, не вижу, Армен… Детская площадка есть… Подожди, мутит, слушай… – Смотри еще! Машины есть во дворе? Номер машины какой-нибудь… – Сейчас, – выдавил Ильяс, но лежал еще какое-то время лицом на трубке. Потом все же сделал отчаянное усилие и приподнялся в третий раз. Он вытянулся насколько можно, до дрожи головы, но недостаточно высоко: подоконник закрывал нижнюю часть двора, номера машин вдалеке разглядеть было невозможно.

Ильяс уперся ногой в пол, а руками взялся за раму кровати, наручники мешали, от напряжения кровь пошла вверх по капельнице. Передние ножки кровати все же оторвались от пола, но единственное, что он смог увидеть, была оранжевая мусоросборочная машина, въезжающая во двор.

Кровать с грохотом опустилась, и, стараясь не потерять сознания, Ильяс сказал:

– Не вижу… Мусорка въехала, М 511 МО… Оранжевая… – и снова уткнулся на трубку.

В этот момент открылась дверь, Ильяс поднял глаза и сказал:

– Маме позвонил, чтобы не волновалась.

Короткий удар уложил его обратно, человек забрал телефон, пиджак и вышел.

МОСКВА. ДВОР. УТРО Двор был сталинского дома, а так – те же ракушки, и машин побольше. Из-за них добираться до помойки всегда было очень непросто, но огромный мусоросборщик ювелирно их миновал. Возле помойки опять сидели собаки, на этот раз две. Леша тоже дал им колбаски, потрепал по голове. Потом откинул крышку одного контейнера, запустил туда руку в перчатке.

Немного порывшись, он извлек пластиковый мешок, аккуратно развязал его и, воткнув в ухо телефонный наушник, набрал номер.

В пакете были кровавая марля, ампулы, упаковки из-под лекарств.

– Серафимовича, два. Бинты, антибиотики, дренажные тампоны, кардиостимуляторы.

Огнестрелка серьезная. День, наверное, третий. Значит, привезли вчера.

Леша аккуратно завязал пакет, сунул его в пластиковый мешок побольше, спрятал в кабину.

«КамАЗ» стал пробираться дальше, пока не уперся в большой «мерседес», который небрежно занял полдороги. За тонированными стеклами было не разглядеть, на месте ли водитель, мусоросборщик мигнул фарами, подождал, потом сдал чуть назад и, забравшись левыми колесами на бордюр, начал продвигаться вперед. Кузов накренился, железная балка захвата угрожающе нависла над полированной черной крышей «мерседеса» и, оказавшись в паре сантиметров от нее, медленно поползла вперед. Стекло «мерседеса» опустилось, – водитель все-таки там был, а теперь, видимо, проснулся и неподвижно следил за маневром.

Когда выхлопная труба оказалась напротив него, мусоросборщик выпустил струю вонючего дизельного дыма, спрыгнул с бордюра, а ржавая балка, просвистев вдоль лобового стекла, почти обрушилась на капот, не достав какого-нибудь сантиметра, но обильно обсыпав его комьями грязи и налипшим мусором. Водила вылез, осмотрел всю свою машину и долго глядел вслед мусорке.

Армен быстро пересек двор, сел в «мерседес», машина тронулась.

В соседнем дворе мусоросборщик опять остановился, перегородив им дорогу.

Парень в комбинезоне начал не спеша опрокидывать контейнеры.

Армен молча за ним наблюдал, пока резкий гудок не вывел его из задумчивости.

– Гудеть не надо никогда, – сказал он нервному водиле.

– Извините.

Последний ящик был опорожнен и откачен в сторону. Парень стал забираться в кабину, – но только их «мерседес» тронулся, как злосчастный контейнер, словно повинуясь неведомой силе, а на самом деле просто оставленный на откосе, покатился вдруг обратно на середину дороги. Водила дернулся, опять случайно нажал на гудок и, пробормотав «извините», в ярости выскочил, чтобы самостоятельно убрать препятствие. Армена это маленькое происшествие как-то заинтересовало, и когда в следующем проходном дворе мусорка опять встала перед ними возле помойки, он уже с любопытством стал наблюдать за продолжением.

Водила, бросив на пассажира косой взгляд, выскочил пробкой из машины, подлетел к кабине «КамАЗа». Парень в комбинезоне вылез, спокойно обошел его и направился к своим контейнерам. И только когда водила схватил его за плечо, мусорщик коротким ударом сломал ему челюсть.

Армен вышел, глянул в то место, где рухнул водила, взял из машины пальто и внимательно посмотрел на мусорщика.

– Нагрубил малость, – хмуро сказал Леша. – Водитель ваш.

– Мне с вами поговорить бы надо, – задумчиво сказал Армен. – Мне, наверное, ваша помощь нужна.

СЛУЖЕБНАЯ КВАРТИРА. ВЕЧЕР Мелькали грязный асфальт под лапами, пакеты, мусор, следы протекторов… Потом нажали на цифровую перемотку, замелькали в «стопе» гаражи, подъезды, другие собаки рядом с объективом камеры.

Пару раз перемотку останавливали, и в режиме «плей» с нижнего ракурса были видны то бамперы и номерные знаки машин на стоянке, то бомж на трубах, который метнул в камеру железной арматуриной, отчего камера дернулась, то ночные планы двора, где двое пацанов пытались вскрыть дверь у «нивы»… – И давно у вас эти собачки работают? – спросил восхищенно Армен.

– Вот этот день должен быть, двадцать пятое… Это был не день, а вечер или утро. Камера двигалась сначала рядом с машиной, потом обогнала ее и, ослепленная фарами, шарахнулась на тротуар. А когда машина остановилась, открылась дверь, вышли, оглядываясь, люди, камера осторожно подтрусила поближе. Двое осторожно стали вытаскивать кого-то с заднего сиденья. У одного ухо и пол-лица были заклеены ватой и пластырем, пальто было в крови. У Ильяса, белого как снег, которого они наконец вытащили, пальто, пиджак и рубашка были распахнуты, а на груди хлопал в такт дыханию полиэтиленовый пакет. Его схватили под локти и потащили к подъезду. Улыбаясь через силу, он что-то сказал заклеенному, тот ударил его несколько раз, второй вмешался, и они снова потащили его прямо на камеру. Заклеенный что-то рявкнул, брыкнул ногой, камера ушла за машину, и Леша запись остановил.

– Он?

– Он… – сказал потрясенный Армен. – Ты мент, что ли?

– Мусорщик, – ответил Леша.

– Короче, я должник твой, Леша, кто бы ты ни был.

Армен встал, надел пиджак. Сидели они, видимо, давно, в странном помещении с аппаратурой, вольером, где дремали пара симпатичных стаффордширов и ошпаренная дворняга, со стойкой для снайперской винтовки и стеклянной камерой, где лежали на вате голубиные яйца.

– Ты мне не должник. Только за собачек этих ты теперь тоже отвечаешь. Потому что знать про них никому не надо, – сухо сказал Леша. – Потом, ты мне тоже помог, потому что информация, что в квартире этой находится твой товарищ, а не кто-нибудь другой, – информация довольно дорогая.

– Это для меня она дорогая, Леша. Потому что я сейчас еду эту квартиру брать.

Армен вытащил из кармана пальто обойму и ствол.

– Это сюда вставляется?

– Обычно сюда… – Предохранитель?

– Ага… Квартиру эту, Армен, ты брать не будешь. Потому что квартира эта находится в разработке. И потом, там тебя завалят.

– Знаешь, брат… Я скорее тебе сейчас коленку прострелю, чем ты меня остановишь.

Подъезд какой?

– Первый, – ответил Леша.

Армен взял пальто, двинулся к двери.

– Квартира двадцать шесть, – добавил Леша, отвернувшись к экрану. – С кем пойдешь-то?

– Найду пару земляков… – Фамилии только напишите. И бумажки в карман.

Леша снова включил запись.

МЕТРО Армен ехал в полупустом вагоне метро. На большой светлой станции, когда почти все вышли, Армен тихо переложил пистолет в карман пальто, потом снова кто-то вошел, но дальше он ехал уже спокойно, прикрыл глаза и, кажется, задремал.

ЗОНА Армен стоял в предбаннике комнаты свиданий и через решетку двери молча смотрел на майора.

– Куда исчезла? – наконец выдавил он. Майор тоже долго молчал.

– Следствие началось… Тебя тоже спросят, наверное.

– Я же был неделю назад… Мы встретиться договорились… – Где? – спросил майор.

– Здесь… – Передумала, значит, – вздохнул майор, оглядев помещение.

Армен, глядя перед собой, миновал вахту и пошел к автобусной остановке. Сторожевые вышки и корпуса остались за спиной, но он не оборачивался.

Около хлебного фургона сидел на корточках и курил мальчишка с раскосыми глазами.

ДВОР. HAT.

Была ночь. Армен немного повозился с домофоном и вошел в подъезд сталинского дома на улице Серафимовича.

ПОДЪЕЗД. ИНТ.

Решетчатый лифт поднял его на седьмой этаж, он вышел, спустился на полпролета.

За прутьями перил внизу виднелась массивная железная дверь с табличкой «26» и смотровым глазком.

Этажом выше лязгнул замок, дверь открылась, Армен выглянул – вышел какой-то парень с мусорными пакетами. Пришлось тихо спуститься прямо через освещенную площадку еще ниже – мусоропровод был как раз между этажами. Было видно, как сосед открыл его, кинул один пакет, второй не влезал, он бросил его на полу рядом и захлопнул ящик ногой.

Армен переждал, пока замок наверху закроется, снял пистолет с предохранителя, приблизился к двери, послушал, даже принюхался к щели. Потом быстро поднялся наверх и вернулся с охапкой ковриков для обуви. Положил их под дверь, подумав, положил еще три соседних и, чиркнув зажигалкой, поджег. Быстро пошел едкий резиновый дым, в квартирах зашевелились.

Армен, стараясь не кашлять, стоял на своей площадке сверху, с оружием наготове.

Сначала открылась другая дверь, выглянула бабка в очках-лупах, заорала что-то про милицию.

Армен давился от дыма, когда ручка двадцать шестой квартиры повернулась.

Он подался вперед, но тут же отпрянул, потому что дверь открылась на цепочке, потом захлопнулась и открылась снова, но Армен остался на месте – из-за клубов дыма выглядывала тетка в ночной рубашке, потом появился ее лысый муж с пластмассовым ведром, плеснул на горящую резину, отчего дыму только прибавилось, и стал орать в глубину квартиры:

– Я твоему Игорьку руки поотрываю! Хулиганье! Я его в колонию сдам! Олигофрены!

– Сами вы олигофрены! – ответил ему пронзительный девичий голос из глубины квартиры. – Сразу Игорек! Нужна ему ваша дверь сраная!

Опять высунулась бабка:

– Я милицию уже вызвала. Вы переселяйтесь тогда, если дочка у вас такая! Каждую ночь наркоманы ходят к ней! Сожгут же всех к чертовой матери!

– Да успокойтесь вы, Василиса Андреевна, не орите! – крикнула мамаша, закашлялась и захлопнула дверь.

Через секунду дверь опять открылась, и лысый со шваброй стал пытаться разметать горящую кучу вниз по лестнице.

– Дверь закрой, дым же! – визжала жена. Лысый, обливаясь слезами и кашляя, боролся с резиной, снова высунулась бабка.

– Тушите, тушите… Не затушите, милиция подъехала уже. Развели наркоманов, сожгут весь дом!

– Да тебя саму сжечь надо, ведьма! – задыхаясь, заорал лысый. – Лида! Ведро!

Он метнулся за ведром, и в этот момент Армен проскользнул вниз.

Со второго этажа он увидел через окно патрульную машину с мигалкой. Пришлось опять подняться на лифте наверх, на седьмой, а на шестом крики все не утихали.

На площадке он огляделся, быстро развязал оставленный соседом мусорный пакет, сунул туда пистолет и не спеша пошел вниз.

Пожар почти ликвидировали, сержант-муниципал с автоматом и его напарник лениво оглядывали место происшествия.

– И сама она наркоманка небось, дочка их!

– Старый, нездоровый человек, вы понимаете, – объяснял про бабку закопченный папаша, стараясь запихнуть в дверь рыжую кошку, которая мешалась под ногами.

– Тебя переживу, не бойся!

Армен поздоровался и хотел пройти мимо.

– Здесь проживаете? – спросил сержант.

– Нет, не здесь, – ответил Армен. – В Ереване.

– Документики предъявим.

Армен достал паспорт.

– Здесь что делаем?

– От девушки возвращаемся.

– Девушка где проживает?

– Слушай, сержант… Зачем вопросы такие? Вдруг девушка – жена твоя окажется.

– Запрещенные предметы есть? – тускло спросил сержант и кивнул напарнику. Тот ощупал Армена, но ничего не нашел. Сержант помолчал, поглядел на него.

– Ты, это, в Ереване по девушкам ходи лучше. По месту жительства.

ДВОР. УТРО Ранним утром мусорка остановилась в обычном месте. Леша вылез и увидел Армена, который подошел к контейнерам с другой стороны, откинул крышку у одного, молча покопался, потом перешел к другому.

– Этот можно уже? – поинтересовался Леша.

Армен ничего не ответил, выудил наконец нужный пакет, разорвал его и вытащил оттуда свой пистолет. Потом подошел к Леше.

– Это ты пошутил про квартиру двадцать шесть?

– А ты про коленку – тоже пошутил?

– Ты, мусорщик, – сказал Армен, – я человека ищу, который мне как воздух нужен. Чтобы ты меня за шутника не держал, я тебе сейчас обе коленки прострелю.

И ствол Армена через карман пальто уперся в Лешину ногу. Леша посмотрел вниз, на ногу.

– Знаешь, Армен, – задумчиво сказал он. – Встречал я парней и пострашней тебя.

Он снова опустил глаза, и Армен увидел, что в его живот тоже упирается ствол, правда с глушителем.

– Один мне тоже коленки прострелить решил. Лешин ствол повернулся на себя, уперся в ногу.

– Сначала эту, потом эту. Раздался хлопок. Потом – второй.

На ткани комбинезона Армен ясно увидел две дырочки.

Какое-то время он завороженно на них смотрел, пока Леша не взял и не приподнял обе штанины. И стало видно, что стоит он на двух тонких титановых палочках, а ног у него нет.

– Но я ему все равно, что не хотел сказать, – не сказал.

Леша расплылся во весь рот и штанины отпустил.

– Короче, есть один пацаненок, поможет он.

ГОСТИНИЦА. ДЕНЬ Большой номер гостиницы «Россия» с видом на Кремль и Москву-реку обследовал черноголовый мальчик. Он постоял у окна, потрогал бутылки на журнальном столике, полистал какие-то газеты. Потом обернулся и уставился на Лешу и Армена своими раскосыми глазами.

Леша вопросительно поднял голову, мальчик застенчиво показал на кровать в спальне.

– Здесь спал он? – тихо спросил Леша.

– Он не спал. Утром приехали, он ушел сразу.

Мальчик отвернул покрывало, уткнулся лицом в подушку, потом поднялся и потрогал свои волосы. Леша подумал и спросил:

– Ему, знаешь, волос нужен хотя бы… А бритва есть?

Армен встал и принес из ванной станок. Мальчик взял его и отвернулся.

Они молча сидели в креслах, ждали.

– Какая квартира все-таки, а?

– Двадцать шестая.

– Нет.

– Двадцать шестая.

– Я был там вчера.

–Ну?

– Нет его там.

– Вот видишь. А пакеты с бинтами оттуда выносят. Армен не поверил.

– Оттуда, точно. Но не простая эта квартира. Там, понимаешь… Заговоренная она как бы.

Ты, может, и не был там вчера. А может, в другом месте был… Но пацаненок поможет, не бойся, – Леша кивнул в сторону спальни.

Через приоткрытую дверь было видно, как мальчик, сидя на корточках, ковыряется с бритвенным станком.

– Как это – заговоренная?

– А так. Как люди заговоренные бывают, что его пулей не возьмешь.

– Ты что, таких встречал людей?

Леша посмотрел на Армена, подумал.

– Я разных встречал… Вроде как пацаны трепались, что сидят там у них экстрасенсы какие-то или колдуны, или, может, еще что… Вот эта квартира и разрабатывается.

– Колдуны?

– Ну, типа того. Ходили уже туда. Не раз. И ничего. Семья обычная… А друган твой живой. Пневмоторакс, третий день. Легкое прострелено. Помощь медицинская ему там оказывается, квалифицированная.

Я кровь с бинтов на анализ сдавал, показатели не критические. Нужен он им зачем-то. Он сам-то не колдун у тебя?

– Да нет… – растерялся Армен. – Он только сердце гадюки съел однажды. Чтобы страха не было.

– И что?

– Нет у него страха, – ответил Армен.

Мальчик достроил на столике большую пирамиду из комков газетной бумаги, а потом взял и поджег ее зажигалкой. Спальня наполнилась дымом. Армен вскочил, но Леша замахал рукой и удержал его. Противно начала пищать пожарная сигнализация, но Леша не шевелился, пока мальчик с измученной улыбкой сам не повернулся к ним.

Армен бросился тушить стол, потом застучали в дверь, и он пошел успокаивать горничных, а Леша с мальчиком взялись за руки. И стали разговаривать.

«Нормально все?» – спросил Леша взглядом. Мальчик кивнул.

Леша спросил еще что-то, мальчик ответил ему, Леша не понял, также, взглядом, переспросил и – понял.

Так они общались с полминуты, а Армен с обгоревшим пледом за ними наблюдал.

– Это вы… разговариваете?

– Ну да, – улыбнулся Леша.

– А как вы… Как ты понимаешь? – оторопел Армен.

– И ты поймешь.

Армен недоверчиво посмотрел на мальчика и взял его за руку. Мальчик смотрел на него.

– Правда живой? – не выдержал Армен, глядя прямо в раскосые глаза.

Мальчик засмеялся и кивнул снова. Леша засмеялся тоже.

Мальчику эффект понравился, он взял опять Лещину руку. Леша игру принял, и Армен через секунду вдруг понял его вопрос, переданный через цепочку.

– Я с ним из Ставрополя приехал, – ответил он вслух, потрясенно улыбаясь. – А вообще я девушку одну ищу. Он мне помочь обещал.

Потом помолчал, посмотрел на Лехины ноги.

– А это уже не твое дело, братан, – дружелюбно ответил тот.

МОСКВА. ДЕНЬ В постоянной пробке на Пушкинской площади между машинами шныряли молдавские попрошайки с босыми детьми, продавцы автомобильных карт и ворованных часов, нищие старухи и распространители флаерсов.

Армен наблюдал через окно кафе за жизнью перекрестка, за мойщиками стекол, пешеходами, ребенком с инвалидной коляской, которую тот катил по проезжей части.

Безногий афганец в ней – был Леша, вез его мальчик с раскосыми глазами. Кто-то давал деньги, кто-то отворачивался, поднимал стекла.

Леша вглядывался в лица, складывал деньги в сумку, смотрел на мальчика, но тот как будто плыл, ничего не замечая.

Потом они ели гамбургеры из «Макдоналдса» и пили пиво на скамейке в сквере.

– Кого мы хоть ищем? – тихо спросил Армен.

– Не знаю. Говорит, здесь надо ждать кого-то, – жуя, Леха кивнул на мальчика, который макал картошку в кетчуп. – Человек какой-то, наверное, здесь проехать должен… Значит, найдем.

– Какой человек?

– А я что, знаю? – удивился Леха. – Сам спроси! Может, вор, может, колдун тоже… Кто хату откроет… Э, хорош пиво дуть, ты че! – Леха отобрал у пацана свою бутылку, тот бесшумно рассмеялся.

– Ты понимаешь, сколько народу здесь каждый день проезжает?

– Еще бы, – Леша бросил в урну обертки от бигмака и вывернул на землю сумку, из которой высыпалась огромная гора железной мелочи. – Но он-то знает, кого ищет.

– Кто он такой вообще, а?

– Так, помогает… Связной.

Мальчик поднялся, и они направились к дороге. Армен попытался ногой задвинуть хотя бы часть железных денег под скамейку и побрел обратно, за ними.

Пока машины стояли на красном, инвалид с ребенком ехали вниз, а когда загорался зеленый, успевали вернуться наверх, к светофору. Так работали все на этом перекрестке. Армен переместился в сквер и наблюдал уже отсюда. Вниз мальчик толкал коляску сам, вверх Леша помогал ему руками.

Леха все смотрел в лица водителей: студенты, бандиты на «БМВ», пенсионеры на «копейках», ученики, служебные «волги», инкассатор, девушка, военный, дядьки и тетки на «девятках», «шестерках», «четверках»… …Вдруг Леша обернулся – мальчика не было. От резкого движения коляска развернулась, поехала назад, он уцепился за чье-то зеркало и успел увидеть, что мальчик уходит. Зеркальце сложилось, отчего Леха, под мат и сигналы, покатился еще дальше и, ударившись в какой-то джип, полетел на асфальт.

Соседние ряды уже тронулись, джип с грозным ревом тоже двинулся, подминая убогую инвалидную коляску и матеря пьяницу.

Спасаясь от колес, Леша крутанулся по мостовой как брейкдансер, броском ухватился за задние кенгурятники джипа и с ловкостью безногой обезьяны, по лесенке, в пару приемов оказался на крыше.

Мальчик, не моргая, стоял у окна красного «Ауди А-4». «Ауди», не обращая внимания на гудки, стояла тоже. Потом мальчик открыл дверь, сел, и машина поехала.

Армен бежал вдоль решетки сквера, наравне с джипом, за люстру которого вцепился Леша, и орал:

– Красная «ауди четверка» москва елена двести Василий елена!

Джип наконец сообразил, что на крыше пассажир, ударил по тормозам, и, конечно, тут же со звоном ему въехали в зад. Леха, правда, сумел удержаться, едва не оторвав фару, но Армен был уже далеко. Поток еще не набрал скорость;

обгоняя его, он пересек Тверскую и увидел «ауди» на светофоре у «Пушкинского». Задыхаясь и придерживая пистолет под полой, он рванул к машине.

Но тут пассажирское стекло опустилось – и мальчик строго посмотрел на Армена. Зажегся зеленый, машины тронулись. Армен так и остался стоять на дороге.

Леша сидел на крыше джипа, снизу на него орали, владелец пытался достать его и сдернуть вниз, и вообще любопытное происшествие привлекло даже нескольких прохожих.

Когда Армен приблизился, Леша крикнул сверху:

– Ну, чего, догнал?

– Догнал… – И чего?

– Ничего. Уехал… Леша успокоился и стал задумчиво ковырять качающуюся фару на люстре. Ошалевший владелец обернулся и попер на Армена.

– Вы чего творите, уроды, бля!..

– Значит, надо так, – подытожил свое Леха. Странная беседа совсем взбесила хозяина джипа, он взял Армена за грудки и тряханул, чтобы на него хоть обратили внимание.

– Поди-ка, браток, – неизвестно к кому обратился сверху Леша.

Хозяин среагировал на голос как на красную тряпку, оставил Армена и полез обратно. Но Леша звал Армена и показывал в другую сторону. На уголке Тверской стояла красная «ауди».

Ждали вроде бы их.

Тут хозяин все-таки вцепился в Лешин камуфляж;

Армен заметил только, как большая серебристая фара рухнула тому на голову, осыпав плечи и спину белым снегом осколков. Тот покачался немного и съехал по лесенке на асфальт.

– Сука, орден Красной Звезды не твоими руками лапать! – отчеканил Леха. – Давай спину, браток… Он слез Армену на закорки, и они, покачиваясь, побежали через дорогу, где стояла красная «ауди».

Леша с Арменом сидели сзади, мальчик впереди. В салоне играла музыка, за окном неслась Тверская. Армен молчал, как и все, потом сказал:

– Ну вот, встретились.

За рулем была девушка, которую он узнал сразу, несмотря на темные очки и красивый маникюр.

– Может, правда судьба, – отозвалась она.

ШЕРЕМЕТЬЕВО- …Собаки с воодушевлением неслись через всю площадь, но, к счастью, человек с чемоданом уже заходил в стеклянные двери. Как раз за его спиной выскочила из «мерседеса» девушка и зашла следом.

Катя старалась не отставать и следила за стюардессой. Та вдруг начала рыться в сумочке;

Катя быстро огляделась, но оказалось, что стюардесса всего лишь полезла за документами.

Они миновали патрульных милиционеров, постояли в очереди и прошли таможню. Около стойки регистрации Катя опять на всякий случай пристроилась за спиной мрачного гангстера.

Стюардесса посмотрела издалека и скрылась за дверью служебного входа.

Дальше был только паспортный контроль.

Здесь народу было немного, стюардессу опять было видно, она болталась уже в свободной зоне.

Катин напарник мрачно забрал у пограничницы свой паспорт, Катя положила в окошко свой.

А когда уже проходила через калитку, случайно наткнулась взглядом на стюардессу, которая отчаянно дергала ремешок и пучила глаза. Напарник был уже метрах в десяти со своим чемоданом, и в этот момент Катя увидела двух пограничников с собаками. Псы | тянули строго к ним. И когда Катя догнала гангстера, собаки были уже прямо под ногами.

– Господи! – громко сказала Катя, споткнувшись о чемодан. – С ног сшибете! – и обошла их, не останавливаясь. Она слышала, как сзади начинается шум, но шла не останавливаясь.

На посадке она была одной из последних, и уже стали пускать в самолет, когда между пассажирами пробежала чья-то маленькая болонка.

Перед Катей оставалось всего человека два, но собачка настойчиво пробиралась в ее сторону, и когда Катя уже протягивала посадочный талон, маленькая тварь уткнулась носом в ее сапоги и залилась визгливым лаем.

Рядом с Катей возник какой-то парень, поднял болонку и, показав удостоверение, сказал:

– Пройдемте со мной, пожалуйста.

– Милая собачка, – ответила Катя. – Девочка?

– Да, – сказал парень. – Танька… А это имеет значение?

– Это я судьбу проверяю, – сказала Катя. – У вас невеста есть?

КВАРТИРА ЛЕШИ. ДЕНЬ В служебной квартире с вольерами и прозрачной стеной сидели за кухонным столиком Катя и мальчик.

Леша кормил в сторонке собак, рядом на лесенке сидел Армен, курил, смотрел на Катю.

Катя налила мальчику супа, который грелся на плите, встала, оглядела окошки с подоконником-столом, и птиц за ними, и стеклянную камеру.

– Голубей любите? – спросила она.

– Ага… – И кто это?

– Узбекские двухчубые. С горного Алтая прислали… – Интересная квартира, – подытожила Катя.

– А вы как раз по этой специальности? – осведомился Леша.

– По этой как раз, – улыбнулась она. – Ну, еще кое-чего умеем.

Леша тоже заулыбался.

– Я ж говорил – пацаненок поможет… – толкнул он Армена. – А вот у нас как раз квартирка одна, на замки закрытая. Ты сам-то, кстати, квартиркой еще интересуешься?

– В смысле?.. Там товарищ мой… – Это я так, спросил просто. Ты же вроде нашел, что искал, – Леша вытер руки и включил монитор.

– А товарищ кто? Режиссер тоже? – поинтересовалась Катя.

– Да нет, друг просто… На экране пошла картинка. Катя какое-то время посмотрела молча.

– Замки-то я вам открою, – сказала Катя. – Нельзя человеку под замком сидеть.

Она вернулась к мальчику и подлила ему еще из кастрюли.

– Ну, и все, значит, – подытожил Леха. – Если войти быстро, когда не ждут, то, может, она и незатворенная, эта хата. А когда стучишь, звонишь – они ждут.

– Может быть… – вполголоса сказал Армен. – Слушай, нельзя мне ее больше терять… Катя вытерла мальчику щеку от кетчупа, подвинула хлеб.

Армен тихо подошел к ней и остановился.

– Я думал, ты совсем пропала… Боялся, не найду тебя больше.

– Так это он меня нашел, – заметила Катя.

– Не просто так он тебя нашел… Мальчик с удовольствием доел суп и, не обращая внимания на остальных, встал и направился к двери, махнув Леше.

Катя почему-то задумалась и сказала:

– Может, правда замки открыть?..

У двери валялась сумка, Леша пошарил в ней и выгреб для мальчика какие были бумажные деньги.

– Дай там еще сколько… – обратился он к Армену.

Тот подошел, достал пачку из кармана, Леша выбрал пятьсот рублей и отдал мальчику. Он улыбнулся, положил ему на руку ладонь и ушел.

– Пусть с ребятами клей нюхают… Армен все смотрел на дверь.

– Я всю жизнь ее ищу, а он… Как он нашел ее?

– Повезло, – ответил Леша и посмотрел в Катину сторону. – Я же сказал тебе – поможет пацаненок… – И часто он так… помогает? Леха задумался и покачал головой.

– Один раз в жизни, я думаю.

КРЫША. УТРО Утром они стояли на крыше многоэтажки между телевизионными антеннами и вентиляционными трубами.

Город лежал как на ладони. Выход на крышу шел прямо из Лешиной квартиры, так что и крыша принадлежала только ему. Кроме нескольких больших горшков с туей и можжевельником на крыше была обустроена и небольшая голубятня. Сюда же вылезли и собачки.

Ар мен смотрел на птиц, Леша с Катей чуть поодаль чертили что-то мелом.

– Ты в розыске по сводке проходишь, знаешь? – тихо спросил Леша.

– Знаю. Только не так просто меня разыскать.

– Непросто… Ну я же нашел… – Это не ты, это мальчик нашел. Для чего только… – Может, правда замки открыть. А может, еще чего… Леша помолчал.

– Ты на ту собачку в аэропорту не обижайся. Померла она давно.

– Да чего обижаться? Милая была собачка.

– Ага. Танька, болонка. Старенькая уже была. Мне тогда за нее капитана дали.

– Поздравляю… А мне семь лет.

– В курсе… А товарищ твой ушел тогда. Катя подняла голову.

– Жалко. Был бы ты майором.

– Да я уже и так майор. А что, не виделись вы с тех пор?

– Тоже посадить его хочешь?

– Да ну… Дело уж закрыли давно… Так спросил… – Нет, не встречались пока. А чего ты его из блудняка вытаскиваешь? Он тебе кто?

– Никто. Ему вон помочь хочу… – кивнул он в сторону Армена. – А потом, я тоже в яме на цепи посидеть успел… – И кто ж тебя вытащил?

– Меня-то? Ангел вытащил. По воздуху.

М. б. здесь отстрел ног???

Подошел Армен.

– Кино было такое – «Пес-призрак, или Путь самурая» Джима Джармуша… – сказал он неизвестно кому. – Он киллер был, и голуби у него тоже письма носили.

Леше сравнение как-то не понравилось.

– У меня эти голуби появились раньше, чем твой Джим Джармуш. И путь самурая тоже… Ты спортом-то каким занимался? – вдруг спросил он.

– Фехтованием… В юношеской сборной выступал, за республику.

– Круто, – отозвался Леша.

В руках у него была какая-то ксерокопия. Армен подошел ближе. В соответствии с планом БТИ, Леша с Катей мелом переносили контуры квартиры на Марии Ульяновой на черный гудрон крыши. В натуральную величину. Стена лифтовой шахты изображала внешнюю стену квартиры, меловые линии – перегородки между тремя комнатами.

– Здесь лифт, – показал Леха, – здесь соседи. Глазок есть?

– Есть, – припомнил Армен.

– Я тихо хожу, Леш, – сказала Катя.

– А у соседей есть?

– Нет, кажется. Здесь, кстати, бабка нервная очень. Все время милицию вызывает… – Это нам не нужно. Мы сами милиция, – задумался Леша.

– Да телефон ей рубануть… – Ну, конечно. Чтобы она в окошко кричать начала. А во дворе, между прочим, с позавчерашнего дня за квартирой работает наружка.

– Правда, что ли?

– Правда не правда, а тебя двадцать шестого числа срисовали до самого дома. Ну, девушку, правда, искать не стали, у которой ты был, – осклабился Леша. – Не было такого задания.

Армен призадумался.

– Плохо.

– Может, и не плохо. Раз уж засветился, идешь прямым ходом. Внаглую, к той же девушке. Ну, можешь с Катей идти, вместе, – типа, на день рождения. А я уж в другой подъезд, через крышу. Главное – тишина, ну а если что – лепим мы квартирный разбой.

Чудовища-стаффордширы, прищурившись, смотрели на солнце.

Долетали обрывки фраз, ребята репетировали рывок на расчерченной площадке, голуби тоже пригрелись и мирно клевали свой корм.

УЛ. СЕРАФИМОВИЧА. ВЕЧЕР Двор просматривался хорошо, хотя начинало темнеть. К первому подъезду подкатило такси, вышел мужчина с девушкой, нарядные, с гладиолусами. Из багажника выгрузили большую коробку, наверное телевизор, упакованный по-подарочному, с лентами. Расплатились, вошли в подъезд.

…Лифт остановился на последнем этаже. Катя вышла, следом Армен выволок коробку.

Они поднялись еще на пролет, – чердачная дверь приоткрылась, выглянул Леша в одежде жэковского сантехника.

– Чего-то долго ехали… – Пробки, – буркнул Армен, вылезая на чердак с тяжеленной коробкой.

Леша ножом обрезал ленты, вскрыл картон. Из коробки, отчаянно виляя обрубками хвостов, вылезли два пса.

– Ну, вызывай такси, – тихо сказал Леха, открывая чемоданчик. – Часов на семь.

Из чемоданчика он достал спортивный костюм, нацепил поводки и стал переодеваться.

– А ты куда? – спросил Армен, набирая номер.

– Пойду посвечусь с собачками. Выходить потом спокойнее… – Машину можно заказать? На девятнадцать часов… Серафимовича, два, подъезд один, квартира двадцать шесть… Из подъезда вышел собачник в очках и шапочке, с двумя стаффордширскими терьерами.

Пошел за дом, на детскую площадку.

На площадке гуляли несколько мам с колясками, взрослые девицы курили на карусели, мальчишки катались на велосипедах. В теньке с пивом сидели беспризорники.

Собачник развернул свой рулон, вынул какие-то рейки. Через полминуты на земле распластался цветастый воздушный змей. Велосипедисты заинтересовались, а раскосый мальчик почему-то заулыбался. Когда конструкция полностью была готова, пацаны подгребли.

Раскосому собачник доверил катушку.

Ветер был хороший, и, ко всеобщему удовольствию, змей без усилий взмыл в небо.

Катя смотрела вверх. Над крышей, над их головами и другими крышами трепетал в небе цветной змей – огромный раскрашенный голубь.

– Ты подумать обещала… Я приехал тогда через неделю, а ты пропала.

– Замки открывать научилась… Армен посмотрел на нее.

– А летать? Ты улететь хотела… – Летают ангелы. Мне рано еще.

Скрипнула чердачная дверь, вернулся Леша с собаками.

– Ну, все, срисовали.

Они посидели какое-то время молча, потом Леша глянул на часы и кивнул Кате. Она поднялась и скрылась за дверью.

– Ствол давай, – попросил Леша.

– А чего так? – хмуро спросил Армен, протягивая пистолет.

– А нечего там стволами махать… Еще собаку подстрелишь мне… – Леша спрятал пистолет и, разодрав картонную коробку, вытащил уложенный по диагонали на дне старинный пехотный палаш. – На вот тебе, мушкетер… Пофехтуешь, если что… Армен удивленно оглядел музейную шпагу, оторвал куски скотча, встал и сделал несколько движений.

– Тяжелая… Из чемоданчика Леша достал какой-то пузырек и выложил для себя увесистые нунчаки.

– Вот… – он аккуратно расправил палки. – А то, знаешь, пуля не всякого берет… Потом отвинтил крышечку с пузырька.

– Дай-ка, – показал он на шпагу. – Святой водичкой брызну, что ли… – и деловито окропил Арменово и свое оружие.

– А если нет там никого? – мрачно спросил Армен. – Если семья обычная?

– Берем бабки, камни, золото. И уходим.

Проходя шестой этаж, Катя посмотрела на дверь склочной соседки, а у самой лестницы остановилась поправить туфельку. Оперлась на железную дверь, подумала о чем-то, глядя в пол, а ее ладонь, накрыв замочную скважину, просто повернулась по часовой стрелке. Она чуть закусила губу, и замок тихонько щелкнул. Катя будто стряхнула что-то с руки, выдохнула и пошла вниз.

Леша толкнул дверь и нырнул внутрь, вслед за собаками. В квартире громко работал телевизор. Армен видел темный коридор, потом собаки без единого звука вильнули влево, рыжей молнией метнулась кошка, Леша скрылся в проеме. Из коридора Армен увидел тетку на кресле, Лиду, он ее узнал. На груди у нее сидел пес и, кажется, держал за горло. Леша как раз снимал с нее собаку, когда рот Лиды искривился, набирая воздух для крика.

– Тихо, – сказал ей Леша, коротко оглянулся на Армена, показывая взглядом в глубь квартиры, и, обернувшись к Лиде, молниеносно щелкнул ей по голове нунчаками. Лида стала оседать, а из соседней комнаты раздался крик. Армен понял, что это его недосмотр, рванул туда, Леша же, поймав Лидину руку с пультом от телевизора, быстро прибавил звук.

В соседней комнате лысый дядька в трусах и майке боролся с собакой, пытаясь оторвать ее от руки и кружась на месте. Второй пес сидел на кровати над молодой девкой, которая отчаянно визжала, мешая псу сосредоточиться и решить, что правильнее – придушить ее или помочь товарищу. Девка была почти голая.

– Тихо, – опять над ухом прозвучал Лешин голос, раздались свист нунчак и звонкий щелчок деревяшкой по черепу. Дядька завалился, пес с кровати спрыгнул, девка завизжала еще громче, и Армену пришлось броситься затыкать ей рот простынями. Пока он вязал ее, Леха с собаками оказался уже в последней комнате с зеркальным шкафом. Она была пустая.

– Пусто, – сказал Леша и вернулся.

Стаффордширы, роняя слюни, кружили вокруг него и не могли успокоиться.

Обезумевшая кошка зажалась на серванте, один пес прыгнул было за ней, но получил от Леши пинка. Армен обескураженно огляделся.

Девка с забитой в рот простыней не спускала с него глаз.

– Деньги, золото, ценности? – обратился к ней Леша.

Из подъезда вышла нарядная девушка, кажется чуть навеселе, огляделась по сторонам, помахала таксисту и направилась к машине.

Плюхнулась назад, сверкнув коленками, потом опять вылезла и, задрав голову, заорала на весь двор:

– Арме-е-ен! Арменчик!

Но проковылял алкаш с сеткой, протрусили собаки мимо помойки, а девушкиного кавалера не было. Она еще посмотрела наверх, потом в сторону наблюдавших и опять уселась в такси.

Армен отрешенно вышел из комнаты, где Леха потрошил сервант, – Лида так и сидела в своем кресле у телевизора, правда уже с головой, обмотанной скотчем;

кухня и последняя комната действительно были пусты. Собаки всё кружили по квартире, а Армен глядел на себя в зеркало в стенном шкафу. В маске из чулка и со шпагой. Собаки тоже остановились и вдруг зарычали на отражение.

Армен почувствовал что-то не то, оглянулся, но тут зеркало дрогнуло и поехало вбок.

Сразу что-то вспыхнуло и захлопало оттуда, взвизгнула и бросилась навстречу огню собака, другой пес закружился на месте, в глаза ударило порохом, Армен отшатнулся.

Из коридора хлопнуло тоже, зеркало осыпалось и открыло проем в шкафу – в соседнюю квартиру. Под вешалками с пиджаками, в пороховом дыму, лежали человек и собака, густо усеянные зеркальными осколками, как шары под потолком дискотеки. Армен выскочил в коридор и увидел в глубине у входной двери еще чье-то тело, над ним Лешу, который медленно оборачивался, и лысого, который буквально летел на него, в совершенно неправдоподобном для своей комплекции прыжке.

От удара ногой Леша прикрыться почти не успел, лысый практически снес его и тут же, как в фильмах про Шаолинь, растопырив пальцы, воткнул ему пару ударов в горло и в голову.

Лысый был серьезный мастер.

Армен увидел, как запрыгал по паркету в сторону кухни Лехин пистолет с глушителем.

Лысый, видимо почувствовав сзади Армена, который растерянно двигался вперед в нелепой фехтовальной стойке, метнулся за пистолетом. Но Леха, цепляясь за него, поволокся следом, как тряпичная кукла.

Армен устремился за ними на кухню, где лысому наконец удалось Леху стряхнуть, тот попытался достать его нунчаками, но лысый с поразительной ловкостью ушел от удара и, одновременно проведя прием «подметание», срубил Лешины ноги. Леша рухнул как подкошенный, кажется приложившись головой о раковину, а лысый, практически не разгибаясь, влепил снизу ногой Армену.

И как тот ни был готов, он отлетел обратно в коридор, споткнувшись о злосчастную кошку. Лысый моментально кошку подхватил и, когда Армен разогнулся, метнул ее прямо ему в лицо.

Леха опять свистнул понизу нунчаками, целя по коленке, но лысый взвился в воздух и сам прыгнул Леше на ногу, в которой, хоть она и была ненастоящая, что-то треснуло.

– Коли его насмерть! – отчаянно прохрипел Леха. – Руби руки!

Лысый растопырил пальцы, готовясь к последнему сокрушительному прыжку, но тут за окном что-то хлопнуло, со звоном ударило в стекло и закрыло его цветным полотнищем. Это был воздушный змей. Лысый судорожно обернулся, а Армен, полуслепой от крови, наконец сделал выпад, и клинок неожиданно вошел лысому прямо в живот. Он и сам не поверил, посмотрел себе на майку, как-то неловко поправил очки и стал оседать на пол. Так же медленно отлипло снаружи полотнище, и ветер подхватил его.

– Все! Убил я его! – вырвалось у Армена.

– Старухина квартира, – прохрипел Леша, подобрал пистолет и, ковыляя, бросился к двери. Армену он махнул на стенной шкаф в комнате, сам, перешагнув тело у входа в прихожей, ринулся на лестницу.

Они встретились в комнате соседней квартиры, похожей на больничную палату. Здесь стояла койка с капельницей, сердечная аппаратура, лекарства. Никого больше в квартире не было. С этой стороны зеркальный шкаф был нормальной дверью. Леша посмотрел на собаку, аккуратно поднял ее, но челюсти намертво сомкнулись на руке застреленного, оторвать было невозможно.

– Борю убили, – констатировал Леша и шагнул дальше, разведя рукой пиджаки. Второй пес лежал в углу, в луже крови. Леша присел, потом взял и понес собаку на кровать. Он положил ее, быстро обмотал наволочкой и стал рыться в лекарствах.

– Нету никого, – произнес Армен и без сил опустился на кровать.

– Иди, девицу спрашивай, – кивнул Леша в сторону той квартиры. – Такси ждет.

Встать Армен не мог, он смотрел, как Леша делает собаке укол, даже подал ему пластырь, не выпуская свое оружие.

– Иди, Армен. Мне собаку к врачу срочно надо.

Пес лежал на подушке и смотрел Леше в глаза.

Армен тяжело поднялся и шагнул к проему.

Напротив него стояла Лида со скотчем на лице и с помповым ружьем в руках. Ноги причем тоже были связаны, поэтому видеть ее здесь было совсем неожиданно. Грохнул выстрел в упор, сзади плеснул стеклом шкаф с лекарствами.

Лида хотела передернуть, но скотч на скуле вдруг лопнул маленькой дырочкой, отчего Лида дернула головой и упала, некрасиво задрав халат.

Леша же, с пистолетом в руке, смотрел на Армена как-то странно.

Он приподнялся и, взяв Армена за плечо, заглянул ему за спину. Там была здоровая дырка в стене и размочаленная панель шкафа.

– Ну вот, – тихо сказал Леша. – А ты не верил, что пуля не всякого берет… Я сначала думал, этот тебя завалил, – Леша кивнул на тело в шкафу. – В тебя пули шли, ровно. А ты, видишь что… Заговоренный… Леха прошел в соседнюю комнату, там на обоях тоже были дырки от пуль, покачал головой, сел рядом с мертвым псом.

– Зря, значит, Боря, спасал… Он все же освободил руку убитого от собачьих зубов, сорвал с вешалки пальто, стал заворачивать пса и наткнулся взглядом на Лидины ноги.

– Что-то тоже рано проснулась, красавица, – сказал он. – Ладно, пошли отсюда, тащи девку.

– Сейчас, – хриплым голосом ответил Армен и пошел в комнату.

Связанная девка непостижимым образом почти выбралась в форточку. Вся она была уже снаружи, только нижняя часть тела оставалась внутри. Армен схватил ее за ноги, подоспел Леша. Девка извивалась и шипела, как змея.

– Держи, сейчас укольчик ей сделаю… Леха рванул обратно и увидел под потолком ванной рыжую кошку, которая точно таким же манером забивалась в неимоверно узкую щель вытяжки.

– Смотри, тоже ведьма небось… Он подставил табуретку и стал выволакивать ее оттуда за хвост.

– Зачем она тебе? – крикнул Армен, с трудом удерживая девку.

– Застрянет же в шахте, орать будет, – ответил Леша и, матерясь, посадил кошку в какую-то кастрюлю на кухне, прихлопнув чугунной крышкой.

Он вернулся со шприцем, вместе они прижали девку к полу и закатили в вену снотворного.

– Давай, накинь на нее что-нибудь… Армен нес завернутого в пальто мертвого Борю, Леха – раненого Арчи. Они выбрались через чердак на крышу, положили Борю в коробку.

Леша тихонько выглянул вниз.

– Видишь, не пришлось вечером с собачками выйти… Иди за ведьмой, заговоренный… Такси ждет.

– Нести ее, что ли?

– Неси смелей, типа пьяная… Песни пой.

– А ты?

– Меня за углом подберете, я через тот подъезд выйду… Армен, покачиваясь, вышел из подъезда, с безжизненной девкой на руках.

Какая-то припозднившаяся старушка опасливо его обошла, народу во дворе почти не было, но дойти до такси Армену казалось невозможным.

Тогда, по Лешиному совету, он затянул скверным голосом:

Я могилу ми-и-илой иска-а-а-ал, Но ее найти не-елегко-о-о… и решительно двинулся к машине.

– Нам товарища подхватить еще надо, из соседнего дома, – за углом тормозните у арки.

Леха положил Арчи назад, к Кате. Вернулся за коробкой, которую поставили в багажник.

Такси тронулось. Водитель посматривал то на спящую девицу, то на перебинтованную собаку. Компания была странная.

– Подрался, что ли, пес ваш? – спросил он.

– Ага, – кивнул Леха.

– У меня тоже собаку ротвейлер во дворе порвал… Я этому соседу сказал: если волкодава твоего еще без намордника увижу, сам вас обоих загрызу… – А кто у вас? – сочувственно спросила Катя.

– Эрдель.

– Вас как зовут, извините?

– Володя… – Володя, – сказала она очень тихим голосом. Потом пристально посмотрела на него и чуть коснулась рукой затылка.

Володя поморщился, как будто у него заболела голова, и уставился на дорогу.

– Можем не пересаживаться, Леш, – уверенно сказала Катя. – Володя ничего не запомнит.

– Как знаешь, – ответил Леша. – Россолимо, шестнадцать, ветеринарка.

– Подрался, что ли, пес ваш? – спросил таксист.

ВЕТЕРИНАРКА. УТРО Леша сидел в приемном отделении клиники. Скулили звери, жалобно щелкал большой белый попутай. Вышел хирург, поставил на стол кусочек свинца, закурил.

– Вот, одну пока вытащили.

ЛЕШИНА КВАРТИРА. УТРО Армен с Катей сидели перед вольером. В тесной клетке стояла на карачках голая девка и тихонько выла.

– А ты, Катя, встречала людей, которые от пули заговоренные? – спросил вдруг он.

– Есть такие люди, – ответила Катя. – Зря вы привезли ее… – Так мы обменять ее можем!

– Никого нельзя под замок сажать… Армен посидел молча.

– Я все спросить хотел… Ты тогда подумать обещала… Катя подняла глаза.

– Слушай, неправильно это как-то… Мы второй раз видимся, друг друга не знаем совсем.

Кто ты, кто я… – Я про тебя все знаю.

– Ну, и какая я?

– Ты – мечтаешь. Цветы любишь, мультфильмы. Мороженое, наверное… – Какое?

– Шоколадное… – Терпеть не могу шоколадное.

– Ты не обманываешь никогда. За рулем поёшь, когда одна ездишь… – Я всегда одна езжу.

– Летать хочешь.

– А сам ты не хочешь разве?

– Хочу… – улыбнулся Армен. – Видишь, а говоришь – ничего друг про друга не знаем.

Катя подумала.

– Знаешь, ты посиди, я к нему поеду. Армен кивнул.

– Лопату купить надо, похоронить собаку.

– Он сам похоронит.

ВЕТЕРИНАРКА. УТРО Около операционной дежурил Леша.

– Одну достали, – он показал Кате пулю.

– На вот, хочешь? – Катя вынула из сумочки бутылку водки.

Леша взял с ординаторского стола две пластмассовые мензурки, разлил.

– Борю помянем, – и выпил полную.

Катя чуть пригубила, взяла пулю, покатала в пальцах. Леша налил еще.

– Ну, будь здорова. Замки ты чистенько открыла.

– Только зря, наверное… Лучше бы собачек сберечь надо было, – Катя поставила на стол кусочек свинца.

Леша внимательно посмотрел на нее.

– А что, ты и от пули заговариваешь?

– Не всякого… – тихо ответила Катя.

– А кого?

– Того, кто счастливым не был.

Леха плеснул еще немного, достал сигарету. Они помолчали.

– Тебе лет сколько, Леш?

– Тридцать.

– Ты вот был счастлив когда-нибудь?

– Был. Когда из ямы выбрался. Летал даже. Леша налил еще и выпил.

– А что ты такое сделал, что к тебе ангелы прилетают?

– Да ничего… Ждал просто.

– Может, он к кому другому летел? Заблудился просто… – Не, там не к кому было… – Значит, ждать надо?

Леша улыбнулся и пожал плечами.

КАВКАЗ Камера проехала по темному помещению, типа гаража, потом включили накамерный свет.

В цементной яме, прикованный к трубе наручниками, сидел сильно избитый человек в спецназовской форме. Щурился от света. Рядом стояла пластиковая бутылка из-под пепси.

– Фамилия, имя? – спросили из-за кадра.

– Семенов Алексей… – Громче! – ботинком ему ударили в голову.

Леша подождал и повторил.

– Звание!

– Капитан.

– Корабля, нах? – уточнил ботинок после удара. Кто-то хохотнул.

– ФСБ, – ответил Леша, пуская кровавые слюни.

Ботинок припечатал в третий раз.

Камеру опустили, картинка куда то уехала, мелькнули ноги. Видимо, вошел новый человек, произнесли несколько фраз, потом кто-то вышел. Потом в кадре появились чьи-то спина и затылок.

– Вспомнил, нет? – спросил человек. Леша помолчал, потом помотал головой.

– Вспоминай. Аэропорт помнишь?

– Помню.

– Сапоги с товаром помнишь?

– Помню.

– А девчонки этой как фамилия?

– Не помню.

Человек помолчал, достал пистолет.

– Может, тебе ноги думать мешают?

– Нет.

– Может, ты думаешь, что уйдешь отсюда?

– Нет.

– Правильно. Если уползешь только.

Человек взвел затвор и выстрелил Леше в коленку. Тот выгнулся и ударился головой об трубу. Человек обернулся на камеру, это был Ильяс.

– Чего тебе надо? Убери это, – вдруг наехал он на оператора.

Камера ушла, свет погас.

– Вспоминай.

Ответа не было, в темноте грохнул еще один выстрел.

ЛЕШИНА КВАРТИРА. ВЕЧЕР – Чего с ней делать-то? – спросил Армен. – Молчит целый день.

Катя сидела на лесенке, у выхода на крышу, Леха ходил по комнате.

– Вообще-то их сжигают. Керосином полить – и все дела. Будешь говорить?

Девка, упершись лбом в решетку, не отрываясь смотрела на мертвого пса Борю, который лежал на столе, завернутый в пальто.

– Я бы сжег, даже менять жалко.

Ночью Леша сидел за кухонным столом, под лампой. Опять поминал Борю.

Потом снял с него пропитанное кровью синее пальто и уложил пса в спортивную сумку.

Девка, скрючившись, дрожала в своем вольере.

– Чего смотришь? – спросил Леша. – Тебя я по ветру развею.

– Дайте укрыться, пожалуйста, – вдруг тихо попросила она.

Леша замер на секунду, потом все-таки подошел и всунул пальто ей в клетку. Потом сложил в пакет колбаски из холодильника и кое-что со стола.

– В целлофане пирожок – одному щенку должок… А одну тарелку поставил ей. Взял сумку и вышел.

Она молниеносным движением провела по складкам. Телефон был в кармане. Она включила его и напряженно ждала несколько секунд, пока табло не загорелось наконец зеленым. Она быстро набрала номер.

– Любимый… – прошептала она. – Как ты? Они убиты… Человек спрятан. Сердце бьется… Ты успеешь… С ним Василиса. Меня пусть не ищет, кошка в квартире… Все хорошо, я люблю тебя… По лицу ее текли слезы счастья. Она открыла панель телефона, вытряхнула медный квадратик сим-карты и, закатав его в хлебный мякиш, проглотила. Остальную закуску она сбросила на пол и, разломив тарелку, острым осколком быстро вскрыла себе вены на руках и ногах.

На рассвете недалеко от реки, где кончается гранитная набережная, стояла оранжевая Лехина машина.

Кружились чайки над трубами завода, стайка собак смотрела, как работает лопатой человек. Он утрамбовал холмик, закинул под кузов лопату и вынул пакет со съестным.

Началась печальная тризна, грузовик завелся и уехал.

ДВОР. УТРО На Марии Ульяновой Леша остановился, поравнявшись с невзрачной «девяткой» с тонированными стеклами. Опустил стекло, подождал. В «девятке» тоже опустилось стекло.

– Ну что, выследили кого? – спросил Леша. Парень на пассажирском сиденье переглянулся с водителем, подозрительно посмотрел на Лешу.

– Не понял?

– Спать меньше надо, пинкертон, – зло ответил Леша и тронул с места.

Он опорожнил контейнеры, покормил местных бродяг. Один, хромой, потерся о ногу. Он потрепал его по шее. Маленькая камера на истрепанном ошейнике легко отстегнулась и выплюнула ему в ладонь крохотную кассету.

– Гуляй, – сказал Леха, – дембель.

Он спрятал камеру с кассетой в карман и достал телефон.

– Марии Ульяновой, тридцать, – информация такая. На адресе пусто, наблюдение снимаю… Не знаю, может, умерли, может, через трубу вылетели. Я помойками занимаюсь… В кабине Леша быстро погонял на мониторе кассету. Видел в мутном изображении себя в шапочке и очках, алкаша возле урны, Катю у такси, Армена с девкой… – Извините, вы тут кошечку рыженькую не видели? – раздался вдруг голос снаружи.

Перед машиной стояла старуха в толстенных очках, похожих на две лупы.

– Нет, не встречал, – ответил Леша и отвернулся.

Старуха пошамкала дальше.

Но что-то Леху остановило, он подумал, глянул еще в монитор, потом в зеркало заднего вида. Старухи за контейнерами уже не было.

Леха выскочил, осмотрелся по сторонам. Двор был пуст.

– Эй, пинкертоны, – забарабанил он в окно «девятки». – Бабку видели сейчас?

– Чего?

– Бабка, бабка в очках!

– Ну… – неуверенно подтвердил молодой опер. – Это с двадцать седьмой квартиры, кошку свою с утра ищет… – Тьфу ты, – сплюнул Леша. – Я же тебя спросил, видел кого!

– Так бабка… – Бабка! Брать ее надо было! Опера переглянулись.

– А кошку не видели, значит?

Оба посмотрели на него, как на сумасшедшего.

– Нет… – ответил молодой.

Леха подумал, посмотрел на окна шестого этажа.

– Ну, увидишь, лови ее или кирпичом бей… Хули ты смотришь! – разозлился Леха. – Она сибирскую язву разносит!

Он уже завел двигатель, когда услышал вдруг выстрел.

Около подъезда старший опер с пистолетом яростно отбивался от двух теток, одновременно пытаясь их успокоить.

– Бандит! – вопила одна. – Живодер!

На ветках жухлого деревца безжизненно висел толстый серый кот.

– Не подходи, говорю! – орал опер. – Заразная она!

– Да ты сам заразный, убийца! Барсик, котик мой… – заходясь в плаче, тетка пыталась залезть на дерево, вторая методично лупила опера сумкой по голове.

– Пьяный! С пистолетом! – заорал кто-то с балкона. – По кошкам палит!

Леша уже было тронулся с места, но молодой, задыхаясь, подбежал к машине:

– Слушайте, чего делать-то теперь? Как их успокоить?

– Самому застрелиться, – хмуро посоветовал Леша и сел в машину. – Натуралист… – Э-э… Вы куда!.. Вы откуда, я извиняюсь? Как доложить, кто вы вообще есть?

– Вообще мусорщик, – ответил Леха, трогаясь с места. – А учился на снайпера… – Не, ну правда… Я не запомнил!.. Удостоверение… – держась за дверцу, взмолился парень – Купил я его, – отрезал Леша. – За двести долларов.

Грузовик газанул вонючим черным дымом и укатил. Сзади еще что-то орали, но Леха уже не слышал.

ЛЕШИНА КВАРТИРА. ДЕНЬ Армен ходил по комнате сильно потерянный. Леша в резиновых перчатках изучал осколки тарелки, пальто, разобранный телефон и пол в радиусе двух метров. Тело укрыли простыней.

– Ищи сим-карту, – повторял он Армену. – Если найдем, – считай, все… – Ну позвонишь ты им… И что? Кого менять?

Не дождавшись ответа, Армен снова уткнулся в пол у себя под ногами.

– Маленькая такая, пластиночка… Ищи, ищи… Некуда ей деться… Но все было осмотрено до пылинки, а маленькая пластиночка не находилась.

– Ну, не съела же она ее! – произнес Армен.

Но Леша посмотрел на него очень внимательно.

Катя сидела на крыше, возле голубей. Смотрела на них через решетку.

– Я не буду этого делать, – говорил Армен.

– Как хочешь.

– Я не смогу просто… – Ну, мне, конечно, привычнее в говне ковыряться… – Может, врача найти какого… – Ага. Патологоанатома, на дом.

– Я не смогу… – Смотри сам… Они положили тело между антеннами, Леша бросил на гудрон желтые резиновые перчатки. Сверху положил нож. И ушел.

Над антеннами стали кружить вороны;

если бы не они, Армену, может, было бы легче.

Леха курил, отвернувшись лицом к городу. Простыня была наконец сдернута. Из-за ворон заволновались голуби на своих полочках. Армен перекрестился и воткнул нож.

Катя тихонько отодвинула защелку и приоткрыла дверцу.

– Не надо, их кошки пожрут, – сказал Леша. – Не умеют они на воле… Испачканная кровью золотая пластинка легла Леше в ладонь.

Он помыл ее под краном, потом сушил феном.

На Армена лучше было не смотреть.

Потом телефон был включен, и через полторы длинные секунды табло загорелось.

– Меняю одну испорченную ведьму на нашего парня, – сказал в трубку Леха. – Там, где кошек поменьше и ветер дует… Через часок подъеду, чего тянуть… Не один, с девушкой.

Леха нажал отбой.

– Зашивай свою подругу, – Леха вынул из стойки снайперскую винтовку, нашел бинокль. – Меняться будем.

ОКРАИНА. СВАЛКА. ДЕНЬ Красная «ауди» съехала с дороги около свалки и остановилась в поле, где шел трубопровод.

За рулем сидела Катя, рядом Армен. На заднем сиденье – девка в плотно застегнутом синем пальто и с завязанными глазами. Она сидела справа, так, чтобы ее можно было увидеть со стороны поля.

Но в то же время так, чтобы сзади не видно было ручки от швабры, которая поддерживала голову.

Армен посмотрел в бинокль. На дальнем конце разрытого поля стояла черная машина.

– Видишь, Армен? – спросил по телефону Леша.

– Вижу, – ответил он в трубку. – И тебя вижу.

По дальней дороге двигался мусоросборщик.

– На меня вообще смотреть не надо. Меня здесь нет – один ты. С девушкой.

Мусоросборщик миновал черную машину и, отразившись в ее затемненных стеклах, скрылся из виду.

– В машине вроде трое, я справа, на свалке, – сказал Леша в свой наушник. – Кстати, стекла у него бронированные.

Армен посмотрел направо, но увидел только стаи птиц.

Леша поудобнее устроился на крыше «КамАЗа», повел оптикой по полю, остановился на черной машине. Достал тот самый телефон.

– Сейчас ты ему звонишь, – сказал он и нажал вызов.

– Я тебя вижу, а ты меня? – спросил он у невидимого собеседника.

Издали можно было различить, как вышел из машины Армен с телефоном и приоткрыл заднюю дверь.

– А ведьму видишь? – послышался из трубки голос Лехи.

Бледное лицо с завязанными глазами, кажется, повернулось.

Катя, перегнувшись назад, еще пошевелила шваброй.

– Ну, теперь высаживай нашего парня, а ее высаживаю. Пусть посидят, а мы подберем… – У меня другой план есть, – сказал в трубку водитель черной машины, опуская бинокль.

Это был Арик. – Навстречу друг другу пусть пойдут. А на серединке поговорим.

Рядом с ним сидела старуха в очках, напряженно шевеля губами.

– Долгий твой план, – закусив губу, ответил Леша.

– Зато надежный. А то я парня оставлю, а мимо мусорка поедет… Упакуют его в мусор, не найдешь потом.

И Арик нажал отбой.

Армен медленно сел на свое место. В трубке он слышал, как отчаянно сплюнул Леха.

– Слышал?

– Слышал… Армен оглянулся назад. Девка была безнадежно мертва, идти через поле она никак не могла. Армен молча посмотрел на Катю.

Оптический прицел переместился с «ауди» на черную машину. Там, тяжело прислонившись к двери, стоял обросший бородой человек. Лицо его было наполовину заклеено скотчем.

Стекло водителя было чуть приоткрыто, но сам он был все время за спиной у заложника, и поймать в перекрестье его голову Леха никак не мог.

Он перевел прицел опять влево.

Около «ауди» стояла девушка в синем пальто. Глаза ее были тоже завязаны, а лицо такое же бледное.

– Эх, пусть не спешит тогда, – сказал Леха.

Арик опустил бинокль. Отсюда лица под платком было не разглядеть.

– Иди пока не спеша, – приказал он. – А сердце я тебе все равно вырежу.

– Лучше гадюку поймай, – хрипло отозвался Ильяс. – Она меньше.

И, покачиваясь, двинулся вперед. Руки его были скованы впереди наручниками, а на спине были прикреплены проволокой две гранаты Ф-1. Тонкая проволока, пропущенная через кольца, разматывалась через щель тонированного стекла.

Леша следил, как медленно сближаются две фигурки.

– Ну, что, еще метров тридцать… Стреляй, хоть в воздух, или кричи, чтоб ложились. Сам откатывайся… Леша помолчал немного.

– Хотя ты же заговоренный, – он отер пот и, упершись перекрестьем в бронированное темное стекло, тихо добавил: – Должен же ты, сука, дверь открыть.

Двое сближались.

–.Ну, готовься потихоньку, – процедил Леха.

Прицел пополз вправо и вдруг остановился. Что-то Леше не понравилось, а что, он объяснить не мог. И тут он увидел, как шевелятся на пустом месте верхушки полыни. А потом увидел, как блеснула проволока.

– Стой, – успел он произнести в последний момент. – На нем растяжка… Они были уже совсем рядом, шли прямо друг на друга. Видеть друг друга они не могли и поэтому разошлись, почти коснувшись плечами. Ильяс на секунду замер, потому что ему показалось, что один браслет щелкнул, а Катя, не останавливаясь, шла дальше вдоль проволоки.

– Она к ним идет. Бежать ей надо, – глухо сказал Леха.

Ильяс шагал вперед, а потом все же решился пошевелить руками. И почувствовал, что наручник расстегнулся и упал. Еще несколько секунд он шел и держал перед собой свободные руки, а потом вдруг сделал широкий замах за спину и успел пару раз обернуть проволоку вокруг ладони, прежде чем за нее дернули.

Прицел метнулся вправо, и один за другим застучали выстрелы в водительское стекло.

Пули вязли в нем, как в пластилине, но стекло все-таки пошло трещинами, и Леха отчаянно бил в то же место, до конца обоймы.

Перезаряжая, вторым глазом Леша видел, что зачем-то выскочил из машины Армен и бежит по полю, потом черная машина, взревев, наконец рванула задом к дороге, и Ильяса потащило через заросли полыни.

– У-у! – замычал Леха и снова припал к окуляру.

Машина вывернула и, описав крутую дугу, вдруг двинулась вперед, прямо на них.

Пока ослабло натяжение, Армен тут же бросился на проволоку, пытаясь поймать в траве блестящую искру, Леха же видел, как, подпрыгивая и вздымая клубы пыли, машина приближается к Кате, которая будто застыла на месте. Видел, как со свистом и искрами отбивает его пули покатое лобовое стекло.

Наконец и Армен понял, что происходит, кинулся туда, крича что-то на бегу и бессмысленно стреляя в землю.

Ильяс, корчась от боли, грыз то ли свою руку, то ли металл.

Хлопнула дверца, и его опять рвануло со страшной силой, проволока, просвистев по траве, сбила с ног Армена, но тот вцепился в нее, не удержал, вцепился в Ильяса, как будто хотел остановить машину. Их обоих потащило к дороге, пока наконец проволока не оборвалась.

А может, ее просто отпустили.

Машина уходила так же, задом.

Леха был мокрый, как будто его облили водой. Он скатился вниз, зацепился карманом за угол и, разодрав штаны, больно упал, лязгнув своими железными ногами. Потом все же забрался в кабину.

По кучам мусора «КамАЗ» стал съезжать на поле. Как горох посыпались с железной крыши стреляные гильзы.

Армен, спотыкаясь, возвращался обратно, от дороги. Ильяс сидел на земле, держа на весу порванную руку. Щурился от света.

Леша остановился рядом, посмотрел на раненого. Потом достал телефон.

– Ладно, не уезжай далеко, – тяжело дыша, сказал он в трубку. – Давай обратно меняться.

Ильяс смотрел на него и молчал.

– Договоримся, – после паузы сказал Леша и нажал отбой.

Потом открыл дверь и постучал глушителем по железной ноге.

– Видал? А ты говорил, что я ползать буду.

Армен подходил к ним.

– Ты не волнуйся, Армен, вернутся они сейчас, – сказал Леша. – Я договорился.

– Как ты договорился? – хрипло спросил Армен.

– Да обратно поменяемся. Если товарищ твой не против.

– Не понял я, – сказал Армен.

– Чего тут непонятного, – криво улыбнулся Ильяс. – Любят менты людей ломать.

Особенно когда сами сломанные. Ты выбирай, а он порадуется.

– А можешь и не выбирать, – уточнил Леша. – Он сам выберет – у него же страха нет. А если не выберет, то я за него уже выбрал.

Армен вдруг широко раскрыл рот и заорал. А на дороге из-за холма появилась черная машина. И остановилась.

В кармане у Леши зазвонил телефон.

Армен кинулся к нему и вырвал трубку. Правда, сказать ничего не мог.

– Дай я сам договорюсь, – сказал Ильяс и взял телефон. – Да, Арик… Он послушал немного и ответил:

– Перезвони через минуту… Он отдал Армену трубку и с трудом поднялся.

– Договорились… Только условие у него. Из-за того, что в первый раз кинуть хотели, теперь обмен – один к двум. Если товарищ твой не против… Он посмотрел Леше в лицо и добавил:

– Именно его хочет видеть… Армен, почти обезумев, схватил Ильяса за грудки.

– Зачем! Зачем, я тебя спрашиваю! Он же сам хотел кинуть! Он же сам на тебя гранаты повесил!

– Э, ну у тебя тоже снайпер сидел… – морщась от боли, отстранил его Ильяс. – Все страхуются… – Скажи, что согласны, – не отводя взгляда, улыбнулся Леха.

Солнце начинало клониться к закату. Две машины медленно двигались навстречу друг другу, потом одновременно встали.

В окуляр бинокля было видно, как перед радиатором «КамАЗа» появились двое.

– Пусть все снимет с себя.

Армен, видимо, повторил это из кабины, Леша снял куртку и свитер, вынул из-за пояса ствол и положил на капот. Потом посмотрел на Ильяса, нагнулся и закатал рваные штаны.

– Пусть пристегнутся.

Леша взял болтающееся на левой руке у Ильяса кольцо наручника и защелкнул у себя на запястье. Показал, что плотно.

– До столба пусть идут.

Они двинулись вперед.

Армен сидел в кабине и тоже смотрел в бинокль. Винтовку держал в руке, но с ней здесь было не развернуться.

Дверь черной машины приоткрылась. Катя вышла и, глядя куда-то в сторону, обошла машину слева. Арик вылез и оказался у нее за спиной. Они двинулись навстречу.

– Дверь откроешь – стреляю, – сказал в трубку Арик и показал ствол из-за Катиной головы. На Армена она так и не смотрела.

Леша и Ильяс шли медленно, до столба оставалось еще метров тридцать.

– Я за тобой в Москву приехал, – сказал вдруг Ильяс. – Должок выполнить. За родственника. Дальний родственник, но по закону – ты кровник мой.

– Обычай хороший, только от родственника твоего воняло очень. Гексогеном. Он, наверное, так и не мылся с девяносто восьмого года, когда его в Каспийск возил. Так что его при попытке к бегству, в аэропорту прямо… Я тебе тогда не стал говорить… – Зря. Я бы тебе тогда сразу в голову выстрелил… А за девчонку – тоже я отвечал.

– Девчонку на приеме пуля ждала. В аэропорту прибытия. Так что этот должок – с тебя списывается.

Ильяс подумал.

– Чего же ты про девчонку тогда не сказал?

– А ты и не спрашивал… Несколько секунд они шли молча. Потом Ильяс спросил:

– А как ты из ямы вылез?

– Ангел меня вытащил. По воздуху.

– Э-э… Не видел я что-то у нас ангелов.

– Так он специально за мной прилетал.

Армен следил, как сближаются две пары. Когда оставалось совсем немного, Ильяс крикнул:

– Здорово, сестренка!

– Сюда, оба, – скомандовал Арик, не открываясь.

– Э, неправильно так, Арик, – возразил Ильяс. – Пусть девчонка уже к машине идет.

– Сюда, оба, – повторил Арик.

Леха покосился назад, и Армен понял, что происходит что-то не то. Он увидел, как они оба двинулись вперед, а Катя все стояла на месте. Он бросил бинокль и выскочил наружу. Тут же раздался выстрел, и лопнула фара. Леша с Ильясом сели на землю.

– Назад! – крикнул Леха. – Не стрелять!

Но Армен не слышал.

– Отпускай ее! – крикнул он, и снова над их головой свистнула пуля, ударив в радиатор «КамАЗа».

– Не стреляй по машине, урод! – заорал Леха.

– Назад, Армен! – крикнул Ильяс.

– Ладно, не ссы, он от пули заговоренный, – тихо подмигнул ему Леша.

Армен все не хотел возвращаться в кабину, он поднял бинокль дрожащими руками и увидел, что Катя смотрит прямо на него. Она спокойно улыбнулась и показала ему «садись».

Он послушался и пошел обратно. И увидел, как уходит от «КамАЗа» по полю черноголовый мальчик.

Катя смотрела в ту же сторону и улыбалась.

Леша прищурился и сказал:

– Вон, про него я тебе говорил.

Ильяс обернулся и смотрел на худую спину.

– Этот?

– Ага… – Опять за тобой?

– Не, он один раз помогает, – ответил Леха.

– Сюда, оба! – крикнул Арик.

– Слышишь, кровник, – тихо обратился Ильяс, – для тебя, вообще, приготовил… Он вынул из кармана две лимонки с обрывками проволоки и придвинул одну Леше.

– Сюда, оба! В машину, – крикнул Арик еще раз и повел Катю назад.

Они посмотрели друг на друга и встали.

Уже у самой машины Леха спросил:

– А чего ему от тебя нужно-то?

– Сердце… Пока я живой… – Странные у вас все-таки обычаи… Леха открыл заднюю дверь, и они сели. Дверь захлопнулась.

Армен забрался в кабину мусоровозки. Прямо на сиденье стояла чугунная суповая кастрюля с крышкой.

Армен шел по дороге, не прячась, нес перед собой рыжую кошку. Арик опустил бинокль.

Губы его дрожали от нежности и страха.

Катя бежала навстречу. Армен схватил ее, закрыл спиной. Кошка вдруг вывернулась и, полоснув когтями, взвилась в воздух.

– Не отпускай… – выдохнула Катя.

Но было уже поздно: кошка большими скачками понеслась в поле и исчезла между трубами.

Армен видел, как открылась дверь машины. Арик вылез, посмотрел на трубы, на них и тщательно прицелился, упершись в крышу. Бежать было некуда, Армен растопырил руки, черный зрачок дула смотрел в их сторону.

И в этот момент автомобиль подпрыгнул, как мяч. Волна сдвоенного взрыва выплеснулась из водительской двери, подняв за машиной столб пыли.

Они стояли на обочине шоссе, около машины.

– Ты подумать обещала… Так и не ответила… Думала или как?

Катя смотрела мимо.

– Думала… Я и сейчас думаю.

– Что думаешь? – поднял глаза Армен.

– Вернуться мне надо. В побеге я… – Нет, зачем… Нельзя мне тебя терять больше, – покачал он головой.

– Тебе забыть меня надо. Я слово дала… Ждать обещала… – Кого?

– Ангела своего.

ШЕРЕМЕТЬЕВО- В комнате досмотра Леша пытался открыть наручники, которыми были соединены их с Катей руки.

– Чего там у тебя? – спросил сотрудник.

– Да ключ потерял… Тот попытался поучаствовать, но Леша отмахнулся:

– Сам я… – Мне цыганка нагадала, что сегодня судьба моя изменится.

Катя сидела на железном стуле, а на столе стояли раскуроченные красные сапоги. Леша упорно ковырял замок скрепкой.

– Это точно. Лет на пять минимум.

– Сказала, жениха сегодня встретишь.

– А-а… – Правда, она сказала, встретишь, потеряешь, потом снова найдешь. Он ждать будет.

– А потом чего?

– А потом, говорит, снова потеряешь. И сама ждать будешь.

– Долго?

– Говорит, долго… Пока ангел не прилетит… – И чего, будете ждать? Катя посмотрела ему в глаза.

– А ты будешь?

Леша замер, и замок наконец вдруг открылся.

– Буду, – тихо сказал он.

– И я буду.

Красная «ауди» неслась по шоссе, обгоняя тяжелые фуры. Катя была в темных очках, так что слез было почти не видно.

Армен сидел на обочине, внизу, на корточках, спиной к дороге. Над ним с ревом проносились грузовики, обдавая пылью и горячим ветром.

Дуло он держал во рту, но, когда нажал на спуск, раздался только сухой щелчок. Нажал еще раз – то же самое. Армен проверил обойму – она была пуста. Он отложил пистолет;

подумав, присыпал его каким-то мусором и достал ножик «лезерман».

…«Ауди» сделала разворот через сплошную полосу и помчалась обратно… Открыл лезвие, пощупал, где бьется пульс на шее, взялся за ножик двумя руками, примерился.

Ему на затылок легла женская рука, чуть провела по волосам. Армен почувствовал что-то, замер на секунду. Посмотрел на нож в своих руках, потом сложил его и обернулся.

Он пристально смотрел в сторону дороги, наверное на удаляющуюся машину, встал и смотрел до тех пор, пока его фигура не стала совсем маленькой.

Армен сидел у окна, смотрел на дорогу. Проносились столбы, деревья, шиферные крыши.

У одного милицейского поста он заметил красную машину, за рулем сидела красивая девушка, рядом стояли милиционеры. Он оглянулся на секунду, но автобус проехал, и снова замелькали деревенские заборы, крыши, остановки с людьми.

– Как же так? – говорил молодой милиционер, глупо улыбаясь.

– А вот так, – отвечала Катя, – прямо из Ростова, с зоны.

– Что же вы… Сейчас по сводочке проверим… Это еще два годика добавят… – Да чего мне! Я молодая еще… Подошел с поста старший с бумагой, посмотрел на Катю, в бумагу, хмыкнул и покачал головой.

– Куда же ты бегала?

– Да на свиданку, – беспечно отвечала Катя. – Не давали долго, я и пошла сама… ' – Ну-ну, – заулыбались оба. – Пристегнуться надо бы, – старший защелкнул наручник на руле и протянул пустой браслет Кате.

– Не вопрос, – она подала руку. – Влюбилась, как дура в короля, а волю-то, ее заслужить надо, правильно?

– Ну да, в принципе, – согласился дядька-милиционер, доставая мятую пачку «Явы». – Чего бегать-то… Младший вернулся из машины с термосом.

– Ну, приедут через часок. Чайку, может?

В МАШИНЕ АРИКА. ПЕРЕД ВЗРЫВОМ Они сидели в машине сзади и думали каждый о своем.

– Арик, а ты ангела тоже не видел? – с сожалением спросил Ильяс. – Я книгу одну прочитал в детстве… «Духи сибирской равнины» называется. Про шаманов и древних людей… Они верили, что любой человек летать может. Если долгов за ним нет… Я мечтал, что встречу такого… Скажи, правда летает он?

– Врать не буду, не помню… – отвечал Леша. – Я уже в госпитале очнулся, в Ханкале.

Лицо запомнил, а как там, чего… Помог – правда. А насчет летать… Не верю я как-то… ГОРНЫЙ АЛТАЙ. 1929 ГОД …На открытой долине, окруженной безлесыми и круглыми сопками, была оборудована взлетная полоса. Поселок железнодорожников лепился чуть ниже, рядом со строящейся дорогой. На полосе стоял зеленый гигант с четырьмя винтами и тупым носом с красной звездой. Местная гордость – невзрачная «уточка» – казалась рядом с ним просто фанерной птичкой.

Народу было много, все слушали оратора на трибуне – военного человека в очках. Речь он держал в тишине: раскосые лица внимали непонятным словам и завороженно поедали глазами самолет. Но, конечно, ни дети, ни взрослые, приехавшие сюда с дальних пастбищ, даже не подозревали о том, на что способен этот аппарат.

– …Чтобы из отсталых кочевников вы превратились в грамотных скотоводов, учителей, докторов, электриков и авиаторов… На праздник все это было не очень похоже, может – из-за красноармейцев с винтовками и «форда» со спаренным «максимом» на раме, может – еще из-за чего, но за трибуной стояли прибывшие артисты агитотряда, висели красные флаги на шестах, а лошади и волосатые верблюды отсталых кочевников тихо жевали жвачку.

– Победить мракобесие, суеверия, постыдное явление шаманизма – вот ваша первая задача. Кучка безграмотных колдунов дурит вам головы и жирует за счет тружеников-скотоводов. Вы видели, чтобы шаман работал? Нет! Они не работают! Они получают все за то, что показывают вам дешевые фокусы, летают во сне и общаются с духами!

– Может, полетаете? – иронично обратился он в сторону кучки людей, которые стояли между красноармейцами. Шаманы молчали. Было их человек двенадцать.

– Чудес не бывает! Но сегодня, впервые в жизни, вы все-таки увидите чудо! Чудо техники, чудо советской авиации, самолет, построенный руками ленинградских рабочих, на котором мы прилетели сюда, к вам, по воздуху, за тысячи километров.

Человек махнул, кто-то с планшетом пронесся вдоль трибуны, красноармейцы зашевелились, стали растягиваться в цепь, а четыре винта чудо-машины дрогнули и закрутились. С кого-то слетела шапка, заорали дети, толпа отступила.

Местный начальник что-то сказал на ухо человеку на трибуне, тот кивнул и, перекрывая шум двигателей, закричал:

– Мы прощаемся с шаманизмом навсегда, мы верим в науку и гений человека!

Местный начальник, сверкнув лицом, яростным криком перевел по-своему последнюю фразу, и шаманов стали заталкивать в самолет. Люди заволновались.

Следом по трапу поднялись человек в очках и местный начальник, и другой, с планшеткой.

Самолет покатился, толпа дрогнула, красноармейцы в цепи также взволнованно следили за машиной, которая вдруг оторвалась от земли и взмыла в воздух.

Десятки лошадей, сорвав привязи, сметая кибитки и топча людей, рванули в степь.

В гудящей кабине по бокам были скамьи и квадратные оконца. Но все двенадцать сидели сзади на полу, в грузовом отсеке. Были они разного возраста – и старики, и помоложе.

Военный человек что-то долго объяснял своему помощнику с планшеткой, крича прямо в ухо и тыкая в фотографический аппарат. Потом пробрался по проходу назад, встал для снимка среди шаманов, но что-то не сработало, пришлось вернуться и снова встать, наконец взорвалась магниевая вспышка, ослепив людей на полу.

Местный начальник, сам потрясенный происходящим полетом, сначала не расслышал вопроса гостя, потом встрепенулся и закивал.

– Итак, вы все шаманы? – обратился человек в очках к тем, кто сидел на полу в хвосте.

Вопрос был переведен, но никто не ответил.

– Ты шаман? – спросил он старика в лисьей шапке. Тот кивнул.

– Говорят, шаманы могут летать?

Старик не понял и оглянулся на своих. Все молчали, молчал и черноголовый мальчик, который был среди них.

Человек в очках посмотрел из иллюминатора вниз на долину, дал знак помощникам.

Один из летчиков, или не летчик вовсе, снял кожаную куртку и, оставшись в вязаном свитере, застегнул на себе страховочный пояс, потом пробрался назад, прицепился к скобе и открыл створку десантного люка. Ветер наполнил кабину, так что говорить стало нельзя.

– Летите! – показал человек.

Местный начальник схватился за сиденье, а тот, в свитере, дернул ручку второй створки, и пол ушел.

Опять полыхнул магний. Через секунду в кабине не осталось никого.

ЗОНА. РОСТОВ С крыши кирпичного трехэтажного корпуса женщины счищали лопатами снег. Сразу за корпусом шла полоса с колючкой, справа вышка, а за ней поле, овражек и снова степь. Отсюда, с высоты, на плоском ландшафте была видна даже ниточка шоссе, федеральная трасса Ростов-Баку.

Женщины устроили перекур, одни стояли, опершись на лопаты, другие уселись у стенки.

Катя курить не стала, пошла одна за трубы, туда, где ее не было видно. Встала на самом краю, смотрела на волю. По дороге шли машины, ехал автобус.

По краешку крыши трусила старая рыжая кошка. Замерла, вытянула шею, покралась тихонько. Но горлица потопталась чуть на месте и взлетела. Полетела через колючку, в поле.

Кошка постояла, посмотрела в небо и поплелась обратно ни с чем.

МОРФИЙ «Давно уже отмечено умными людьми, что счастье – как здоровье: когда оно налицо, его не замечаешь. Но когда пройдут годы – как вспоминаешь о счастье, как вспоминаешь!» Пишущая рука поставила восклицательный знак в желтой странице дневника. На столе лежали папиросы, спички, стетоскоп, руководство по акушерству и гинекологии Додерляйна, стояли склянки с камфарой и кофеином. Рядом с кожаным саквояжем – завернутые в марлю торзионные пинцеты и небольшой черный браунинг. Из трубы граммофона звучала музыка «Фауста».

ТИТР Молодой человек с огромным чемоданом, баулом через плечо и докторским саквояжем спустился с дощатого перрона станции Сычевка. Накрапывал серый мелкий дождь, который пропитал здание станции, лошадей, редких пассажиров и уснувшего в телеге мужичка. Доктор подволок к нему багаж и окликнул. Тот долго озирался, потом суетливо обежал вокруг телеги и бестолково стал укладывать вещи на сено. Доктор уселся, достал папиросы. Тронулись.

ТИТР Дорога была самой скучной из всех безнадежных дорог, которые только бывают в средней полосе России. Жухлость, бурьян, сырость. От холода и дождя зуб на зуб не попадал.

– Слышишь, братец, останови где, у кустов… Возница не отвечал. На много верст кругом не было ни души, казалось, что в этот момент между небом и землей двигаешься только ты один.

Доктору было двадцать четыре года, хотя выглядел он моложе, чего, конечно, стеснялся.

Оттого он носил строгий пробор и тугие галстуки. Хотя он уже успел провести с дюжину ампутаций по фронтовым госпиталям, университет он кончил совсем недавно. До срока, как и все его одногодки в 1916-м, он вышел ратником ополчения второго разряда.

– Останови уже, друг, где-нибудь, право, мочи нет… Лошадь встала, будто и не двигалась. Доктор Поляков, путаясь в пальто, заметался по дороге, сначала к одной обочине, потом к другой. Что-то похожее на кусты, может, и виднелось вдалеке, но нога провалилась в лужу, Поляков чертыхнулся и пристроился, где был, уворачиваясь от ветра. Заметил, как возница, прямо возле телеги, не спеша управляется со своими мудреными крестьянскими одеждами, обвел глазами неровный горизонт и корявые вербы и вдруг столкнулся взглядом с двумя ездоками на подводе, выползшей из-за пригорка.

Впрочем, они смотрели куда-то мимо, были то ли мужского, то ли женского полу, не разобрать, оба имели отрешенные, по-монгольски непроницаемые лица. Поляков порядком смутился, особенно когда, поравнявшись, один из них снял шапку и сложился пополам.

Правда, другой лишь коротко сплюнул. Это вроде бы и была баба. Доктор застегнулся, влез обратно и приказал трогать.

ВЕЧЕР. БОЛЬНИЦА Когда приехали, уже темнело. Закоченевший и измученный Поляков искоса оглядывал оштукатуренное здание больницы с фонарем над крыльцом, флигель и сараи. Телега подъехала ко входу, хлопая и чавкая досками, брошенными для ходьбы через двор. Возница сдернул багаж, потом куда-то исчез. Доктор украдкой поправил волосы и узел на галстуке, молодецки спрыгнул с телеги, едва удержавшись на затекших ногах. Однако никто не спешил выходить навстречу. Еще раз оглядевшись, он начал было подтягивать чемодан к крыльцу, балансируя на всхлипывающей под ногами доске, но тут подскочил на помощь возница, и тут же ярким прямоугольником раскрылась обитая клеенкой половина дверей, явив на пороге двух причесанных женщин с приветствиями и с «милости просим», затем дядечку-фельдшера, борющегося со шпингалетами второй половины… – Здравствуйте, здравствуйте, заждались уж… – Проходите, проходите… Влас, я приму чемодан, поставь самовар, будь любезен… – мужичок-возница опять исчез. – Проходите туда, пальто давайте… Толкаясь и любезничая, миновали сени и приемную с окошком регистрации, женщины что-то шепнули друг другу, а из ординаторской уже доносился голос фельдшера:

– Ну-с, разрешите представиться, Демьяненко Анатолий Лукич… – Доктор Поляков, очень рад… – Мы, знаете, уже с июня ждем… Писали сколько… Предшественник ваш, Леопольд Леопольдович, работу наладил, но без врача, сами понимаете… Треть в город направлять приходится… Вот они наконец спохватились, а то бы до весны ждали… Понятно, сейчас сюда силой никого не затащишь… Дураков нет… Да… Вот, разрешите познакомить, наши акушеры, также сестры милосердия в двух лицах… На пороге комнаты улыбались женщины. Одна была Анна Николаевна, другая, постарше, Пелагея Ивановна. На круглом столе стояли варенье и четыре чашки. На окошке тюль и цветы.

– Вы, доктор, наверное, студентом еще будете? – спросила Пелагея Ивановна. – Или кончили?

– Кончил, разумеется, – Поляков строго достал папиросу.

– Моложаво выглядите… – Прошу садиться, чаю выпьем, – предложила Анна Николаевна. – Сейчас уж самовар принесут.

– …Да, а больницу нашу раньше господа из Никольского патронировали, – рассказывал Анатолий Лукич уже в библиотеке, пока Поляков с некоторым трепетом разглядывал немецкие атласы и руководства. – Леопольд книги аж из Лейпцига выписывал, а лекарств еще на две революции хватит, – продолжал фельдшер в коридоре. – Здесь аптека наша, мази, кислоты, пиявки имеются… Поляков растерянно читал латинские этикетки на банках и пузырьках…………………………..Morphium, Кое-что было ему абсолютно незнакомо. Одну баночку он повертел в руках, на что фельдшер посетовал: «………………..ия последняя банка уж осталась».

Они прошли операционную, еще один коридор с торчащими из стены медными кранами, между палатами, и, как бы сделав круг, подошли к кабинету доктора. Фельдшер открыл дверь.

– Вот и кабинет его. Ваш, в смысле, – смутился он.

Поляков зашел, зачем-то присел за стол, тоскливо косясь на гинекологическое кресло.

– Рожать-то много возят? – как бы без интереса спросил он.

– Да диковат еще народ, – посетовал Анатолий Лукич, – все больше бабки у них в чести… К нам-то везут уже после их лечения. Вот одна недавно пузырь прокалывать вздумала, привезли все ж через сутки – у младенца вся голова ножом изрезана… Да-с, дикий народец… А уж по трудным родам Леопольд знатный мастер был, да что говорить, он с утра до ночи оперировал… Доктор посмотрел в окно, на дворе стояла непроглядная темень, болтало желтый фонарь.

Гремя ключами, Наталья, кухарка и жена Власа, отперла двери флигеля, докторской квартиры. Влас поволок чемодан.

– Я, барин, застелила наверху, ежли зазябнете, перина в шкапе лежит. Как проснетесь, али что надобно будет, по печке-то постучи, по самой дверце, мы же внизу тут, по той стороне.

Звонок-то оборвали Липонтий Липонтьевич. Ну, храни Господь, отдыхайте с дороги, даст Бог, не привезут никого.

Квартира была большая. Пока Влас ворошил угли и гремел задвижкой, Поляков вытряс из баула книги, нашел фармацевтический словарь и, быстро перелистав, открыл на ……….

Внимательно прочитав, он закурил, походил по комнате, потом выудил руководство по акушерству, прочел главку «Поворот на ножку» и только тогда успокоился. Подняв голову, доктор заметил наконец Власа, который стоял посреди комнаты и блестящими глазами смотрел в угол. Сглотнув, он осмелился и произнес:

– Никак музыку привезти изволили, ваше благородие.

–Что?

Влас снова сглотнул и кивнул на выглядывающую из баула обернутую в холст и перевязанную шпагатом граммофонную трубу.

– Музыку. Привезли.

– А, да… Граммофон вот… Люблю музыку.

Поскольку Влас не отвечал и не уходил, доктору пришлось задать вопрос:

– А ты, Влас?

– Мы также, – снова сглотнул он.

– Э-э… Ну а Липонтьевич ваш… любил музыку? Влас пожевал и подумал.

– Липонтий немец был. Строгой.

На затемненной сцене, в луче света, пела красивая женщина в черном платье. Музыка звучала медленная и тихая, но пения не было слышно. Видно было только, что она поет. Свет становился ярче, вычерчивал бордовые кулисы с золотой бахромой, оркестровую яму, головы музыкантов. Так продолжалось некоторое время, и уже вроде бы стало можно различать звуки ее голоса, как кто-то начал осторожно, но упорно стучать. Поляков проснулся.

– Доктор, вставайте, срочно. Хирургия, тяжелая.

По двору, теряя одежду, метался страшный мужик. На нем висла девка и визжала, пытаясь его остановить.

Поляков выскочил наружу и увидел сначала их, потом густые клубы белого пара от лошадей, будто их окатили кипящим молоком. С морд до самой земли ватой свисали гроздья пены. Посреди на земле темнело пятно тулупа. Поляков побежал прямо на него, но из кучи тряпья на бричке вдруг отчленилась фигура со свертком и, приблизившись вплотную, произнесла:

– Если помрет, тебе не жить. Чуешь.

Поляков остолбенел, почувствовал, как затих первый мужик.

– Чуешь, придушу. На.

Поляков машинально принял тяжелый сверток и вдруг заорал:

– Па-апрашу не мешать!! – и устремился к дверям.

Сзади снова дико завизжала девка, но Пелагея ловко пропустила его в дверь и тут же захлопнула. У операционной он сунул сверток Анне Кирилловне, тот развернулся, что-то упало на кафель. Анна нагнулась было, но увидела, что это измазанная бурым женская нога. Поляков посмотрел на то, что упало:

– Не надо это… Потом посмотрел на стол, где лежала под простынями молодая девушка абсолютно воскового цвета. Ног у нее почти не было. Вернее, одной не было вовсе, другая, искромсанная и неестественно изломанная, выгибалась вбок. Фельдшер стоял рядом. Поляков стал нащупывать пульс.

– В мялку попала, на Калиновской. Эх, видать, зря везли, поздновато. Кровопотеря.

– Руки. Мыть, – отрывисто произнес Поляков. – Камфары.

– Отходит уже, доктор, лишнее, – тихо сказал Анатолий Лукич.

– Па-а-апрашу камфары!

Фельдшер метнулся за шприцем, Пелагея освободила от пальто и уже стояла с кувшином.

Доктор Поляков, согнувшись и шмыгая носом, укреплял зажимы и орудовал скальпелем, потом маленькой пилой.

–Как?

– Слабый, – отвечал Анатолий Лукич, щупая пульс. – Еще ввести?

– Введите.

Когда таз наполнился марлей и кровавыми кусками, Пелагея заменила его на новый.

– Гипс готовьте, – сказал Поляков, закончив с одной ногой. Он отошел и, ополоснув руки, закурил.

Уже совсем было светло, когда Поляков вышел из отделения. Во дворе его нагнала Анна Николаевна, чтобы подать забытое пальто. Руки Полякова были измазаны алебастром, поэтому она накинула пальто прямо ему на плечи. Сказала еще пару слов, попрощалась, закурила и вернулась на крыльцо, чтобы спрятаться от ветра. Из сарая вышел Влас с какими-то хомутами и вчерашним тулупчиком под мышкой, спросил что-то у Анны, она засмеялась и тоже что-то спросила.

Анна еще стояла, ежась от ветра, это было видно в окно, когда доктор Поляков развернул граммофонную трубу, вытащил на стол остатки книг и фотографию красивой молодой женщины в черном оперном платье.

В приемной сидело человек тридцать печальных лиц, были среди них люди издалека, с котомками, все молчали, только иногда кое у кого плакал ребенок.

Один парень проскакал на костылях, какой-то мальчик хотел проскакать следом, но получил подзатыльник от матери.

Окошко регистратуры распахнулось, Анатолий Лукич перегнулся, чтобы накинуть крючок, и громко объявил:

– Па-адходим на запись!

Мешочники вздрогнули и потянулись к окошку.

На окне докторского кабинета тоже были тюль и цветы. Во дворе вяло играли ребята, на подводе сидел бледный дядька без возраста с мелко трясущейся головой. Прошел Влас. А в кабинете шел бесконечный разговор.

– Давно ли болит у тебя? – спрашивал в который раз Поляков.

– Да оно и не болит ужо вовсе, – отвечала бабка.

– А что же пришла тогда? – спрашивал в сердцах Поляков.

– Так вить сгниеть-то рука, батюшка… – Вот именно, что «сгниеть»… Отрежем тебе руку, будешь знать… Раньше-то о чем думала?

– Дак когда ж раньше-то, работы были, батюшка… – С этой бумагой иди к Анатолию Лукичу. И следующего зови.

Следующей заходила молодая баба и начинала приветливо раздеваться за ширмой.

«Милая Наденька, здравствуй. Уже шестой день, как на месте. Народ диковат, сослуживцы довольно любезные. Есть толковый фельдшер из разночинцев, две акушерки. Вот, собственно, и весь мой персонал. Народу тьма, болезни запущены (летом никто в больницу не ездит, сенокос, урожай и проч.). Вчера было сорок человек. Надя, сходи посмотри книги – две обязательно: ……………и ………………..

И что увидишь по венерическим. Как мама? Пиши, сестра, тоскливо.

Твой М.» Вечером втроем пили чай в ординаторской. Анна накладывала варенье в розетки.

– Михаил Алексеевич, а хотите крыжовникового попробовать?

– Крыжовникового? Давайте попробуем… – Это я в этом году сварить решила из крыжовника, у Пелагеи Ивановны, конечно, лучше получается.

– Да что вы, у вас несомненно лучше, чем у Пелагеи, – подал голос Анатолий Лукич.

– Не знаю, не знаю… – Сколько сегодня на приеме-то было, Анатолий Лукич?

– Пятьдесят два человека. Двоих положили.

– Да, сейчас дороги развезет, полегче станет. А там, глядишь, и зима. В метель, бывало, неделю никто не приезжает.

Поляков курил, смотрел в окно.

– Пейте чай-то, Михаил Алексеевич, простынет… Да уж и спать пора. Устали, наверное.

– Вон едет кто-то, – сказал Поляков. Во дворе послышался лай. Фельдшер выглянул, крякнув, допил свой чай, и вышел:

– Рано мы спать-то собрались… – Пойду посмотрю, наверное, роды, – вслед за ним вышла Анна.

Поляков немного побледнел, но остался на своем месте. Он прислушивался к голосам на улице, потом в коридоре раздался протяжный крик.

– Тихо, милая, тихо, сейчас доктор будет, – приговаривала Пелагея.

Поляков вышел в коридор, она спешила навстречу.

– Что там? – сухо спросил он.

– Роженицу привезли с Залесского, посмотрите. Кажется, поперечное положение… – Ах, это… Что ж, готовьте, Пелагея Ивановна, я в дом за папиросами сбегаю, три минуты.

Поляков миновал сени с плачущей бабкой и сморкающимся мужичком. Они запоздало вскочили для поклона, но он уже пересек двор, поднялся по лестнице, вытащил из ящика стола Додерляйна и быстро перелистал до главки «Поворот на ножку». С книгой в руке он метнулся к выходу, потом вернулся, налил водки из буфета, выпил и побежал назад.

Пелагея ждала с кувшином. На столе лежала девка со спутанными, слипшимися волосами.

Доктор осторожно потрогал натянутый, как барабан, сухой живот. Девка протяжно застонала.

– Ничего, ничего, милая, – одобрительно кивала ему головой Пелагея. – Сейчас доктор тебе поворотик сделает, сейчас. Укольчик вколют, и не больно тебе будет, расслабь ноги-то… – Камфары ей, – словно очнулся Поляков и после того, как Анна намазала ему руки йодом, приступил к внутреннему осмотру.

Так-с, так-с, – бодро приговаривал он, как вдруг замер и уставился на свою руку. На пальцах было что-то действительно странное: какая-то прозрачная липкая кашица, которая доктора напугала. Что это могло быть, он решительно не знал. Поляков сглотнул и почувствовал предательские капли на лбу, но тут Анна спросила:

– Что там?.. О, Господи, это повитухи небось сахару напихали… Сахар, что ли, тебе совали?

Девка застонала еще громче.

– Повитуха сахару вложила. Мол, ребеночек не идет, так они его на сахар выманивают вроде… Анатолий хмыкнул.

– Ну, дичь… Хорошо, что не солью. Ты зачем им позволила сахар-то пихать?

– Давайте промою… – Промыть немедленно! Что за черт!

Роженица перекрестилась на «черта» и заскулила с новой силой.

– Что вы, доктор, они и за ноги к потолку могут подвесить, чтобы плод правильное положение принял… Да что тут говорить… Поляков сполоснул руки и громко объявил, косясь на Пелагею:

– Ну-с, будем делать поворот на ножку.

Девка монотонно орала, хотя ей и ввели обезболивающее. Пелагея сердилась:

– Дыши, как сказано! Слыхала или нет? Собачкой дыши, быстро, туда-сюда!.. А теперь тужься, тужься… – Пошел, пошел, тужься!

Пелагея помогала снаружи, давя на живот, фельдшер держал крючки, а Анна ловко перехватила появившееся тельце ребенка из рук Полякова. Тот отошел на шаг, не понимая, живой ребенок или нет. Синее тельце потихоньку высвобождалось в руках Анны, Поляков смотрел на него, на нее, потом заметил перепуганную Наталью в дверях, делающую ему какие-то знаки. Потом он увидел, как Анна высоко подняла ребеночка, сильно хлопнула, но ничего не произошло. Она снова хлопнула, прошла секунда, и Поляков услышал крик. И одновременно сердитый голос фельдшера:

– Чего тебе, Наталья?

– Да там, в палате, дядька с горлом кончается… – Как кончается?

– Да разметал все, по полу бьется, синий уж… – Зашивайте, Анатолий Лукич, – Поляков вышел и как был, с окровавленными руками, побежал к палатам заразного отделения.

В коридоре стояли больные в синих халатах, заглядывая в бокс через разбитое окно.

Они пропустили врача. На полу в осколках разбитого стекла лежал здоровый мужик в разодранной пижаме. Поляков встал на колени, потрогал пульс, стал делать массаж сердца.

Потом полой халата вытер рот, полный пены, и начал искусственное дыхание.

Больные молча наблюдали из сумрака.

– Наталья, – задыхаясь, крикнул Поляков, – позови фельдшера… Или Анну Николаевну… – Ага… – Наталья побежала по коридору, больные снова сомкнулись.

Поляков все вдувал и вдувал воздух, вытирая рот, появилась Анна, отправила всех по палатам, принялась нажимать мужику на грудь.

– Все, – сказал Поляков, прислушавшись на секунду. – Сердце не бьется.

В прозекторской уже поздно ночью Поляков курил с Анатолием Лукичом.

– Как же я причину смерти установлю? Вскрытие обязательно надо делать.

– Ой, доктор, хлопот потом не оберетесь. Родня замучит, скажут, зарезали в больнице… Согласие надо получить, а согласия они не дадут все равно… – Да что за чушь, человек умер ведь не от дифтерии… Знать бы надо… – Да от сердца он умер, миокард у него лопнул, вот и помер, что тут сделаешь… Дифтерия ни при чем.

– Сам знаю, а скажут, от детской болезни не вылечил… Дверь приоткрылась, вошла Анна с лотком.

– Михаил Алексеевич, я сыворотку противодифтерийную приготовила.

– Да уж, доктор, вы так неосторожно, не жалеете себя.

Поляков засучил рукав, и Анна ввела противодифтерийную сыворотку.

– Ребенок-то как у той?

– Ничего, девочка, четыре фунта. Без патологий.

Заснуть Поляков решительно не мог. Глаза слезились, одолевал зуд. Он накинул халат, запалил лампу, стал что-то читать. Время от времени смотрел на руки, даже измерил какую-то болячку штангенциркулем. Лег, снова вскочил, пошел посмотрел на себя в зеркало, оттянул поочередно веки, губы.

Посмотрел в книжке на фотографию усатого мужчины с лицом, изъеденным трещинами и фурункулами, глянул на портрет женщины в черном, который стоял на столе.

Чуть«не плача, Поляков отчаянно застучал кочергой по чугунной печной дверце.

Наталья в тулупе поверх сорочки молча слушала доктора в дверях.

– Скажешь Анне Кирилловне, что у меня, видимо, реакция на сыворотку, аллергия… Пусть придет. Пусть морфию, что ли, захватит… Наталья преданно смотрела, открыв рот.

– Поняла, что сказать?

– Ага… Что сыворотки… От сыворотки заболел… Поляков с трудом поднялся и начеркал что-то на рецептурном бланке.

Укол подействовал тут же. Во-первых, боль отпустила, во-вторых, сразу заиграла музыка.

Поляков благодарно кивнул Анне, облегченно вытер лоб.

– Лучше?

– Значительно… – можно было прочесть по его губам.

Звук через иглу и трубу пролетал над столом с книгами, над Анной, склонившейся с инструментами, над шкафами, куда-то в дальний угол, и медленно опускался на уже засыпающего Полякова… Молодая певица, исполняющая на той же сцене партию Маргариты, была и похожа, и непохожа на свой портрет. Но пела она действительно прекрасно.

В утреннем свете голос распространялся высоко, гораздо выше флигеля и больничного двора с конюшней, и необыкновенно было то, что все, что с высоты охватывал глаз, включая берег реки, дальнюю усадьбу с парком, даже церковь в Муравишниках, все было покрыто снегом.

Поляков, немного жмурясь, весело оглядывал двор.

– Это что же, уже десять часов? – спросил он Власа, глянув на часы.

– Так точно, ваше благородие, – отвечал Влас, толкая лопату со снегом.

– А что не разбудили? На прием-то есть кто? – стал догадываться Поляков.

– Никого. Ни души не принесло. Вон навалило-то… Это лучшей дома болеть, покуль доедешь, помрешь, не ровен час… Музыка заиграла еще сильнее, Поляков исследовал двор, через окно переговорил с фельдшером, помахал ему, возвращаясь, приказал Власу ставить самовар и воду для мытья.

На граммофоне крутилась новая пластинка. С наслаждением он терся мочалкой, сидя в большом корыте, прямо в жарко натопленной гостиной. Наталья подносила воду, старательно отвернувшись, лила ему на голову. Приходила Анна, и он кричал ей через дверь: «У вас руки золотые, прекрасно! Совсем здоров стал…» Потом Поляков решил пить чай и писать письма, потом смотрел в окно.

Во двор въехала странная бричка. Старичок кучер начал освобождать пассажира из-под полостей, а Влас почтительно подмахнул лопатой у подножки. Из брички появилась дама лет сорока, с муфтой и мопсом. Дама была красивая и современная, она жизнерадостно потянулась и захохотала, увидев Анатолия Лукича.

Пока Поляков мыл руки, а Анатолий Лукич ему поливал из кувшина, высокомерно поглядывая на мопса, дама свободно расположилась за ширмой в гинекологическом кресле и закурила длинную петербургскую папироску.

– Это вот как раз из Никольского, полковника Шеффера вдова, разорившаяся… Сама с чего-то заявилась, – шепотом успел объяснить фельдшер до того, как залаял мопс.

– О Боже, Микки, замолчи! Демьян Лукич, сделайте милость, вынесите его… Фельдшер, поджав губы, вынес собачку, а Поляков учтиво вышел к пациентке.

– Здравствуйте… Вы наш новый доктор?

Темнело рано. Снег снова начал падать крупными неправильными хлопьями на бричку со старичком, на лошадку и Власа в обрамлении тюля.

– Не зажигайте, не зажигайте… – Я занавески закрою… – Помогите, бессовестный… Помогите застегнуть… – Я, признаться… – Ах, я сама… Вы меня с толку сбили, голова закружилась… Поляков прислонился лбом к стеклу, закурил.

– О Боже, я упаду сейчас… – Екатерина Ка… Екатерина, позвольте вас на воздух проводить, – повернулся он к ней.

– Стойте, стойте, прошу вас. Стойте так. У вас профиль красивый. И глаз не видно. Даже не вздумайте приближаться… Послышались удаляющиеся шаги, и Поляков отчетливо понял, что ему снова плохо.

Он прошел по коридору между палатами, заглянул в одну, где Наталья с тележкой раздавала чай, пощупал за ушами у дядьки с большим синим пузырем на голове, прошел дальше, встретил выходящего из женского отделения фельдшера с бумагами и там же нашел Анну Кирилловну, делающую перевязку.

– Добрый вечер, доктор… – Здравствуйте, добрый вечер… Говорить при больных было неудобно, Поляков еще кого-то осмотрел, а тут вернулся фельдшер со стетоскопом.

– Вот у Замахиной воспаление, я думаю, свечи надобно, – начал докладывать он.

– Да, разумеется, делайте… Анна вышла, Анатолий Лукич ждал, не будет ли дальше указаний, Поляков почувствовал жар и раздражение.

– Ну-с, ладно, – кивнул он, выходя, чтобы фельдшер не увязался следом.

Анна была уже в соседней палате, он открыл дверь и строго сказал:

– Анна Кирилловна, я думаю, следует повторную инъекцию сделать… – Кому? – растерялась Анна.

– Еще инъекцию. Морфию, – тихо проговорил Поляков.

Старуха, сидящая на кровати, забормотала:

– Батюшка, помираю я, отпусти до дому помереть, боль давит, мочи нет, вот грудь давит… – Тихо, тихо, тихо, – Анна уложила бабку и кивнула Полякову: – Я сейчас, доктор… Массируя место укола, Поляков поставил пластинку, аккуратно опустил головку с иглой.

– Чаю выпейте со мною, Анна Николаевна… – Кажется, приедет кто-то, наверняка… Музыка медленно набирала силу. Пели виолончели, поднимались басы. Поляков дождался, пока вступит голос, и услышал Анну.

– Красивая женщина, – она смотрела на фотографию. – Это жена ваша?

– Нет. То есть приятельница… Бывшая.

– Красивая женщина… – Вы, Анна Николаевна, тоже красивая женщина. Вы в Москве, в Большом театре, бывали?

– Да, бывала, два раза.

– Я тоже два раза. А в Киеве бывали?

– Нет. В Киеве нет… – А я вот в Киеве почти каждый день на театре бывал. «Фауста» раз сорок, наверное, слушал, да и «Аиду» тоже… Пешком бегал, я рядом жил, на Андреевском, знаете?

Анна покачала головой, улыбаясь, подошла к окну. Снег прошел, в небе стояли крупные звезды.

– Ну да, вы же в Киеве не бывали… Музыка звучала все прекраснее, раскачиваясь в такт ей, посреди заснеженного двора стоял Влас в одной рубахе, уставившись вверх, на небо.

– Ну вот, приехал кто-то… Один. За вами, значит, доктор.

– Это что же, мне ехать куда-то?

– Не надо бы вам сейчас ехать… – Да мне совсем и не хочется, признаться… – Странно, это из Симоновской больницы сторож;

может, у Бомгарда что-то… Поляков уже пошел открывать дверь, Анна, упершись лбом в стекло, слышала голоса.

– Зайди, обогрейся… А что случилось-то? Сам-то доктор не мог приехать?

– Записку передать велено, в записке вот написал, верно… – бубнил в ответ посыльный.

Поляков зашел в комнату:

– Слушайте, это Бомгард, я его знаю по университету, мы учились вместе, он на педиатрии, кажется, был… – Да… Он в Симоновской врачом. А что такое?

– Странно как-то… Приехать просит… «Болен тяжко и нехорошо… Приезжайте при первой возможности…» А почему в город не поехал? Да и что он, не при смерти же… Господи, может, люэс? Нехорошая болезнь… – Не надо бы вам сейчас, на ночь, Михаил Алексеевич, путь далекий, завтра день будет… – Да нет, черт знает что! Видать, с нервами что-то, он и пишет-то как-то… Бомгард – маленький такой, белобрысый? Он, он… Да-с… Далеко эта Симоновская? – прокричал Поляков в сторону коридора.

Когда въезжали во двор симоновского санитарного пункта, начало мести. Темная фигура, защищаясь от ветра, приняла лошадь под уздцы.

– Егор где? А? – крикнул возница. – Чего ты? А?

Из-за ветра слов было не разобрать.

– …лился… Часа два… – прокричал человек. – …танцию за приставом поехал… – Чего за приставом?

– Застрелился, доктор застрелился насмерть, говорю… Поляков побежал к корпусу, споткнулся и наконец оказался в темном коридоре.

Навстречу прошмыгнула старуха с тазом, глянув из-под платка, Поляков пошел на свет, миновал девочку с замотанным горлом и горшком, а потом увидел в кабинете чернявого человека в очках. Галстук на нем был сбит, халат испачкан кровью. Толстая красная сестра что-то писала за столом.

– Здравствуйте. Доктор Поляков. Оба уставились на него.

– Здравствуйте, – растерянно проговорил чернявый.

– Где он?

– Кто? Доктор? В комнате… – чернявый вскочил. – Ничего не стали… Рана сердечной аорты, практически сразу… Вы, простите, откуда приехали?

– Я Поляков, из Мурьинской больницы. Так где он?

– Вы хотите посмотреть, – догадался тот. – Да, да. Ангелина, вы проводите… Собственно, пойдемте, я сам… – Когда это случилось? – Они поднимались по крутой лестнице.

– Э-э… Часов в восемь, может быть… Ангелина услышала выстрел… Какой-то несчастный случай, может быть… Около восьми часов, я сразу поднялся… Первую помощь и перевязку, но травма, сами понимаете… – Вы кто, фельдшер?

– Да, да, Лев Аронович, очень приятно… – Поляков.

В неряшливой комнате, заставленной склянками, книгами, на диване лежало тело. Рядом на столе стояли пузырьки с лекарствами, тарелки, в лотке валялись какие-то инструменты.

Поляков машинально пощупал руку, отогнул веки. Фельдшер суетливо поправил подушку, стал что-то убирать на столе.

– Вы бы не трогали, пока полиция не приедет… – мрачно посоветовал Поляков.

– Полиция? Ах, да, да… – Что, болел доктор?

– Болел? Нет, не болел, кажется… Так, может быть, какое-то расстройство… Или несчастный случай. А вы как, собственно, узнали? О случившемся?

– Да я не знал, откровенно говоря… Я письмо получил.

– Как письмо? От кого?

– От доктора Бомгарда. Просил приехать.

– Что вы говорите… И что же… Был чем-то болен?

– Не знаю;

может быть, нервный срыв. Ну что ж, Лев Ароныч, поеду я. Вы акт сами напишете или мне написать?

– Как вам угодно, как угодно… Я сам напишу. Немного постояли, Поляков оглядел книги.

– Я же знал доктора… Мы в Киеве учились вместе… – Что вы говорите, что вы говорите… – закачался фельдшер. – Да, да. Не угодно ли чаю выпить?

– Нет, поеду, велите мне лошадей дать.

– Можно бы и остаться, – подала голос Ангелина. – Пурга начинается.

– Да нет, у меня прием… Потом, не так уж поздно еще.

Лошади то и дело проваливались по колено в снег, колючие брызги впивались в лицо, под капюшон и под воротник. Поляков кое-как выудил часы, но так и не смог рассмотреть стрелок.

Через несколько минут лошади окончательно встали.

Возница, отчаянно кряхтя, слез и бессмысленно походил вокруг.

– Что, сбились? – неуверенно спросил Поляков.

– Сбились… Говорили вам оставаться… Нет, надо в ночь ехать… Не жалеют ни скотину, ни людей… Сбились… Не видать дороги вовсе, – возница кинул под ноги шапку.

– Нечего ворчать, садись давай, я вперед пойду.

Поляков вылез из-под полости и, проваливаясь, побрел впереди. В какой-то момент мелькнула луна, высветив лес и горку впереди.

Лошади немного прибавили ходу. Они поднялись на гору, но разглядеть было ничего невозможно.

– Погоди, сейчас раздует, увидим дорогу… – возбужденно прокричал Поляков. Тяжело дыша, он повалился в сани, достал из саквояжа банку.

– Спирту хочешь?

Возница не отвечал, тогда Поляков отхлебнул сам и, замотав головой, стал пихать в рот снег. Отдышавшись, он сунул банку мужику.

– Выпей спирту, тебе говорю.

Тот сделал глоток, потом еще один залпом, до дна. Вытерев слезу, мужик бережно вернул склянку.

– Спасибочки, дай вам Бог. Какая едкая. Спаси Бог, – еще раз вежливо поклонился он.

Опять блеснула луна, возница гаркнул на лошадей, те дернули и, почти сразу почувствовав почву под ногами, устремились вперед.

– Ну, кажись, на колее… Аккурат рядом стояли… Мело не так сильно, но вдруг где-то вдали послышался не то жалобный крик, не то лай.

Лошади вдруг вздрогнули и понесли, так, что Поляков чуть не выпал из саней.

– Куда гонишь так?

Возница что-то пробормотал, втянув голову в плечи, и жахнул по лошадям. Лай повторился ближе, уже на два голоса или больше. Лошади, прижав уши, несли изо всех сил.

Поляков еще ничего не понимал и, когда увидел сбоку и сзади две серые тени, крикнул:

– Гляди, это что ж, собаки? Или… Мужик остервенело оглянулся назад:

– Волки, ети их в душу… Один был уже метрах в шести, но броситься не решался, вообще их было штук семь.

Неприятно было, что они уже не лаяли, а бежали молча, постепенно стараясь окружить сани.

Онемевшими пальцами Поляков стал судорожно раздирать замок саквояжа.

– Погоди, погоди, я сейчас, гони, гони… Первый стал боком пристраиваться к левой пристяжной, стараясь столкнуть ее с дороги, возница, перегнувшись, попытался достать его кнутом, но не попал. Наконец замок поддался, Поляков, рассыпая содержимое саквояжа, вытащил браунинг, передернул, прицелился в ближнего, нажал. Выстрела не произошло, он, чертыхаясь, снял с предохранителя и выстрелил сразу раза три.

Слева волки пропали. Он вгляделся в темноту справа, что-то еще мелькнуло, и он с расстановкой выпустил туда еще две пули. Через полверсты лошади замедлились, и стало слышно их хрипящее дыхание.

– Ушли, – удивленно сказал мужик. – Нет у тебя, доктор, вина боле?

В большой неуютной гостиной, убранной немного с претензией на английский манер, сидели шесть человек. Аккуратный прямой старикан читал газеты.

– И что же, вы полагаете, Владимир Андреевич, Учредительное собрание сильно нам поможет? – не поднимая головы, спросил он.

Владимир Андреевич рисовал в это время профиль Екатерины Карловны Шеффер, знакомой нам эффектной полковничьей вдовы. Рядом с ней сидела некрасивая девушка, с напряженной улыбкой следящая за его работой. Владимир Андреевич тем не менее вежливо отвечал:

– Я, Василий Осипович, думаю, что нам уже мало что поможет, но какое-либо представительство должно все же быть, по крайней мере, чтобы сказать себе: «Мы, что смогли, сделали».

– Эх, а вот и ничего-то мы не смогли пока. Царя-батюшку только попросили вежливо и с немцами теперь будем миндальничать. И с террористами… – Папа, ну право, хватит о политике, пусть лучше Владимир Андреич про Петербург расскажет… – подала голос девушка.

– Да уж, Владимир Андреич, папа у нас политик опытный, вы с ним не связывайтесь, – подхихикнул лысеющий Осип Васильевич, сын, который такими же влюбленными глазами, как и его сестра, смотрел на художника.

– Может, вы нам тогда сыграете, Танечка, – обратился к некрасивой девушке Владимир Андреевич. Танечка, вспыхнув, двинулась к роялю, но тут вошел старенький лакей.

– Ваше превосходительство, там доктор молодой приехали из Мурьино, в пурге сбились, замерзшие… Велите привесть?

– Тащи доктора, мы с ним про Учредительное собрание потолкуем, – весело отвечал старикан. Все, кроме Тани, заулыбались. – Да спроси, не за немцев ли он. Ха-ха… Да вели вина еще принести.

Таня поняла, что сыграть не получится, и с кислым лицом оглядела вошедшего доктора.

Поляков был совершенно окоченевшим, даже передвигался с трудом. Увидев собрание, он слегка растерялся и остановился в дверях.

– Прошу вас, молодой человек, – приветствовал его хозяин. – Рад познакомиться.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.