WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 |
-- [ Страница 1 ] --

Сергей Бодров Связной «Бодров С. Связной»: Сеанс, Амфора;

СПб.;

2007 ISBN 978-5-367-00488-5 Аннотация Эта книга – портрет Сергея Бодрова на фоне эпохи, культовым героем которой ему суждено было стать.

Открывают сборник фрагменты из разговоров с людьми, которые знали Сергея в разные годы (среди них – Леонид Парфенов, Чулпан Хаматова, Вадим Самойлов, Алексей Чадов, Вячеслав Бутусов и другие).

В разделе "Материалы к биографии" представлены обширный пресс-дайджест и выбранные места из интервью.

Но главное, что включает сборник, – ранее не издававшиеся сценарии Сергея Бодрова:

"Сестры", "Связной" и "Морфий". Уникальные фотографии из семейного архива также публикуются впервые.

Сергей Бодров Связной Издатели выражают сердечную признательность Валентине Николаевне Бодровой Особая благодарность Сергею Сельянову и кинокомпании СТВ за помощь в подготовке этого издания МЫ РАЗГОВАРИВАЕМ О СЕРГЕЕ БОДРОВЕ… …с Сергеем СЕЛЬЯНОВЫМ, продюсером Почему я не могу о нем говорить?

Я спрашиваю себя: а почему, собственно, я ни одного интервью не дал после того, что случилось? Понятно, что это очень больная тема для меня, тяжелая, по-настоящему. Но такое ощущение, что и еще почему-то. Я редко в себе копаюсь. И все равно постараюсь сосредоточиться на этом.

Меня часто спрашивают, как я работаю с Балабановым. Ну как? Говорю: там длинновато, тут жмет. Объясняемся на пальцах.

Меня часто спрашивают, как зародился замысел «Брата». Поехали на «Кинотавр», посмотрели с Балабановым «Кавказского пленника». Меня пробила Сережина роль, он сам, его существование в картине. Я не думал, не анализировал. Что-то просто билось у меня в голове.

Потом я уехал, а Леша остался. И на следующий день мне Леша звонит: «Ты знаешь, я поговорил с Сережей, предложил ему делать фильм вместе». В тот же момент я понял, что меня било. Понял, что фильм будет и что он будет очень хороший. Вот и все. И с этим ощущением я жил дальше. А мне этого обычно бывает достаточно.

Вчера мы разговаривали со Светой Бодровой по телефону. Говорили о разном. В том числе и о Сереже. Обычный разговор, не какой-то там трагический, мы так часто разговариваем, как будто ничего и не было… Я вообще не могу о нем говорить, потому что он был мне очень близким человеком. Я с ним то старшим братом чувствовал себя, то младшим – в каких-то ситуациях он был очень зрел. Но незадолго до того, как все случилось, я понял, что не знал его вовсе.

Мы все-таки не были родственниками, откровенные разговоры каждую ночь до утра не вели, не бывали в переделках, где решался вопрос жизни и смерти. Поэтому я знал, что у него есть какие-то дверцы, закрытые для других. С одной стороны, он открытый человек, которого можно спросить о чем угодно, а с другой стороны… Но я не представлял, что там, за этими дверцами, просто не думал об этом. Не разгадывал загадку личности Сережи. Вот так живешь, живешь… Два раза он мне так… приоткрылся. Мы много и долго обсуждали сценарий «Связного», он несколько раз его переделывал, я советовал, говорил, как лучше, он соглашался. Но какие-то вопросы оставались без ответа. И вот буквально перед его отъездом у нас с ним состоялся разговор, и после этого разговора я понял, что в нем есть какая-то огромная глубина, о которой я и не подозревал.

Я понял тогда, что у Сережи нет второго слоя. У людей обычно два слоя, а у него второго нет. Зато есть третий слой – бездонный.

Я, как человек ответственный, не умею говорить про то, чего не знаю и не понимаю. Я почувствовал что-то, и у меня захватило дух. И вот о том, что я почувствовал, – я не могу говорить. Я понял, почему он хотел поставить «Морфий» по Булгакову (в свое время он мне показал сценарий, и я тогда его страшно раскритиковал). Понял, что передо мной за режиссер.

Хотя и когда он захотел снимать фильм «Сестры», я, как продюсер, в нем ни секунды не сомневался. До «Сестер» он не снял ни кадра, но я был стопроцентно уверен на его счет – снимет. И я был, конечно, прав, потому фильм очень сильно сделан с профессиональной точки зрения.

У меня нет аппарата, с помощью которого я мог бы описать то, что я понял о Сереже Бодрове. Это чувство – какой-то сильный эмоциональный всплеск, состояние, которое невозможно анализировать, делать обобщения… Я не могу о нем говорить. Ты уже знаешь, что человек не такой, а какой – не знаешь.

Но точно не такой, каким ты мог бы его описать.

Получается, что, хотя мы были близкими людьми, я буду рассказывать про человека, которого видел по телевизору.

Это загадка, которую он оставил мне. И не надо ее разгадывать.

…с Иваном ТУЧКОВЫМ, искусствоведом, преподавателем МГУ – …Я знал его маму еще до того, как Сережа поступил в университет. И как он рос, и что читал, и как в школе учился, и какие оценки получал – все это на кафедре обсуждалось. У нас его так и называли – «наш мальчик».

– То, что он был «нашим мальчиком» для кафедры, означало ли какое-то особое положение? Делались ли ему какие-то поблажки по этому случаю?

Что вы, какие поблажки! Специальность у нас такая, что «детей» неизбежно много.

Поблажек не напасешься. Другое дело, что «дети» бывают приятные, бывают неприятные, умные или глупые, пытаются пользоваться родительским именем или нет… Сережа обладал какой-то врожденной деликатностью. Смешные случаи бывали. Один из наших преподавателей часто бывал в доме у Бодровых и там, конечно, назывался «дядей Федей». В университете Сережа, обращаясь к нему, неизменно запинался. Скажет «Дя…», а потом старательно выговорит «Федор Владимирович». Потом, знаете, он в поблажках не нуждался. Зубрилой не был, но и всякие незачеты, конфликты, академические задолженности как-то были не в его стиле.

– А как бы вы определили его стиль?

– Знаете, он и ребенком был открытым, ясным. И эту ясность, легкость ему удалось сохранить. Учился легко, поскольку знал языки и еще до университета получил хорошее домашнее образование. Ну, иногда, возможно, не очень глубоко погружался, но легко схватывал. Было такое ощущение, что выбор специальности произошел под влиянием мамы.

Для нее было важно, чтобы он получил фундаментальное образование, и она, насколько я знаю, деликатно, но настойчиво подвела его к этому.

– Вы думаете, он жалел, что сразу не пошел в кино?

Жалел-не жалел, теперь уже не спросишь. Не думаю, чтобы жалел. Судя по диссертации хотя бы… Она не отписочная, как это, к сожалению, часто бывает. В ней есть такое качество, по которому безошибочно можно определить степень заинтересованности автора, его неформальный подход: там очень много вложено труда, там видны усилия, которые как будто можно было бы и не прилагать, а они приложены! Я думаю, что в науке, как и в искусстве, как и в любом другом деле, очень многое решают как будто лишние усилия. Они не на поверхности остаются, а уходят в фундамент – и чем их больше, тем фундамент основательнее. Там очень сложный и точный отбор примеров, очень продуманная система аргументации. Но кроме того, есть еще и как бы подводная часть текста, придающая ему глубину, – это внутренний ход мысли, за которым интересно следить, который не менее важен, чем сделанные выводы и приведенные доводы. Это значит, что мы имеем дело не просто с грамотной компилляцией, а с авторской в полном смысле работой.

– Судя по вашей оценке его диссертации, он мог бы, не помешай тому кинематограф, сделать блестящую научную карьеру… – У них был очень хороший курс. Во-первых, что редкость, там было много мальчиков.

Во-вторых, он просто подобрался удачно – умные, талантливые ребята. Но ведь в какое время они получали дипломы? Это при советской власти можно было спокойно заниматься искусствоведением и вести достойное существование. А нынешним ребятам нужно зарабатывать… Разумеется, история искусств – это такое поприще, что лишь при особом стечении обстоятельств может дать человеку средства к существованию. Сережа не таким был человеком, чтобы позволить кому-то себя обеспечивать. Так что кино – не кино, все едино ему пришлось бы искать какие-то иные сферы. Но я думаю, что кинематографом он был счастлив, и если бы не проклятый ледник… – Вы смотрели все фильмы с его участием?

Многие. Я был поражен, когда посмотрел «Сестер». Я слышал, что режиссура – это такая взрослая очень профессия, когда человек не только должен иметь мировоззрение сформированное, целый ряд навыков профессиональных, но еще – и это самое главное – он должен заставить огромное количество людей поверить в свой замысел, организовать их, взять от каждого то, что необходимо для фильма. Это нужно какой силой характера обладать, какой зрелостью человеческой. Сережа ведь был очень молодым человеком. И очень мягким, и я не помню, чтобы он был склонен навязывать кому-то свою волю… Но ведь справился!

– По-вашему, он изменился со времени окончания университета?

– Не думаю. Он очень цельным был человеком, такие люди обычно не меняются как-то кардинально. Другое дело, он развивался стремительно, очень быстро. У меня есть предположение по поводу его режиссуры. Мне кажется, то, чего другие добиваются волей и силой характера, он получал благодаря совсем другому качеству.

– Какому?

– Умением вызывать к себе любовь. Это редкое качество, поверьте. Я видел, как его любили преподаватели, однокурсники. Думаю, что потом он те же чувства вызывал у съемочной группы. Я не знаю, в чем тут секрет был. Знаете, есть люди, которые смотрят на мир трагически-печально – для них все плохо: и жизнь у них никуда, и страна вокруг хуже некуда, и люди кругом волки. А Сережа был из тех, для кого мир – гармоничная система. Вот эта ясность его взгляда, его согласие с самим собой и с миром – это действовало как-то успокаивающе. С ним как-то все доставляло удовольствие. Прогулки по Питеру во время студенческой практики.

Учебные всякие мероприятия. Потом уже выпивать, например, с ним бывало приятно. Есть люди, с которыми плохо выпивать, а с ним хорошо было выпивать и беседовать, подолгу, без дури.

И все-таки казалось, что он только еще на старте, что все главное у него еще впереди. Я ведь не могу сейчас его фильмы пересматривать, стараюсь не говорить о нем ни с кем. Все-таки еще очень больно. У меня же еще все теперь путается: в памяти моей не знаменитый Сергей Бодров, а тот прекрасный мальчик с ясным взглядом и полуоткрытым от внимания ртом, которого я знал.

…с Леонидом ЗЕЗИНЫМ, бизнесменом – …Вообще, знаете, образ, созданный СМИ, у меня лично никак не вяжется с тем Сережей, которого я знал. Общие знакомые, смотря очередную программу о Бодрове по ящику, спрашивали с недоумением: «Он, оказывается, был таким серьезным, вдумчивым, ответственным человеком. А мы-то думали, он такой же балбес и шалопай, как и мы». И в принципе, у них были все основания так думать: мы часто вместе проводили свободное время.

А вы, наверное, можете представить, как его проводят шестнадцатилетние пацаны?

– И как же?

– Я могу вспомнить кое-какие эпизоды. Например, как Сережа чуть не выбросил меня из окна… Ходили на турники, на брусья. Не то чтобы специально тренироваться шли, а так – шатались по району, не обходя спортивные площадки стороной… А вот потом мы вместе поступили в университет. Сережа – на отделение искусствоведения. Он был звездой на факультете… – До киноролей?

До. И после… Я вам скажу: плохой я свидетель. Некоторых из тех, кто общался с Сергеем в студенческие годы, не раз просили поучаствовать в подготовке телевизионных фильмов о нем. Однажды по дороге на съемки подобной передачи мы решили поделиться друг с другом, кто что помнит – детали и подробности, которые могут быть интересны журналистам. Как я ни старался, но ничего героического, да и вообще подходящего для эфира, в голову не приходило.

И выяснилось, что у всех, как и у меня, остались в голове обычные истории. Счастливые – как бывают счастливыми всякие воспоминания о молодости. Я Сережу, получается, не знал?

Думаю, не так. Просто из моих воспоминаний не сошьешь ни статьи, ни телепередачи. Знаете, иногда образ человека гораздо лучше рисуют не глянцевые истории, а всякие мелочи.

Например, детали обстановки, в которой вырос Сергей, какие-то мелкие, вроде бы незначительные детали… Вот помню, например, в его комнате было много таких стильных безделушек. Интересно было посмотреть, что у человека стоит на полке: какие-то старинные очки, из проволоки сделанные, противогаз, какие-то забавные фотографии… Интересного человека окружают необычные вещи.

– У вас остались общие фотографии?

– (Пауза.) У меня есть фото, на котором сняты четыре человека. Троих уже нет в живых.

Последний – живой – я. Мои однокурсники, друзья детства, которые в Чечне не служили, в бизнес и политику не лезли, криминалом не занимались. Я вспомнил сейчас эту фотографию, вспомнил, при каких обстоятельствах она была сделана… мы собирались вместе для того, чтобы поиграть в карты… …с Алексеем КОСУЛЬНИКОВЫМ, журналистом – Сережа пришел во «Взгляд» после «Кавказского пленника». На тот момент он был сыном известного папы и исполнителем одной из главных ролей в нашумевшем фильме.

Больше про него никто ничего не знал. К его появлению в качестве ведущего мы отнеслись поначалу настороженно. Мы выступали за профессиональное телевидение и очень опасались появления непрофессионала в кадре. Мы считали, что ведущий телепередачи это такая профессия, которой нужно учиться, иметь соответствующие навыки. Идея принадлежала Сергею Кушнереву, который понимал все это не хуже нас – но он был готов рискнуть и рискнул. Поначалу Бодров был очень скован. А поскольку свою прекрасную беспечную улыбку он сохранял в любой ситуации, все это выглядело вдвойне неестественно.

– Очень многие говорят об улыбке, по-разному пытаясь ее описать. Хорошее слово – «беспечная».

– Мне кажется, она была именно беспечной. Он, правда, все время улыбался. Его ничто не могло вывести из равновесия, он был абсолютно самодостаточный. Кто скажет, что это плохо?

Это хорошо. Я видел некоторое количество таких улыбок. Как правило, это были защитные улыбки. Но это не про него. Потом уже, правда, когда появилось много охотников сокращать дистанцию, вторгаться в его не то что личную, но внутреннюю жизнь, такой оттенок появился.

В таких случаях он уже улыбался как бы не про то. А про то, что «у меня все хорошо и даже лучше. Даже и не пытайтесь чего-нибудь узнать. У меня настолько все прекрасно, что вам и не снилось».

– При вот этом «даже и не пытайтесь узнать» была ли у него способность при необходимости вникнуть в другого человека? Было ли у него любопытство?

Да. Несомненно. Я так понимаю, что все его киноопыты – и актерские, и режиссерские, и сценарные – на самом деле были порождены его любопытством. В первую очередь человеческим. И только потом профессиональным. Несмотря на искусствоведческое образование, ему хотелось решать не эстетические и не стилистические задачи. Ему было интересно про жизнь и про людей. Причем интерес этот был не зоологический, он не тарантулов изучал, не бабочек на иголки накалывал. Он все время пытался что-то еще узнать, понять про людей. Я думаю, что во многом это произошло благодаря телевидению, благодаря «Взгляду».

– Почему он ушел из «Взгляда»?

– Формально – из-за съемок. А о настоящей причине я могу только догадываться. Думаю, что, работая на программе (а это хорошая была программа, теперь таких нет), он получил слишком большую дозу информации, человеческих эмоций извне. Ведь он был нормальным московским мальчиком, аспирантом, с папой-режиссером, с мамой-искусствоведом. Жил замкнутым московским мирком, многого не знал и не видел – как устроена страна, чем она живет. А тут обрушилось. Не то чтобы ему это было не нужно – нет, очень нужно. Но, может быть, не в таких объемах и не такими порциями. И без необходимости так быстро и так публично на это реагировать. Да еще и несколько аффектированно, без чего не бывает телевидения. Я думаю, что ему нужно было как-то отдалиться и все это переварить.

– Ваша статья, написанная после Кармадона, одна из немногих, в которой ощущается глубоко личная утрата. Вы говорите, что не были друзьями. Но это был не журналистский текст… И еще чувствуется, что вы были не просто привязаны к нему, но вас еще что-то глубоко задевало в этом человеке… – Я отвечу вам словами, которые ничего не скажут. Гармония. Совершенство.

Спокойствие. И ясность. Можно не сомневаться, что, как и все люди, он знал, что такое обида, и отчаянье, и растерянность… И все-таки он шел по жизни – смеясь. Мы говорили по многу часов и о разных вещах. Он в откровенности пускаться не любил и мало кого подпускал близко.

Я готов поверить, что у него были задушевные друзья, но что-то я про них ничего не знаю. Я думаю, что гармоничные отношения у него складывались с теми, кто ценит дистанцию как гарантию гигиены взаимоотношений. Наши разговоры касались сценариев, которые он хотел писать, или фильмов, которые он хотел снимать. Но ведь человек в жизни хочет не только снять кино или написать сценарий. Он хочет быть счастливым, и у него есть какие-то предположения, что надо сделать для этого. Так вот, по-моему, Бодров не задавался вопросом: что надо сделать, чтобы быть счастливым. Он счастливым и так был. Мы ведь привыкли, что счастье – это такое состояние, которое посещает человека на мгновение, а по жизни счастливым может быть только идиот. Бодров идиотом не был. Напротив, он был умным человеком, думающим, сомневающимся, не чуждым рефлексии… И счастливым, так вот.

– Вам казалось, что в этом есть какой-то секрет, который очень важно разгадать?

– Именно. И до сих пор я его не разгадал, и людей таких не встречал больше. Правда. Для меня слово «совершенство» – это ключевое слово по отношению к Бодрову.

Но вот что печально. Остаться ему в культурной памяти Данилой Багровым – неправильно. Автором фильма «Сестры» – мало. Автором диссертации про венецианскую живопись – смешно. Про телевизионные эфиры мы и говорить не будем, все звезды из телевизора со временем становятся персонажами архивов. А вот этот свет, который он излучал… Он-то ведь и был его секретом, который не разгадаешь. Да и ни к чему.

…с Леонидом ПАРФЕНОВЫМ, журналистом – Еще до «Брата», после знакомства на премьере «Кавказского пленника» и недолгой работы Бодрова-младшего в программе «Намедни», я понял, что в качестве телеведущего Сергей был бы очень силен. Он нес в себе образ современности и при этом – заряд огромного душевного здоровья. Я даже тогдашнему гендиректору НТВ Малашенко это объяснял: давайте что-то парню предложим – ведь в ком еще найдешь современность без порочности!

Но в телеведущие Сергей не рвался. «Взгляд» он вел, на мой взгляд, неудачно. У него было не очень подвижное лицо, и получалось слишком обыкновенно, слишком статично, никакой краски. Главное, Бодрова там не было. Он вообще тяготел к «актерству» кинематографическому, которое от сценария идет, а не к телевизионному, которое от правил игры.

– На киноэкране Бодрова было больше, чем на телевизионном?

– Всегда оставалось острое ощущение, что в нем есть огромный потенциал героя нашего времени и что он не реализован. Конечно, в Голливуде за такого бы уцепились и продюсировали бы как героя. А тут он оставался ищущим русским мальчиком. Сам по себе. А это не очень здорово для такого индустриального дела, как кино или тем более телевизор.

– Но он не дожил до того времени, когда кино у нас стало хотя бы похоже на индустрию.

Он снимался в тот период, когда всю индустрию представлял Сельянов в единственном числе и собственной персоной. Кроме того, по голливудской технологии должен был бы появиться «Брат-3». Не думаю, чтобы он нас порадовал.

– Я и не имею в виду «разработку образа» Данилы Багрова. Я именно говорю о том, что не было следующей роли. Так ведь и не было – возможности, материала. И это трагическое упущение. Современного героя Сергею нужно было играть в уже каких-то других обстоятельствах. А из-за «Брата-2» получилось, что он остался предтечей новой государственной идеологии. Все эти «Вы мне еще, суки, за Севастополь ответите» и «Я узнал, что у меня / есть огромная семья» публика принимала за чистую монету. А потом этой «чистой монетой» оно перекочевало в официальную пропаганду. Я думаю, что ни Балабанову, ни Сергею это и в голову прийти не могло.

– Балабанов – художник;

в фильме и то, и се, и пятое-десятое присутствует. И в жанр он играет, и прикалывается, и пародирует, и мальчишество свое тешит, и мизантропию подмешивает. Только Балабанов недовольных ответами не удостаивал. А Бодров честно искал аргументы. Чаще всего они были не слишком убедительны.

– Это беда всех актеров, которых отождествляют с экранными персонажами. Данила Багров возник из стихии российской жизни, он был первым в нашем новом кино непридуманным героем. А сыграл-то его человек, воспитанный на совсем иных ценностях. Но токи времени проходили и через персонажа, и через исполнителя. Да, совпало. Получился герой. Но в Сергее Бодрове был потенциал универсальный – он мог и совсем другие ипостаси этого современного героя воплотить.

– Правильно ли я вас поняла, что человек, который мог воплотить героя, – был. А героя, которого он воплотить мог бы, – не было?

– Не предложили материала, роли. Может быть, сценаристы с режиссерами не предложили. Но может быть, и само время такой драматургии тогда еще не предоставило. Я ведь не говорю, что он мог сыграть все что угодно. Я говорю, что время через него проходило.

Земфира же покоряет стадионы не потому, что она такая гениальная. Она очень хорошая певица, но не только в этом дело. Люди за что признательны артисту? Корчится улица безъязыкая, а он что-то за нее сформулировал. Актерская игра, когда речь идет о герое времени, это как поэзия – дело молодое. Не мастеровитость здесь значение имеет, но органика, чувственность, какое-то лирическое состояние. Человек появляется в кадре, и глаз отвести нельзя. Говорит, и хочется, чтобы он вечно говорил. Смотрит в кадр – и зал как завороженный.

– Леня, вот при всей неуместности сослагательного наклонения в этом случае… Как вы думаете, а нынешнее время, в котором мы живем, – проходило бы через него токами? И сказали бы вы сейчас, что в нем потенциал героя нашего времени?

– Я не знаю. Ему, конечно, нужно было бы меняться. Он парень был талантливый, кожей чувствовавший, что происходит. Наверно, он сумел бы меняться. Правда, «Сестры» в этом не очень убеждали. Я остался в недоумении – там, по-моему, получился какой-то странный постскриптум «Брата».

Мы живем во времени, когда срок годности кумиров быстротечен. Слишком индивидуалистское время. Нового Гагарина – одного на весь народ – не может быть. Потому что нет единой публики. Нет никакого единого народа, который бы отдался беззаветному единому чувству. Этого, наверное, уже не будет даже по отношению к следующему после Путина главе государства при всех наших царских традициях власти и безграничности «админресурса» в СМИ.

– Если бы вы сейчас мысленно прокручивали свое кино про Сережу – из ваших встреч с ним, из ваших впечатлений от него на теле– и киноэкране, – из какого момента вы сделали бы стоп-кадр?

– Это был бы не стоп-кадр, а план минуты в полторы. Сергей стоит на восьмом НТВшном этаже в «Останкино», в свитере какого-то персикового цвета, на руке часы, стальной браслет которых ему очень велик, и часы из-за этого все время спадают. Курит. Рука с сигаретой опущена – часы почти на пальцах. Рука с сигаретой ко рту, затяжка – часы летят куда-то к локтю, под рукав. Солнце бьет в окна на лестничной площадке. Я говорю: «Что это ты такой картинный стоишь?» А он даже вопроса не понимает, курит, улыбается. Звяк-звяк – часы туда-сюда летают. Улыбка. Солнце. Какой-нибудь фильм этим планом мог начинаться. Или заканчиваться.

…с Чулпан ХАМАТОВОЙ, актрисой – …В последнее время, когда он уже начал снимать, мы встречались только на премьерах… Правда, он рассказывал мне сценарий «Сестер», а я еще напрашивалась на роль, что, вообще-то, мне не свойственно. Сережа говорил, что я… немножко старенькая для этой роли.

И, конечно, рассказывал про девчонок. Он был потрясен ими обеими. К сожалению, я не помню уже, как зовут младшую.

– Катя Горина.

– Да, Катя. Старшую, Оксану, он очень трогательно успокаивал на премьере. Обещал ей, что она будет актрисой. Иди, говорил, поговори с Чулпан. И мы с ней тогда разговаривали. И уже было понятно, что у нее все будет хорошо. Это ведь Сережа ее открыл… – Сергей приглашал вас во «Взгляд»… – Довольно неприятная история. Он понимал, что уже вырос из программы, и, видимо, готовил себе смену. Предложил мне перейти во «Взгляд» и быть ведущей. Я там два или три раза была в качестве гостя и понимала, что мне долго не выдержать. Что для такого дела нужно иметь железные нервы… – А у Сергея были железные нервы?

– Нет. Я думаю, ему было тяжело работать во «Взгляде». По крайней мере, все сюжеты он помнил наизусть, мог их по сто раз пересказывать. Смешные или грустные. То есть не то чтобы он надевал маску… – Какое у вас самое счастливое воспоминание, связанное с Сергеем?

– Я заканчивала институт, мы играли дипломный спектакль «Дневник Анны Франк».

Бодров уже тогда был Бодровым, и не помню зачем, но они тогда пришли вместе с Кушнеревым на спектакль. Я не помню всех деталей. Их появление произвело настоящий переполох в институте. После спектакля мы выпивали, разговаривали.

Я пытаюсь вспомнить, влюблялась ли я в него в какой-то момент? Наверное, да… В самом начале.

На самом деле о Сереже сейчас трудно и фильм снимать, и книжку делать. Мне почему-то кажется, что все это нужно было делать раньше. Или когда-нибудь потом.

…с Вадимом САМОЙЛОВЫМ, музыкантом – Мне кажется, что только люди из ближнего круга могут сказать о нем нечто сокровенное. Я в этот ближний круг не входил. Среди тех, кто с ним работал, очень мало людей, я думаю, которые могли бы выйти из круга самых общих слов. «Серьезный».

«Внимательный». «Умный». «Корректный». «Работоспособный». Ну вот что я сейчас о нем сказал? Мне кажется, он просто очень правильно вел себя на людях и в работе. Он раскрывался только в тех вопросах, которые того стоили. В наших отношениях степень его открытости была ровно такой, какой требовало совместное творчество. Ровно такой, чтобы обсудить саундтрек.

– Вы помните то первое впечатление, которое произвел на вас Сергей?

– Однажды мы вместе с ним участвовали в каком-то грандиозном концертном мероприятии. Вел его Витя Сухорукое, а Сережа только раз на сцену выходил. Популярность его была грандиозна, публика ревела, а он был очень спокоен и как будто отстранен от всего происходящего. Вышел на сцену, когда положено, сказал что-то очень коротко, ушел. Было какое-то ощущение, что он смотрел на все как-то так со стороны. Как будто и не с ним все это происходит. Мало кто ведет себя на этих концертах с таким достоинством.

– Предложение работать над «Сестрами» было для вас неожиданным?

– Абсолютно. Неожиданность полная и очень для нас с Глебом радостная. Работать с ним было отлично. Он понимал, что ситуация для нас абсолютно новая и трудная. Мы впервые участвовали в работе над саундтреком фильма, это раз. И мы впервые работали в чужом проекте, где над нами есть автор, то есть старший.

Вот эта не-конечная ответственность и невозможность самостоятельно принимать решения и была для нас главной трудностью.

Бодров это понимал и построил работу со всей возможной деликатностью. Мы очень много разговаривали и все обсуждали: он предоставил нам огромную свободу, но если хотел настоять на чем-то своем, то не жалел времени на то, чтобы объяснить свои резоны и прийти к согласию.

– После «Сестер» вы узнали его лучше?

– У нас были хорошие профессиональные отношения. Вне работы мы лишь один раз встречались, у Балабанова. Изрядно выпивали. Помню, хозяин дома ставил нам всякую старинную музыку, типа свердловский рок. Вообще вечер был посвящен теме «лучшие годы нашей жизни» – Балабанов рассказывал истории про Свердловск и тамошний рок-клуб. Бодров очень любил Балабанова, это было видно хотя бы по тому, как он его слушал. Впрочем, я думаю, что он вообще слушать умел. Редкое качество.

– Какое из его качеств, как вы думаете, может сейчас объяснить ту невероятную популярность, о которой вы говорили?

– Его популярность была совсем иной природы, нежели у нынешних звезд. Нынешние блистают, а за блеском пустота. Причем чем больше пустота, тем вернее будут блистать.

Сережина притягательность в том и состояла, что за его улыбкой, обликом, повадками, манерами – всегда чувствовался огромный внутренний мир. И еще очень действовал какой-то зазор, какое-то явное несоответствие… Ведь как будто бы он существовал как «публичная персона» со всеми атрибутами – телеящик, киноэкран, обложки журналов, фаны и фанатки, репортеры и т. д. Но вот ощущалось всегда, что все это как-то мимо него, что он смотрит поверх, или вбок, или сквозь… Что он – отдельно от этого и в чем-то своем, куда доступа нет.

– Какие из его ролей для вас наиболее значительны?

– Принято считать, что «Брат». Но для меня и «Восток-Запад», и «Война»… Как русский киногерой он был идеален. Я бы его назвал героем русского неоромантизма.

Как-то проступали в его облике современного интеллигента-очкарика и богатырь, и Иванушка-дурачок.

– Вы думали и дальше с ним работать, на других фильмах?

– О «Связном» у нас разговора не было. А дальше как-то не загадывали. Дальше. Дальше был Кармадон. То, что произошло в Кармадоне, было страшным для меня потрясением. За пару лет до того умер Саша Козлов, наш клавишник. Такая была черная полоса потерь, невосполнимых.

…с Алексеем ЧАДОВЫМ, актером – … так получилось – он шел из кадра, а я в кадр.

– Это на «Войне» было?

Да, на «Войне». Я его поначалу мельком увидел: стоял с Балабановым высокий, в темных очках человек. Какой-то… видный очень. Если б я даже не знал, что это Бодров, точно бы зацепился глазом. Естественно, к нему масса внимания, девушки нарядились, достали платья из сундуков горских. Было немножко смешно – как будто день рождения. Я искал момент, хотелось правильно познакомиться. И он вдруг сказал: «Привет. Я – Сережа».

– В кино люди сближаются на время съемок, а потом разбегаются… – Не было такого с Сережей. Он был тогда знаменитым человеком, и дистанция была… – Тебе хотелось у него чему-то научиться?

– Нет, не то. Он был единственным из известных людей, на которого посмотреть было приятно. Мне хотелось узнать, что он за человек. У нас в училище говорили: «Да кто такой Бодров?! Он не актер. Мы тут учимся, а ему такие роли достаются…» Я вот слушал своих сокурсников, слушал… Мне вот совершенно неважно было, где он учился, как он учился, а важно, что он говорил и как. Ни одного лишнего слова, ни одной лишней шутки, жеста… И знаешь, мне реально хотелось походить на него. Не в профессии даже, а в человеческих качествах. Он меня интересовал как человек. Смотришь на человека, и приятно наблюдать за тем, как он курит. Как он себя ведет с женщинами, как разговаривает с мужчинами… – Были у него какие-то особенные жесты, манеры?..

– Голос. Выбор слов, расстановка акцентов в словах. Сейчас артисты много лишнего болтают, и я в том числе. А он не разбрасывался словами. Поэтому всегда хотелось узнать, что думает. Я ощущал его человеком времени и чувствовал, что он знает то, что мне очень нужно знать… Просто необходимо.

– И ты что-нибудь узнал?

– Как-то мы разговорились, и он рассказывал, как квартиру снимал, как учился, что-то про нелады с отцом. Но из него так просто ничего было не вытянуть.

Мы были симпатичны друг другу, но близки не были. Нас связывало что? Да три посиделки. И не было ни одного момента, чтобы я мог сказать: теперь я знаю Сергея чуть больше.

– Есть у тебя какое-то особенное воспоминание?

– Особенного, наверное, нет. Помню, как он рвался пострелять. Такое ребячество было… Они с Балабановым отошли в сторонку, взяли по «калашу»… Было видно, что он такой мальчишка еще. И ему было по фиг, что кто скажет. Журналисты кругом, даже заграничные, а его это не колыхало. Очень достойно держал себя – при всем внимании к его персоне. И я был так рад, что человек просто, без напряга справляется с такой нереальной славой. Кино же меняет реальную жизнь артиста, я теперь по себе это знаю. А Сергею не нужно было думать о том, какую марку обуви выбрать, как выстроить мир вокруг себя, чтобы тебя ассоциировали с тем, с чем тебе хочется, а не… Он жил в такой манере, в какой себя и ощущал, не придумывая ничего лишнего, не догадываясь как будто, чем именно он интересен, не педалируя в себе какое-то качество нарочно, чтобы кому-то понравиться.

Вот еще что хотел рассказать. Был пресс-показ «Войны» в Госкино. Мы вышли с ним на крыльцо покурить. И он сказал: «Ну Балабанов, конечно, дал. А ты теперь – „Брат-3", так что готовь ответы заранее. Замучают теперь тебя». Так сказал, полушутя.

…с Надеждой ВАСИЛЬЕВОЙ, художником – …Он жил в моей квартире, ел мои супы. Он научил завязывать шнурки моего сына, который до сих пор этим гордится: «А меня научил завязывать шнурки Бодров!» А еще ему нравились мои картинки. Он говорил Балабанову: «Леша, я – искусствовед. Какой твой Ге по сравнению с ее задницами!» И они, в общем, спорили. Леша спорил, потому что ему не удобно было своей женой хвалиться. А Сережа, наоборот, своей женой хвалился и Лешу к тому же призывал. Когда они познакомились со Светой, Сережа сразу привез ее к нам – хвастаться. Он весь сиял как медный таз. Он был счастлив – что приехал, что со Светой, что она такая красивая… – Вы много времени проводили вместе?

– У нас был такой… счастливый брак между нашими семьями. Я гордилась Сережиными победами точно так же, как Лешиными. Помню, мы ездили в Нижний Новгород. Мы с беременной Светой и Олей шли сзади, а впереди шагали два человека, которые были мне бесконечно дороги, – Леша с Сережей. Вместе они составляли тандем, которым я гордилась.

Молодые, знаменитые, талантливые… Мне нравилось смотреть, как за Бодровым носились девчонки. Я стояла поодаль и ловила кайф от того, что его просто раздирали на части. А он кепчонку свою натянет и бегом, через парк, чтобы только его не нагнали толпы беснующихся.

Я наблюдала за этим и думала: давайте, давайте, догоняйте, это так здорово!

– Как вы познакомились, помните?

– Леша приехал с «Кинотавра» и сказал: «Я посмотрел одно кино, там замечательный парень. Я поехал писать на него сценарий. Все равно делать нечего и денег нет». А потом к нам приехал Сережа. И я в нем, по-моему, тогда ничего не поняла. Леша сказал: «У твоего папы квартира пустует, надо бы его поселить». Я говорю: «Но там же ничего почти нету».

А Леша: «Ничего. Мы там жили, справлялись. И он справится». Вот туда и заселили Бодрова, который все время читал Маринину. Вышли буквально ее первые две книжки. После него Марининой стала зачитываться вся группа.

– А кто придумал ему свитер крупной вязки для «Брата»?

– Я пошла в секонд-хенд, потому что денег на костюмы не было. Искала-искала и вдруг нашла этот свитер. Стоил он тридцать пять рублей. Я сразу поняла – вещь. Напялила его на Бодрова, Леша посмотрел и сказал: «Что это он такой крутой? Он не может быть крутым». А я говорю: «Да этот свитер мама ему связала!» И мы еще долго спорили. Но Сережа так хотел быть крутым, что уломал Балабанова на свитер. Леша только поставил условие, что его хоть чем-нибудь надо задрипать. Так появилась полиэтиленовая ветровка поверх свитера. Потом мальчики так одевались – бушлат и свитер. Я считаю, что это моя самая главная победа в жизни. Все остальное – ну, костюмы и костюмы… После «Связного» я этот свитер упаковала и Светке передала для сына.

– Как одевался Данила, мы знаем. А как одевался Бодров?

Помнишь фразу: «Плеер модный, а одет как обсос»? Помню, мы его одеваем, и он говорит: «Ну ботинки-то хоть модные мне купите…» Тогда только-только начали носить «мартинсы» с синим или желтым протертым носом, и Сережка очень их хотел. А Леша сказал:

«Ботинки надо хорошие, а не эти ваши говешки». И в результате мы пошли и купили классические ботинки за сто сорок рублей. Он так расстроился, говорит: «Не модные…» И тут я поняла, что передо мной – ребенок. А он-то все важного из себя строил, очечки надевал… В этом они с Лешей не совпадали. Потому что для Леши мода – это… Он плохо к ней относится.

– Бодров любил отдыхать?

– Тогда жизнь не делилась на работу и отдых. Была просто жизнь. Работая, отдыхали и, отдыхая, работали. А, вот я вспомнила историю. Маленькую, но яркую. После автокатастрофы, которая на съемках «Реки» произошла, я долго лежала в больнице. Потом меня привезли в город, и я уже лежала дома на диване. И вдруг мне позвонили наши с Лешей друзья и сказали:

«Мы тебя еще не видели, но знаем, что у тебя с лицом не все в порядке. Так вот, у нас очень хорошие врачи есть в Москве, пластические хирурги. Ты, главное, не переживай». До этого звонка, честно сказать, я и не переживала. А тут посмотрела в зеркало и расстроилась. Я еще лысая была, на лице здоровый шрам, и вижу, глаза даже как-то уменьшились – из-за переломов.

И вот я села на диван и стала мрачно думать про операцию. И тут как раз пришли Балабанов с Бодровым и спрашивают: «Ну и что ты тут сидишь, паришься?» А я говорю: «Ребята, что мне делать?» – и посвятила их в свои мысли. И тут Сережа Бодров говорит: «Надя, ты дура? Это сейчас так модно! Куча девиц платит огромные бабки для того, чтобы сделать себе шрамы. А ты получила все это бесплатно». И вот после этой его фразы я сразу успокоилась. Более того, изменила имидж, стала более молодежно одеваться. И Сережка, в следующий раз увидев меня, сказал: «Вот видишь, какая ты кайфовая. А ты напрягалась!» – Как вам кажется, почему Бодров взялся за «Связного»?

– Я знаю, что Сережа сказал Свете: «Либо мы победим мир этим фильмом, либо мы по полной программе провалимся…» И у него, по-моему, очень сильный был сценарий. Сильный по интересу.

– Я слышал, они с Балабановым кино про будущее собирались снимать… – Да, про инопланетян. Сидели на кухне, обсуждали его бесконечно. Когда Сережа приезжал по вечерам к нам в гости, за полночь уже возникала одна и та же проблема.

Естественно, его уже селили в хороших отелях. И он порывался вернуться в свой номер, как положено, по-взрослому, – вкус буржуйской жизни он уже как бы почувствовал. И в то же время – как отказаться от того, чтоб не посидеть с Балабановым на ободранной кухне и не попридумывать долгую счастливую жизнь. Вот он, бедный, маялся – то ли поехать, то ли остаться. Махнет рукой и по старой привычке останется. Слава богу, в нашем городе разводят мосты… …с Вячеславом БУТУСОВЫМ, музыкантом …Первый раз мы встретились на съемках фильма «Брат» в Петербурге. До этого я ничего не знал о Сергее и фильмов с его участием не видел. Поэтому был приятно удивлен, увидев очень обаятельного человека, и сразу проникся к нему симпатией. Нельзя сказать, что мы стали приятелями после знакомства, но мне было достаточно ощущать лишь то обстоятельство, что в этом мире есть такие замечательные открытые люди. Это всегда обнадеживает. А всего было три встречи. Последняя – после премьеры «Брата-2».

Посидели в «Идиоте» без шума и пыли. Расстались с легким сердцем. Больше не встречались.

Я подарил Сергею песню «Эхолов». Деталь в портрете Сергея – взгляд между небом и землей в тонкое, но бесконечное пространство.

СЦЕНАРИИ Сценарий «Сестры» написан при участии Сергея Бодрова-ст. и Гульшад Омаровой СЕСТРЫ СИЗО. ДЕНЬ У серых металлических ворот следственного изолятора толкались, как обычно, родственники, в стороне стояла привычная очередь с сумками к окошку передач. Было жарко, окна в машине были открыты, но выйти Дине не разрешали. Дядя Миша курил снаружи, мама нервничала, красила губы и поправляла прическу.

– Ма-ам, ну можно выйти, я писать хочу… – Господи, ну неужели ты посидеть не можешь, скоро уже… Время тянулось медленно, какая-то тетка разревелась возле окошка.

– Пятый месяц уже, сколько можно… У кого же узнать… Потом пришел Толя.

– Ну, скоро уже. Сейчас одного выписывают, потом Алик.

– Господи, долго-то как… – вздохнула мама.

Тут вдруг ей захотелось заплакать, и она судорожно стала махать на глаза, чтобы не потекла тушь.

Дина еще понаблюдала за милиционерами, за цыганской семьей в бархатных камзолах, и тут ее пронзила одна догадка.

– Мама, а ты знаешь, что это – тюрьма? – шепотом спросила она.

Мама после паузы посмотрела на нее как на ненормальную.

– Чтобы я этого слова от тебя больше не слышала.

И снова стала пудриться.

А потом Дина увидела, что идет папа. Такой же красивый и независимый, как всегда, с сигареткой, только в трениках и кроссовках, на плече – спортивная сумка.

– Вон, вон папа!

Все бросились навстречу, мама выскочила, а Дина все никак не могла справиться с дверью. Это было особенно обидно, тем более что она увидела его первая.

– Па-а-апа! – заорала она изо всех сил.

И тут уж они бросили целоваться и поспешили к ней, и папа поднял ее на руки, и они поцеловались тоже. Тушь у мамы, естественно, потекла, а еще сверху Дина отметила завистливый взгляд грустного цыганского мальчика.

Когда уже начали усаживаться, подошел какой-то парень, которого Дина не знала. Но дядя Миша поднял стекло, так что она особенно ничего не слышала, а сам вышел.

– Здравствуй, Алик.

– Здравствуй.

– С выпиской тебя.

– Вам того же.

– Алик, тема насчет казны возникла.

– У кого?

– Костя спрашивает.

– Казну менты забрали. Пусть у них спрашивает.

– Алик, говорят, что не забирали. Надо возвращать казну как-то.

Что-то они там еще сказали, а Дина видела, как папины пальцы щелкнули окурком и тот полетел прямо на пиджак незнакомому парню.

– Поехали, пап, я писать хочу, – Дина застучала в окошко.

Парень посмотрел на Дину, потом на пиджак, но дядя Миша уже открыл дверь, папа сел, и они наконец поехали.

КВАРТИРА. ДЕНЬ Дома уже все было готово, салаты нарезаны, рыба под фольгой. Света сидела на огромной кухне, следила за мясом в духовке, слушала музыку. Что-то их долго не было. Зазвонил телефон. Пока Света думала, подходить или нет, включился автоответчик, и бабушка заверещала:

– Наташенька, доча… Наташа, Алик, вы приехали, нет?..

– Нет, не приехали еще, – противным голосом сказала в трубку Света. – Ни Наташенька, ни Аличка.

Бабушка, видимо, смутилась, и Света продолжала подружелюбнее.

– Не знаю… Как ты? Чего делаешь?.. Не знаю я во сколько;

как приедут, так вернусь… Ну да, еще чего… Да не буду я тут сидеть… Все, пока. Лекарства выпила? Давай.

ДВОР. ДЕНЬ Машина въехала во двор, как раз когда выгружались гости – Витек и Артур с какой-то девицей. Витек был с цветами и в костюме, все снова начали целоваться и поздравлять папу.

Дина решила держать его за руку, чтобы было все-таки понятно, кто есть кто.

КВАРТИРА АЛИКА. ДЕНЬ Света посмотрела в окно, потом на себя в зеркало и пошла открывать дверь. Гости с шумом ввалились. Сначала прибежала мама:

– Ой, доченька, мясо, наверное, пересохло все… – Естественно. Его же не три часа готовят.

– Так там же ждали сколько! Ужас! Я уж измыкалась вся. – Мама вытащила противень.

– Ну привыкай, поди не в последний раз.

Мама не успела отреагировать – в дверях появился Алик.

– Привет, – улыбнулся он Свете.

– Привет.

– Привет, Свет, – помахал Толик.

– Здрасьте.

Потом прибежала Дина и попыталась ухватить какой-то кусок с тарелки.

– Можно не трогать? – ледяным голосом осекла ее Света.

– Ма-ам, а чего она тут командует?

– Иди за стол, сейчас все принесу, – вступилась мама. – Нечего куски хватать.

Мясо выложили, посыпали зеленью.

– Как бабушка?

– Нормально. Позвони ей.

– Ладно. Ну пойдем… А ты свеклу сварила?

– Сварила. И белье погладила вам.

– Да я бы сама погладила, Господи… – Мужу своему рубашки погладь. Я их не трогала. И так уже как Золушка у вас.

– Доча, прекрати, пойдем, бери рыбу.

КВАРТИРА АЛИКА. ВЕЧЕР Гости выпивали, сидели кто где, Артур с девушкой курили что-то вонючее на балконе, музыка была хорошая. Алик и Наташа танцевали. Света выждала и помахала ей из коридора.

Наташа выбежала.

– Пошла уже? Кур взяла? На деньги вот, бабушке отдай.

– Спасибо. Ну ты позвонишь?

– Позвоню завтра. Дину встретишь из школы?

– У меня тренировка.

– Хорошо, из музыкальной забери тогда. Наташа поцеловала дочку.

– Пока.

КВАРТИРА АЛИКА. НОЧЬ Дина, хотя ей пора уже было спать, рисовала за журнальным столиком. Рисунок предназначался папе в подарок и изображал кирпичное здание с решетками на окнах. Из одного окошка смело спускался на канате красивый человек с сигареткой в зубах. Внизу лежали поверженные враги и стояла небольшая девочка, похожая на принцессу.

КВАРТИРА СВЕТЫ. НОЧЬ – Ну вот, а Нина Павловна, причем у самой-то сын в аэропорту работает, что-то там по самолетам, какие-то перевозки, небось так там воруют, что мало не покажется, – нудела бабушка, раскладывая продукты.

Света особенно не слушала, смотрела по телевизору концерт Цоя и ела виноград. На столе стояли пакеты с едой, которые она принесла.

– И говорит мне, как же тебе, Нина, повезло, такой зять, так зарабатывает хорошо… Как будто она живете ними… – А ты поменьше трепись со своей Ниной Палной.

– Я ей хоть слово сказала? Сколько он зарабатывает, чего он там делает… Я и сама знать не знаю… Нет, ну он же такой богатый, да как тебе повезло… – Да уж, редкая удача.

– Ну, ладно тебе, Свет, парень-то он неплохой… – Ага. Только ссытся и глухой.

– …И помогает все-таки, и продукты, и деньги дает… – Ворованные. Хороших парней не сажают.

– Ой, сейчас знаешь как… Оговорил кто-нибудь, завистников знаешь сколько… Все-таки отпустили сразу почти.

– Денег заплатил, и отпустили. Ладно, дай послушать… На экране, стиснув микрофон и глядя куда-то сквозь зал, пел Цой. Люди бесновались у сцены.

– Вот человек был… Ой, ба, почему только самые лучшие умирают… КВАРТИРА АЛИКА. НОЧЬ Наташа не спала, лежала счастливая, смотрела в потолок. Алик обнимал ее татуированной рукой. Телевизор работал без звука, песня подходила к концу, народ махал майками и горящими зажигалками. Наташа дотянулась до пульта, экран погас.

КВАРТИРА АЛИКА. ДЕНЬ Наташа со Светой заканчивали уборку, вытирали посуду.

– Мам, а он тебе посудомоечную машину не может купить?

– А зачем мне? – удивилась Наташа. – Что деньги-то тратить.

– Да, действительно. И так нелегко достаются.

– Ну что ты, в самом деле… Наташа, кажется, расстроилась, вышла из кухни. Света вытерла последние тарелки, пошла прилегла к маме на кровать, перед телевизором. Переключила на биатлон.

– Мам, а ты на лыжах-то каталась хоть раз?

– Ну, в общем, да.

– Везет.

– Да ничего трудного, я не любила, правда.

Света горько усмехнулась.

– Тебе бы пацаном родиться. Стрельба, лыжи… Как в секции дела?

– «В секции…» Твоя дочь, между прочим, кандидат в мастера спорта. Уже месяц. Чтоб вы знали.

– Да ты что? Поздравляю, доченька, – Наташа погладила дочь по голове. – Ты вообще девочка у меня способная. Был бы еще отец нормальный, детство нормальное… – О, Господи… Наташа замолкла, стала красить ногти.

– Вот Динку бы, может, тоже в какую секцию отправить… – Да уж не мешало бы. А то растет как сорняк.

– Ну, ты тоже уже! Она на скрипке занимается, к педагогу ходит, рисует.

– Ты ее рисунки видела? Ей скоро к психоаналитику ходить надо будет.

Наташа сушила ногти, смотрела женский журнал.

– Доченька, можешь мне сигаретку прикурить? А то ногти… Здесь в сумке. Только окошко открой.

Света прикурила, дала маме.

Еще немножко посмотрели биатлон.

Света жевала яблоко, Наташа рассматривала ногти на ногах.

– Вроде обещал в Австрию поехать, на горные лыжи.

– Шею там себе не сломай только. Я с Динкой сидеть не буду.

– Да нет, все вместе вроде.

Света взяла другой журнал, потом вдруг спросила:

– Любишь его, мам?

– Да.

– За что?

– Он мой муж.

– А папаша кто был?

– А папаши, считай, у тебя вообще не было… СПОРТИВНЫЙ ТИР Бух, бу-бух, гулко бухали выстрелы, и пули ложились в мишень. Под сводчатым потолком тира на матах лежали девочки. Тренер в наушниках и с биноклем что-то говорил Светиной соседке.

– А ты, Малахова, упор свободнее, что ты так вцепилась в ложе… Потом подвинул Светину ногу.

– И не скреби ногой, расслабь ногу.

Бух, бух.

ВОЗЛЕ ТИРА. ДЕНЬ На улице, как всегда на железной загородке, ждал Леха.

Света вышла, он спрыгнул и поплелся за ней.

– Свет, а Свет… – Ну, чего тебе?

– Может, это, в кино сходим?

– Я все кино уже смотрела.

– Ну, может, в кафе тогда?

– Ку-у-уда? У тебя деньги-то есть?

– Есть, – оскорбился Леха.

– У родителей небось воруешь?

– Да я, это, в лагере заработал! Че ты… Света ответом не удостоила, он решился еще раз:

– Ну, так пойдем в кафе-то?

– Зачем'' – Ну ходят же люди куда-то! – отчаялся Леха.

– Люди вообще очень много глупостей делают.

Мимо проплыли дылды-переростки из тира, из Светкиной команды, критически осмотрев парочку.

– Прогулка под липами, – сострила самая некрасивая.

Леха окончательно стушевался.

– Господи, замуж тебе пора, Малинина, – устало ответила Света.

В ТРАМВАЕ. ДЕНЬ Они сели в трамвай, Леха спросил:

– Слушай, зачем тебе эта стрельба? В жизни-то навряд ли пригодится… – Почему это? Я в Чечню завербуюсь, снайпершей.

– Как это? – испугался он.

– По контракту.

– За кого? – Леша совсем растерялся.

– Как за кого, за наших, конечно. Не за чеченов же.

– А-а. Ну да… А ты сможешь вот так вот, в человека выстрелить?

– Если надо будет, смогу.

– А-а… А вот в Израиле, там же женщины тоже в армии служат.

– Опять ты про свой Израиль.

Леху еще что-то мучило, и он наконец выдавил:

– Свет, а у тебя, это, папа твой, он, это… чечен… чеченец? Из Ичкерии, короче?

– Значит, так. Он мне никакой не папа – это первое. Во-вторых, он из Дагестана, это большая разница. Это второе.

Вагон звякнул и остановился, пассажиры начали выходить.

В ТРАМВАЕ. ДЕНЬ – Слушай, Климкин, у тебя вообще какая-то цель в жизни есть?

– Ну, я, вообще, хотел бы в Израиль уехать.

– А у меня цель – человеком стать. Понимаешь разницу? Все, пока, я здесь выхожу. Мне сестру забрать надо.

КАФЕ НА НАБЕРЕЖНОЙ. ДЕНЬ На террасе открытого кафе, на набережной, по которой ехал трамвай, сидел Алик. Пил кофе, смотрел на воду. Был он уже в хорошем костюме, в белой рубашке. Заметил, как на углу снаружи появился разведчик, потерся для виду, потом подъехал автомобиль.

Алик посмотрел на своих, – Миша вроде бы был в машине. Возле него крутился второй незнакомый, но ни Толика, ни Вити видно не было. Алик обвел глазами газетный киоск, парикмахерскую, набережную. У парапета стоял Артур в обнимку с девушкой. Алик покосился назад, он сидел спиной к воде, на случай чего, прямо возле балюстрады. Потом вроде за стеклом парикмахерской мелькнула Витькина башка.

Алик скучно посмотрел на приехавших. Вышел Костя с ребятами, помялись, зашли, Костя подошел один.

В МАШИНЕ АЛИКА. ДЕНЬ Миша, весь потный, в запертой машине наблюдал это через стекло. Параллельно сек в заднее зеркало второго «прикрывалу». Глотал минералку, на переднем сиденье лежал АКМ, на заднем Толик.

– Не спишь, Толик?

– Не. Чего там?

– Да ничего.

КАФЕ НА НАБЕРЕЖНОЙ. ДЕНЬ Алик слушал, слушал, потом вдруг пальцы с окурком зашевелились, но не щелкнули, а отправили его в пепельницу.

– Значит, место мое заняли? – уточнил он.

– Да, Алик, так решили. Только казну все равно возвращать надо.

– И сколько же там насчитали?

– Сегодня – миллион. Сегодня отдал – место свободно.

Алик посмотрел внимательно, полез в карман.

ВОЗЛЕ КАФЕ. ДЕНЬ В секунду Миша весь покрылся потом, прикрывалы через дорогу встрепенулись, Артур замер, вцепившись в чугун, двери у машины приоткрылись.

КАФЕ НА НАБЕРЕЖНОЙ. ДЕНЬ Но Алик достал золотой «паркер». Потом стодолларовую бумажку. Подрисовал четыре нуля и вручил Костику.

– Держи. Хочу, чтобы прямо сегодня освободили.

ПО ДОРОГЕ ИЗ ШКОЛЫ. ДЕНЬ Света вела Дину домой. Та шла сзади с подружкой, на Свету внимания не обращала.

Подружка, с таким же бантом и точно таким же ранцем, все выпытывала Динины секреты.

– Она мне никакая не сестра. Она вообще подкидыш, наверное.

– А она с вами живет?

– Нет, она к нам только за деньгами ходит.

– А у нее родители есть?

Света остановилась, чтобы подождать.

– Можно побыстрее? Мне еще в магазин успеть надо.

Подружка послушалась.

Дина не хотела, но по инерции тоже пришлось пойти быстрее.

ДВОР ДОМА АЛИКА. ДЕНЬ Во дворе, пока девочки прощались, ПОДЪЕЗД ДОМА АЛИКА. ДЕНЬ Света уже зашла в подъезд, вызвала лифт, Дина все медлила, пришлось выйти снова.

ДВОР ДОМА АЛИКА. ДЕНЬ Дина шла в другую сторону, лениво помахивая мешком со сменной обувью.

– Дина!

Та даже не обернулась. Света, свирепея, направилась следом.

Вдруг ее обогнала машина, тормознула около Дины, дверь открылась, кто-то подхватил вторую девочку, водитель рванул с места. Все произошло в секунду, на глазах старух и мам с колясками.

– Дина! – отчаянно закричала Света.

Пока сообразили, запричитали, мамаши с колясками метнулись к подъездам.

– Дина!!

– Ты чего? – удивилась Дина, выглядывая из-за двери подъезда, где были нарисованы классики.

Света схватила ее в охапку и потащила домой.

– Портфель! Портфель! – заорала та.

– Милицию надо! – кричали с балкона. – Номера-то кто запомнил?

Потом выбежала рыхлая женщина в халате и, задыхаясь, стала метаться по двору.

– Ребенка украли! – голосила чья-то бабка.

Динин портфель так и стоял на тротуаре, когда из подворотни с громким ревом выбежала ее подружка. Мамаша бросилась к ней, снова высыпал народ из парадных. Какой-то дядька, родственник, схватил ребенка и побежал домой, мамаша ринулась следом.

– Ее из машины выкинули, – крикнули из толпы наверх.

– А? Чего? – донеслись голоса с балкона.

– Из машины выкинули, говорю, перепутали! Ту, другую, украсть хотели!!

Жильцы загудели, несколько голов повернулось в сторону подъезда Дины.

Толстая мама, рыдая на бегу, все же сделала крюк, чтобы забрать портфель. Ей что-то покричали, указывая на ошибку, но мама уже скрылась в парадке, и дверь захлопнулась.

НЕЗНАКОМЫЙ ДВОР. ВЕЧЕР Во двор въехала машина Алика и остановилась. Подошел Толик, кивнул, открыл дверь.

Все вышли – девочки, Алик, бледная Наташа, – зашли в незнакомый подъезд.

ЛЕСТНИЧНАЯ ПЛОЩАДКА. ВЕЧЕР Лифт поднялся, около опечатанной двери в квартиру уже ждал Витек.

ЧУЖАЯ КВАРТИРА. ВЕЧЕР В квартире Алик сказал:

– Значит, так, девочки, останетесь здесь. Шторы не трогать, по телефону не разговаривать.

Понятно?

– Продукты вот, – встрял Толик.

– У меня вообще-то завтра тренировка.

– Ничего, я потом сам тебя потренирую.

– Я с ней не останусь, – заявила Дина.

– Останешься и будешь слушаться.

Дина мрачно осмотрелась.

– А чего здесь воняет?

– Алик, я с ними останусь, – вступилась Наташа.

– Со мной поедешь, все должно быть спокойно. Дети у родственников, мы дома. Завтра решим все.

Алик направился к выходу.

– Что-то, правда, запах какой-то… – обернулся он. Толик быстро исследовал пространство и вынырнул с круглым аквариумом на вытянутых руках.

– Рыбки тут… Испортились… – пояснил он на ходу.

– Доченька, Свету слушайся, я завтра приеду, – храбрилась Наташа. – И чтобы в девять спать.

– А если хозяева вернутся? – спросила Света.

– Не вернутся. Хозяин умер недавно. Не бойся. Содержимое аквариума с шумом схлынуло в унитаз.

– Ну, пока, – махнул Толик. Дверь закрылась, ЛЕСТНИЧНАЯ ПЛОЩАДКА. ВЕЧЕР Витек снова поставил снаружи печать, ЧУЖАЯ КВАРТИРА. ВЕЧЕР а девочки так и остались стоять в коридоре. Света осмотрелась, подошла к окну.

ЧУЖАЯ КВАРТИРА. НОЧЬ Уже стемнело, она смотрела телевизор, зашла Дина в макияже и фетровой шляпе.

– Ты зачем накрасилась?

– Нравится мне так.

– Где помаду взяла?

– В ванной.

– Иди смой.

Дина не шевельнулась, только прибавила громкость на телевизоре.

Света поднялась и звук вырубила. Взяла телефонную трубку и набрала номер.

– Тебе, кажется, сказали по телефону не разговаривать… – подала голос младшая.

– Можно помолчать?.. Бабушка? Привет, как дела? Я тут на даче у Климкиных останусь.

Завтра приеду… Не знаю… Не знаю!.. Не надо за меня волноваться, лучше за себя волнуйся!..

Ты лекарства выпила? Ну, все, пока.

Света положила трубку, опять включила телик.

– А врать нехорошо, в курсе?

– Это кто же тебя так хорошо воспитывает?

– Папа.

– А воровать хорошо? Ты у папы не спрашивала?

– А мой папа не вор.

– А чего же тебя тогда украсть хотели? Думаешь, ты им понравилась, что ли?

Дина подумала.

– Сейчас вообще много детей воруют.

– Лучше бы тебя украли… Я бы сейчас тут не торчала с тобой. В квартире мертвеца какого-то.

Дина покосилась на темный коридор и невольно подвинулась ближе.

Света покопалась в тумбе под телевизором и нашла запись концерта Цоя.

– Хоть кассеты есть нормальные… – она вставила кассету в видик и уселась на место.

– Тебе бы только Цоя своего слушать, – проворчала младшая. – Он умер уже сто лет назад.

– Во-первых, он погиб. Кстати, из-за таких, как ты. Какая-то дура на дорогу выскочила… Ее спас, а сам разбился… (Вот Губин какой-нибудь точно бы задавил.) Во двор въехала машина, свет фар проскользнул по потолку комнаты. Света прислушалась, посмотрела на Дину;

та спала. Машина остановилась, через какое-то время двери открылись, вышли люди.

ЛЕСТНИЧНАЯ ПЛОЩАДКА. НОЧЬ Потом на этаже остановился лифт. Двое были Костиных, третий – знакомый парень в пиджаке. Они немного поковырялись в замке и быстро вошли в квартиру.

ЧУЖАЯ КВАРТИРА. НОЧЬ Комнаты были пустые. Кто-то включил автоответчик. Сообщений было много.

– Дима, здорово, это Олег, дозвониться не могу, позвони в клуб.

– Привет… Ты позвонить обещал, я не знаю, ехать мне или как. Сообщи что-нибудь.

– Димочка, я уже соскучилась, сколько ждать можно. Я тебя целую нежно… – Дмитрий Валерьевич, из автосервиса беспокоят. Фильтры поменяли, во вторник уже.

Скажите, когда машину пригнать можно. До свидания.

В квартире никого не было. Один вышел на балкон, посмотрел вниз. На соседнем балконе, за перегородкой сидели девочки. Света зажимала сестре рот ладонью.

– Дима, это мама. Позвони, пожалуйста. Бабушка заболела, в больницу отвезли. Позвони, сыночка.

– Калиныч, Шмята. В субботу на рыбалку едем. Чего не звонишь?

ВОКЗАЛ. УТРО Как обычно в субботу утром, вокзал был забит дачниками с сумками и тележками. Все ждали электричку, которая опаздывала. Света держала Дину за руку и ждала очереди к телефону-автомату. Когда очередь дошла, она набрала номер, но жетон тут же провалился.

Они стали пробиваться через толпу. Дина загляделась на тетку с пирожками, но надо было спешить. Наконец показалась электричка, толпа зашевелилась, с шипением открылись двери.

В ЭЛЕКТРИЧКЕ. УТРО Девочки примостились на краю деревянной скамейки, на одном месте. Сквозь вагон протолкался газетчик, две тетки с саженцами на соседней скамье купили себе «Мегаполис» с кроссвордом.

Поезд поехал. Замелькали вагоны на Сортировочной, вошел аккордеонист в синих очках и заиграл, толстые тетки достали бананы. Дине было интересно, хотя очень хотелось есть. Вошли цыганские дети, две девочки лет трех-четырех, босиком, и мальчик, которого, она, кажется, где-то видела. Дети вроде бы и разговаривать не умели, только тянули руки.

– Где родители-то? – спросила тетка.

– Нет родители. Да-а-ай на хлеб.

– Родители небось побираться заставляют? А? Где родители-то?

– В турме. Дай на хлеб.

Тетка достала из сумки батон и отломила кусок.

– На хлеба.

Кусок оказался прямо у Дины перед носом, она даже сглотнула.

Цыганская девочка смерила тетку огненным взглядом и сказала:

– Сука.

Что это значит, Дина не поняла, но тетка радостно обратилась к подружке:

– Я ж говорю, они не голодные! Хлеб они не берут, им деньги надо! А я всегда так делаю – проверяю… – Тетка принялась жевать хлеб сама, Дина долго на нее косилась, пока не заметила неодобрительный взгляд Светы.

Следующим пришел дядька с лотком мороженого. Это было уже чересчур, и, пока соседки выбирали, Дина старалась не смотреть ни на них, ни на Свету.

– Сколько стоит? – вдруг спросила та.

– Сливочное четыре, фруктовое шесть.

– Тебе какое? – строго спросила Света.

– Сливочное, – сказала Дина, хотя вообще-то больше любила фруктовое.

Дядька дал одно мороженое, Дина сказала «спасибо» и стала есть, а Света продолжала смотреть в окно.

СТАНЦИЯ КУРОВСКАЯ. ДЕНЬ На конечной станции они вышли на перрон, стали осматриваться. Дачники быстро рассеивались по своим направлениям, цыганские дети не спеша перешли на другую сторону, где у ларьков стояли белая «восьмерка» и милицейский «уазик». Рядом курил и скучал молодой милиционер.

Девочки подошли к телефону, Света сняла трубку, стала набирать.

Цыганята миновали «уазик», а мальчик нехотя завернул и сунул сержанту деньги.

– Че так негусто? – спросил тот.

– Сам по вагонам пошарься, – беззлобно бросил мальчик и увернулся от подзатыльника.

– Я тебе пошарюсь счас, малолетка… Никого не видел, беглых, чехов? – спросил вдогонку милиционер.

Мальчик, не оборачиваясь, помотал головой.

Никто не отвечал, шли гудки.

– Ты папе звонишь? – спросила Дина.

– А куда же еще… Пойдем.

ДОРОГА К ПОСЕЛКУ. ДЕНЬ Девочки шли по улице поселка, Дина отставала.

– А куда мы идем?

– К родственникам. Мамин брат двоюродный здесь живет.

– Далеко еще?

– Рядом уже.

У ДОМА ЗОИ. ДЕНЬ За забором залаяла собака. Света позвонила у калитки, и высунулся толстый веснушчатый пацан, потом точно такой же, но поменьше.

– Привет, а родители дома?

Пацан спрыгнул с забора и побежал к дому.

– Ма-ам, Светка приехала, Наташкина дочь! С другой дочкой!

Младший брат с любопытством разглядывал гостей, но, пока не показалась мама, калитку не открывал.

– Здрасьте, тетя Зоя, – поздоровалась Света.

– Здрасьте, – сказала Дина.

– Ой… Светочка… – Пока Зоя прогоняла собаку, гремела цепью, пацаны разглядывали девочек.

– Это Дина, тетя Зоя, мы можно у вас один день побудем? Я сегодня позвоню… Тут вышел дядя Валера.

– Здрасьте, дядя Валера.

– Здрасьте, – снова поздоровалась Дина.

Валера огляделся и наконец открыл калитку.

– Привет, – сказал он. – А это Наташина? – кивнул он на Дину.

–Да.

Валера повернулся к своим и прикрикнул:

– А ну, идите в дом, чего встали!

Пацаны смылись.

– А че случилось-то? Неприятности какие? – быстро спросил он.

– Нас забрать должны были, но не забрали… Позвонить им надо, сказать, что мы у вас… – Свет, ты, это, знаешь, что… Мне-то неприятности чужие не особо нужны… Ты, это, пойми правильно, у меня дети свои есть… Ее-то отец отмажется, а мне потом… Знаешь… Ты приезжай, если чего надо, мы ж не чужие люди, но без этого чтобы, без проблем потом… Света наконец поняла.

– А, ну мы пойдем тогда. До свидания, – сказала она.

– До свидания, – сказала Дина.

СТАНЦИЯ КУРОВСКАЯ. ДЕНЬ Они сидели на станции, народ по-прежнему прибывал, но уже меньше.

– Есть хочется, – сказала Дина.

– Я, между прочим, тоже ничего не ела.

– Вон, мороженого купить можно.

– Можно, у кого деньги есть. У меня только три рубля осталось – на телефонный жетон как раз.

– Может, попросить у кого-нибудь… – Чего? – не поняла Света.

– Ну, денег… Или хлеба… – Попрошайничать собралась?! По электричкам?

– Почему попрошайничать… Можем петь. А нам будут деньги давать.

Света пристально посмотрела на сестру.

– Если у тебя хватит наглости, пожалуйста, пой. Только смотри, чтоб в психушку не забрали.

Дина поднялась со скамейки и забралась на парапет. Света только хотела сделать замечание, как, к ее ужасу, Дина, дождавшись потока пассажиров, вдруг затянула:

Я ис-ка-ла те-бя но-чами темными, Я же-ла-ла те-бя ноча-ми-ча-ми-ча-мии… Пассажиры сначала проходили, потом остановилась старушка, кто-то положил мелочь.

Света не знала, куда деваться от стыда. Окликнуть сестру было невозможно, уйти тоже.

Люди вроде бы уже прошли, но Дина не унималась. Краем глаза она посмотрела на сестру, набрала побольше воздуху и увидела напротив себя цыганского мальчика, который очень внимательно за ней наблюдал. Даже прищурился. Куплет пришлось допевать из принципа, хотя было уже не очень удобно.

Ту-лу-ла ту-лу-лу, ту-лу-ла… Мальчик дослушал до конца, сплюнул, достал из кармана пачку мятых бумажек, отслюнил несколько и положил перед Диной. Сам двинулся дальше, свистнул своим малолеткам и нырнул в электричку.

В ЭЛЕКТРИЧКЕ. ДЕНЬ Девочки снова ехали в поезде, жевали какие-то пирожки. День клонился к закату, столбы мелькали в обратном направлении.

Света прочитала название станции, дернула Дину, они выскочили, чуть не забыв пакет с пирожками.

СТАНЦИЯ КЛИМЕНТОВСКАЯ. ДЕНЬ Света опять набирала телефонный номер на станции – все бесполезно.

ДАЧНЫЙ ПОСЕЛОК. ДЕНЬ Потом они шли по улице старого дачного поселка, стараясь прочитать номера домов.

– Может, этот? – канючила Дина.

– Да не помню я… – Я уже не могу больше… – Потерпи, где-то здесь, уже близко… Наконец Дина села на бревно. Сил у нее больше не было.

– Кажется, этот, – неуверенно произнесла Света.

Они пролезли под калиткой и подошли к дому. Света подергала, дверь была закрыта.

Девочки обошли вокруг, Света подобрала палку, примерилась и ударила по стеклу. Сначала залезла сама и исчезла. Было тихо, в малине жужжали какие-то насекомые.

– Эй… Ты что, забыла про меня?

Света высунулась и за руки втащила Дину.

ДАЧА. ДЕНЬ Дом был старый, замшелый, они ходили по комнатам, открывали шкафы. На кухне, под полом нашлось варенье и консервы.

– А где хозяева? – спросила Дина. – Умерли?

– Нет, живы пока.

– А кто хозяева?

– Отстань, а? Какая тебе разница?

– Большая. Надоело мне с тобой по чужим домам шляться… – Да мне, в общем, тоже. А ты не понимаешь, почему мы прячемся? Тебе объяснить?

Дина молча смотрела.

– Потому что твой папа бандит. А ты – бандитская дочка.

– Врешь! Врешь ты все! Не бандит он!

– Бандит, бандит, самый натуральный. И вор.

Света съела еще ложку варенья, встала и вылезла в окно.

КВАРТИРА АЛИКА. ДЕНЬ Наташа, Алик и Толян сидели на кухне, на столе – переполненные пепельницы. Толян говорил по мобильному:

– Понял. А потом куда пошли? Неизвестно? Ну, все, давай. Посмотри по этой ветке… Ментов подключи аккуратно.

Толян нажал отбой.

– Дети утром в Куровской были, к родственникам заходили… Вроде не пустили их.

Алик побледнел и яростно метнул окурок в раковину.

– А чего ты хотел? – спросила Наташа мертвым голосом. – Люди боятся… Это только у тебя страха нет… Наташа взяла таблетки, положила две в рот. Толян налил ей воды и попутно глянул в щель между шторами. Во дворе стояла машина, в тени соседнего дома терлись двое.

– Отдай ты уже им эти деньги, Алик… Как же можно, это же дети!..

Алик внимательно посмотрел на жену.

– А кто тебе насвистел, что я деньги брал?

Наташа как-то легко согласилась.

– А-а… Ты не брал… – равнодушно пробормотала она.

Толик сосредоточенно давил бычок, стараясь никак в разговоре не участвовать.

Наташа посидела немного, потом вдруг так же, без перехода, с ней случилась истерика.

– Ну отдай ты им эти деньги!.. – закричала она. Алик переждал, налил кофе.

– Найди деньги, слышишь!

– Поздно деньги искать. Завтра люди приедут, все решим. Успокойся.

Зазвонил телефон. Наташа вздрогнула, умоляюще глянула на Алика, потом на Толяна. Те сидели, молча смотрели на телефон, который все не умолкал.

Алик встал, подошел к окну.

ДВОР ДОМА АЛИКА, В МАШИНЕ. ДЕНЬ В машине в наушниках и с термосами сидели Костины люди. Один быстро набрал номер мобильного.

– Танюш, это я снова. Откуда звоночек был, глянь? -312-23-80.

– Танюш, а посмотри, кто это… – Сейчас, – отвечала девушка с АТС. – Платформа Климентовская, кассы.

– Климентовская… Ага, спасибо.

КАССЫ НА СТАНЦИИ. ДЕНЬ Света положила трубку. Тетка в станционной кассе протянула руку, чтобы поставить аппарат на место.

– Можно я еще разок? – спросила Света.

– Девочка, это служебный.

Света достала десять рублей, положила.

– Пожалуйста, я быстро… Тетка взяла деньги и отвернулась.

За окошком на площади шла неспешная привокзальная жизнь. Продавали дыни, стояла очередь.

Опять были долгие гудки, потом наконец трубку сняли.

– Здрасьте, а Лешу можно?.. Климкин, привет, это я.

– Привет… Чего тебя вчера не было? Заболела, что ли?

– Слушай, Леха, тут такое дело… Мне, в общем, деньги нужны.

– Сколько?

– Много.

– Много у меня нету… – Ну, сколько есть. Когда ты сможешь?

– Я шас в компьютерный класс, вообще… – Приезжай после, я у тебя на даче.

– Где? – растерялся Леха.

Тетка-кассирша недовольно поглядывала в сторону Светы.

– Забыл, где дача ваша? – разозлилась Света. – Поселок Зеленовод, Чайковского, 15.

Понял? И поесть чего-нибудь захвати… ДАЧНЫЙ УЧАСТОК. ДЕНЬ Дины в доме не было. Света вышла на участок, прошла мимо кустов смородины, и ей вдруг стало страшно. Она походила еще немного.

– Дина, – позвала она. Никто не отвечал.

– Дина!!

Младшая сидела в малине, натянув на голову свою шляпу.

– Дура, у меня шапка-невидимка… – прошептала она и нехотя вылезла. – Чего ты разоралась… Света подскочила, хотела что-то сказать, но вдруг влепила сестре затрещину. Потом развернулась и пошла в дом.

Дине хотелось пойти тоже, но гордость не позволяла.

Через какое-то время с веранды раздались звуки старой «Ригонды», «Танец с саблями» Хачатуряна. Дина наконец не выдержала, подошла, встала на цыпочки.

Света танцевала индийский танец. Двигала бедрами, головой и плечами, как в индийском фильме. Хотя вместо чалмы на голове была наволочка, а родинка на лбу нарисована вареньем, танцевала она здорово. Дина засмотрелась, Света ее заметила, но продолжала танцевать.

– Хочешь, на аттракционы сходим? – вдруг предложила Света.

– Давай. А это что за танец?

– Танец живота!

ЧЕРТОВО КОЛЕСО. ДЕНЬ Скрипучая металлическая конструкция ползла вверх, за серым забором и деревцами открывалась большая река. Буксир толкал баржу. Снизу играла какая-то музыка, дул ветер.

Девочки смотрели, ели мороженое. В кабинке напротив целовалась парочка.

СТАНЦИЯ КЛИМЕНТОВСКАЯ. ДЕНЬ На площади перед станцией остановился запыленный джип, из задней дверцы вышел человек, поднялся на платформу. Сначала поговорил о чем-то с дежурным милиционером, потом направился к кассе. Набрал номер на своем мобильном.

КАССЫ НА СТАНЦИИ. ВЕЧЕР Внутри будки затрещал телефон.

– Платформа Климентовская, – ответила кассирша.

СТАНЦИЯ КЛИМЕНТОВСКАЯ. ВЕЧЕР Человек кивнул своим в машине и вошел в кассу.

КОЛЕСО Колесо подняло их на самый верх, а влюбленные оказались внизу.

– А ты целовалась с кем-нибудь? – спросила Дина.

– Еще чего не хватало!

– А у тебя мальчик-то есть вообще? – настаивала сестра.

– Ходит один… Ты пойми, они в этом возрасте все еще дети… – Ой, смотри… Пожар… – показала Дина.

Света обернулась. Из-за деревьев вдалеке валил густой столб дыма.

Немного не доходя до дома, они остановились. Горела дача.

Соседи бестолково толкались у колонки, работала пожарная машина.

– Неужели бомжи опять?!!

Рухнула балка перекрытия, поднялся столб искр. Какая-то женщина завизжала.

– Подожгли, подожгли, точно, – кричал кто-то. – Я видел, приезжали какие-то… – Че ты видел! – обратилась к народу тетка. – Дед вон их спугнул! Поджидали кого-то… Деду по башке дали, а дом подпалили!

Дед с разбитой головой выступил вперед и подтвердил факт.

– Поливай, поливай кусты!!! Сгорим же все!! – заорала соседка заслушавшемуся мужу, спотыкаясь с ведрами.

Сзади тихо подошел Леха с арбузом и стоял, раскрыв рот.

– Это… Что это? – выдавил он.

– Пожар, – сказала Дина.

– Леш, пойдем отсюда, – сказала Света. – Понимаешь, такая история… В общем, ее украсть хотят, бандиты… – Я понимаю… Чечены?

– Не знаю… При чем тут чечены!.. Надо нам уехать отсюда… – Это тебе… Вам… – Леша протянул арбуз.

– Спасибо… А денег-то не привез?

– Да ты понимаешь, – смутился Леша. – Мне тут сидиром предложили… По случаю, новый совсем… В общем, у меня только десять рублей осталось… Помолчали.

– А чего приезжал тогда? – поинтересовалась Света.

– Так договорились вроде… – А-а… Тебе, наверное, теперь от родителей влетит… – она кивнула на дом.

Леша глупо улыбнулся во весь рот.

– А это не наша дача. У нас дом семнадцать, ты адрес перепутала. Вон тот наш… Света ахнула, потом ей тоже стало смешно.

– Чего вы смеетесь, как дураки, – расстроилась Дина. – У меня там шапка сгорела… ПЛАТФОРМА КЛИМЕНТОВСКАЯ. ВЕЧЕР Девочки стояли на станции, с противоположной платформы, которая в направлении города, им махал Леша. Насмерть перепуганная кассирша наблюдала за ними в окошко.

– Что же мы теперь делать будем?

– Может, в милицию пойти, рассказать все? – неуверенно предложила Света.

– Не надо, по-моему, в милицию… Вдруг папу снова в тюрьму посадят… Подошла электричка, заслонила Лешу, двери открылись.

В тамбуре курил цыганский мальчик. Он посмотрел на арбуз и сплюнул в щель:

– Заходи, чего стоишь… СТАНЦИЯ КУРОВСКАЯ. ВЕЧЕР На Куровской, конечной станции, они вышли и вслед за мальчиком приблизились к белой машине. Света с Диной остановились.

– Я к ним не пойду, – сказала старшая.

– А чего они нам сделают?

– Тебе, может, и ничего… Из «восьмерки» на них смотрели двое мужчин, старый и молодой, и бабка, все с золотыми зубами. Молодой был носатый, веселый, поговорил с мальчиком, улыбнулся Свете.

Света сделала два шага, остановилась.

– Здрасьте.

– Здравствуй, – вежливо ответил парень.

– Мы на экскурсию приехали и заблудились, – решительно начала Света.

– Легко заблудиться можно, – согласился парень и перебросился парой слов со стариком.

– Мне позвонить надо родителям. Откуда можно? – строго спросила Света.

– Недалеко здесь, садись.

ЦЫГАНСКИЙ ДОМ. ВЕЧЕР Цыганский дом был почти без мебели, но с огромным количеством ковров и детей. В большой комнате на подставке стоял музыкальный центр и дорогой телевизор. Бабка начала сразу кричать, невестки забегали, стали что-то готовить.

– Иди кушать, – сказала бабка сразу обеим девочкам.

Сели за низкий стол, на подушки. Арбуз уже был разрезан, невестки смотрели на них, что-то обсуждали по-своему. Дина сначала стеснялась, потом стала есть.

– А позвонить можно? – спросила Света.

Один телефон не работал, долго кричали, дети принесли вторую трубку, Света набрала, девушки без стеснения прислушались, но никто так и не подошел.

ЦЫГАНСКИЙ ДОМ. ВЕЧЕР Потом носатый парень позвал девочек на кухню. Он был в трусах, что Свете сразу не понравилось. На кухне курил мальчик вместе с младшим братом, парень шуганул его, хотел дать подзатыльник, но тот ловко увернулся.

– Тебе сколько лет? – сел и спросил он Свету.

– Пятнадцать, – соврала та.

– Поработать хочешь?

– Не знаю… Кем?

– Сестра твоя? – кивнул он на Дину.

– Да.

– Я петь умею, – скромно вставила Дина. – И на скрипке занимаюсь… – Хорошо. А ты что умеешь?

– А она умеет танцевать танец живота!

Цыган заулыбался.

На кухню вошел старик и еще один, видимо старший брат.

Он задал своим несколько вопросов и, судя по тону, был не очень доволен.

Потом сел, осмотрел почти в упор Дину, потом Свету.

– Откуда вы?

– Из города. Мы от группы отстали… Дослушивать он не стал, опять перешел на свой язык, без выражения смотрел то на одну, то на другую. Свете почему-то стало тоскливо.

– Встань, – сказал он вдруг.

Света машинально встала, и он быстро ее ощупал с ног до головы. Пока она сообразила, что происходит, цыган повернулся к Дине и посмотрел у нее в волосах, на предмет вшей.

– Девочка, ты разденься, а, – бросил он Свете.

Тут Дина вырвалась и отчаянно заколотила по нему руками. Цыган удивленно отодвинулся.

– Не трогай! Я папе расскажу, что вы меня тронули, он вас убьет! Он уже одного убил за это!

Цыгане внимательно слушали.

Дина посмотрела на сестру и продолжила:

– У меня папа – бандит. Алик Мещерский зовут. А это моя сестра.

Цыгане снова стали что-то обсуждать, потом старший плюнул в сердцах и вышел, а за ним и старик с носатым парнем.

Несколько секунд Света с Диной стояли на кухне. Потом заглянула бабка.

– Там спать иди, – она показала на кучу красных одеял в комнате.

ЦЫГАНСКИЙ ДОМ. НОЧЬ Ночью бабка кряхтела на матрасе. Молодая мать, года на два старше Светы, пела грудному ребенку, кормила его грудью. На груди было вытатуировано сердце и надпись «Roma». Дина спала. Цыганка тихо пела и рассматривала ребенку ладонь. Потом вытащила сигарету, поманила Свету.

Что-то шепотом спросила на непонятном языке, взяла ее ладонь, поводила по ней пальцем.

Ребенок всхлипнул, она его качнула и сказала:

– Ты – хорошо. Хорошо будешь… – и протянула Свете сигарету из своих пальцев. Та затянулась и чуть не закашлялась, цыганка беззвучно рассмеялась.

– Мальчик твой есть? – спросила она. Света неопределенно кивнула.

– Большой? – весело подмигнула та. Света тоже улыбнулась:

– Нет… Цыганка прыснула, зажав рот рукой. Бабка заворочалась, невестка замахала рукой, разгоняя остатки дыма, но все затихло.

– Мой, – показала она на грудь, на наколку, – далеко… плачу… – махнула куда-то и вдруг правда заплакала.

Бабка снова закряхтела, и они выключили свет.

БАЛКОН КВАРТИРЫ АЛИКА. НОЧЬ Алик сидел на балконе, вглядывался в темноту. Во дворе, под кленом, кажется, все стояла машина, но разглядеть было невозможно. Горел одинокий фонарь, но он только создавал непонятные тени от деревьев и водосточной трубы. Алик, стараясь на свет не высовываться, привязал между прутьями решетки кусок эластичного бинта. Аккуратно высыпав на кафельный пол кучу железной мелочи, он вложил монету в резинку и, как из рогатки, стал целиться в фонарь. Монетка просвистела и звякнула где-то далеко, за гаражами. Алик терпеливо подобрал следующую.

В МАШИНЕ. НОЧЬ В машине, которая дежурила внизу, один дремал, а водитель устало поглядывал на подъезд. Вдруг хлопнула лампа где-то наверху, стало темно. Человек в наушниках вздрогнул и вскинул голову.

– Лампа перегорела… – Вот, блин… Вот так ночью будешь идти, хлоп – и света нет! Прикинь… Подумаешь, что завалили… Они тихо хохотнули, водитель посмотрел на часы.

– Через полчаса смена подтянется… ДВОР ДОМА АЛИКА. НОЧЬ Алик тем временем под прикрытием темноты быстро спускался по балконам с помощью швабры. Вставлял ее между прутьями поперечиной, а палка свисала вниз, как шест… СТАНЦИЯ КУРОВСКАЯ. УТРО От станции через стоянку шли за братом цыганские девочки, за ними Дина, а Света шла в сторонке и всем видом старалась показать, что она не с ними. Мальчик нес в руках затертый черный футляр и осматривался по сторонам. У входа на рынок он опять огляделся, подозвал Дину и вынул из футляра скрипку. Сам футляр он положил на землю, немного подвинул Дину, еще раз сверив всю композицию по каким-то своим признакам.

Дина наконец возмутилась:

– Я на трехчетвертной играю.

Мальчик на секунду задумался.

Сестренки уже вовсю чесали по толпе. Света стояла в сторонке, будто происходящее ее совершенно не касалось.

– Не можешь на скрипке, значит? – сухо спросил он.

– Это целая, для взрослых. Понятно? Я на такой не играю еще.

– Надо для взрослых играть.

– Что я как дура тут буду… – но у Дины уже загорелись глаза, она взяла смычок. – Плохо получится… – Хорошо не надо. Надо жалостно.

Звук был ужасный, но проходящие действительно стали оборачиваться, одна женщина даже схватилась за сердце.

Света отошла еще подальше.

Пока мальчик договаривался о чем-то с продавцами фруктов, она сидела на ящиках и уныло слушала скрипку с другого конца площади. Мальчик появился с пластмассовым ящиком-термосом, открыл крышку. Внутри были напитки.

– По пятнашке бутылка. Нам по рублю.

– Я по электричкам, что ли, с этим должна шляться?

– На рынке тоже хорошо берут, – с пониманием ответил он.

Света фыркнула, но ничего не сказала.

– В два на станцию приду. – И мальчик исчез за палатками.

Было жарко, Света медленно шла вдоль забора, волоча тяжелый ящик. Дина сидела в тени на корточках, считала денежки.

Большой черный «мерседес» проехал по площади и остановился невдалеке. Когда Света с ним поравнялась, задняя дверца открылась, и оттуда вылез молодой парень. Потом водила и еще двое. Они постояли, потянулись, посмотрели по сторонам. Видно, ехали издалека.

– Эй, малая! Это что за деревня?

– Станция Куровская, – ответила Света. Парень был красивый, с черными бешеными глазами, а сам блондин. Он посмотрел на Свету, на ящик.

– Пиво-то есть у тебя? – спросил он.

Свете почему-то захотелось, чтобы пиво у нее оказалось в ящике, но она знала, что его нет.

– Кола, пепси, спрайт, – по возможности холодно ответила она.

Ребята все осматривались, хотя смотреть было не на что: станция, рынок, шашлычная с автоматами и тиром. Парень достал дорогой бумажник, а из него сотку:

– Малая, притащи пивка, будь другом, – как-то по-человечески попросил он и улыбнулся.

Света машинально взяла деньги, хотя собиралась ответить что-то едкое.

– А сдачу оставишь.

Он двинулся в сторону тира, ребята не спеша пошли следом.

– Слушай, а бандитов тут нет у вас? – обернулся он. Друзья заржали.

– Сюда неси, ладно? – парень тоже засмеялся и махнул рукой на тир. Света вдруг тоже улыбнулась в ответ.

ТИР НА СТАНЦИИ. ДЕНЬ Противно щелкали свинцовые пульки, гасили тонкие свечки. Когда третья пулька щелкнула, свечка не погасла. Здоровый водила «мерса» сплюнул, прицелился, выстрелил снова и снова промазал. Товарищи загудели.

Черноглазый весело хлопнул его по спине и забрал с барьера деньги.

В сторонке, в уголке, сидели два кавказца и какой-то спортивный, в майке без рукавов, со жвачкой. То ли хозяева шашлычной с посетителем, то ли еще кто, но явно, что в каком-то двойственном положении. Гостей они не ждали, но и делать теперь было нечего. Особенно человек в майке не понимал – выйти ему или держаться той же линии.

Алик вышел из машины, огляделся, быстро поднялся на перрон. Он подошел к милиционеру, они поговорили немного, Алик ему сунул что-то. Потом развернулся и пошел обратно. Подошедшая электричка догнала его и накрыла шумом.

– Еще? – предложил черноглазый.

Здоровяк попыхтел, посмотрел другое ружье, потом третье.

– А ружья-то пристреляны? – вдруг пристально посмотрел он на хозяина, как бы осененный страшной догадкой.

Послышались смешки.

– Обязательно… обязательно, должны быть… – уклончиво ответил тот и снова зажег свечки.

Водила шлепнул на барьер пачку купюр и достал свой пистолет. Ребята снова загоготали, он навернул глушитель, начал целиться.

Света тихо стояла с пивом у входа, смотрела на свечки и на белого парня с черными глазами, который играл зажигалкой и все время улыбался.

– Ну, кто еще? – спросил он, когда проигравший отошел от барьера.

Свете показалось, что он скользнул по ней взглядом.

– Можно мне?

– Давай, – легко согласился он. – Чего ставишь?

– Как это? – не поняла она.

– Я деньги ставлю, а ты на что играешь? Света растерялась. Кто-то хмыкнул.

– Ставь шарманку свою, – он кивнул на ящик.

– Это не мое, – сказала Света и поставила ящик на пол.

– Бывает, и чужое проигрываешь, – черноглазый взял ружье и прицелился.

Все присутствующие – два кавказца, ребята, спортивный фраер – внимательно следили за стрельбой, слышно было только, как цокают пульки.

С крыльца заглядывала Дина. Внутрь она не заходила, под мышкой держала футляр со скрипкой.

Когда последняя Светина свечка щелкнула и погасла, наступила пауза.

– Молодец, малая, – сказал черноглазый и протянул ей деньги с барьера.

– Как ружье-то? – тихо спросил здоровяк.

– Да так себе, – Света пожала плечами.

Ребята загалдели, но водила обвел всех уничтожающим взглядом, остановившись на хозяине.

– Понял, чурка?

ПЛОЩАДЬ ПЕРЕД СТАНЦИЕЙ КУРОВСКАЯ. ДЕНЬ Компания весело высыпала наружу.

– В телохранители пойдешь ко мне? Света опять пожала плечами.

– Пойду.

– Забили. Подрастешь, я тебя заберу отсюда. В Москву.

Все стали садиться в машину.

Парень помедлил у двери и серьезно спросил:

– Никакая тварь тебя не обижает здесь? Света помотала головой.

– Если тронет кто, мне скажешь. Ну, бывай, малая! Машина резко взяла с места.

СТАНЦИЯ КУРОВСКАЯ. ДЕНЬ Днем на станции мальчик купил своим сестрам йогурты и вопросительно посмотрел на Дину со Светой. Они стояли чуть поодаль.

– У нас деньги есть, – сказала Света.

Мальчик дал йогурт Дине, и они двинулись вдоль перрона.

В конце, у ограды, стояли два милиционера. Цыганские дети никакого внимания на них не обратили, а Света напряглась.

– Мы здесь постоим, – сказала она и, взяв Дину за руку, отошла под козырек, где несколько пассажиров ждали поезда.

– Вас что, менты ищут? – спросил мальчик.

– Да, – не без гордости ответила Дина.

Мальчик задумался.

Милиционеры лениво смотрели в их сторону. Света сделала шаг назад, в тень.

– Стой здесь, – сказал мальчик и зачем-то пошел прямо к ним.

– Чего это он тут командует? – неуверенно спросила Дина.

– Может, уйдем отсюда, а?.. – предложила Света и огляделась.

На подоконнике павильона жмурилась только грязная рыжая кошка.

Из-за угла вышел мальчик, а за ним милиционеры. Один был молодой, худой, из того самого «уазика», второй – капитан, здоровый дядька.

Они остановились, поглядели на девочек.

– Поди сюда, – позвал старший.

Мальчик уже на них не смотрел: тут как раз подошла электричка, он аккуратно взял у Дины скрипку, выискал глазами сестер, и они растворились в толпе.

– А деньги… – только и успела сказать Дина.

КОМНАТА МИЛИЦИИ. ДЕНЬ – Мы не проститутки никакие, мы потерялись, – объясняла Света, сидя в тесной комнатке станционной милиции. Старший кипятил чай на электроплитке, молодой заполнял протокол.

– Мы на экскурсию поехали… – попыталась помочь Дина, но молодой ее перебил:

– Фамилия, имя, отчество?

– Малахова Светлана Александровна.

– Год рождения?

– 1987.

– Проживаешь?

– Марата, 8, квартира 4.

– Сестра?

–Да.

– Что-то непохожа, – посмотрел молодой на Дину, жуя леденец. – Фамилия, имя?

– Муртазаева Ди… – стала отвечать Света, но милиционер перебил:

– Она что, фамилию свою не знает?

– Знает.

– Ну, пусть сама отвечает. Фамилия, имя, год рождения?

Капитан заварил себе чай, насыпал сахара, глянул в окошко.

– Муртазаева, тебя родители ищут, знаешь?

– Да… – неопределенно ответила Дина, а Свете стало как-то тоскливо оттого, что ее никто не ищет.

– Ну, иди, звони, – сказал он молодому.

Тот ушел в соседнюю комнату, девочки молча сидели, прислушивались к шуму электричек, капитан пил чай, поглядывал в окно, потом вышел наружу.

– Нашли детей, Муртазаева Динара и Малахова… Да, да, у нас… Забирайте, райотдел Октябрьский… – слышалось из-за стенки.

Молодой вернулся:

– В следующий раз в приемник-распределитель поедете, – он выглянул наружу. – Палыч, дозвонился… Ну что, мне отвезти?

– Куда ты собрался? Здесь сиди.

Палыч закончил разговор с каким-то машинистом и вернулся:

– Поехали.

УЛИЦА ПОСЕЛКА. ДЕНЬ «Уазик» остановился на пыльной улице поселка, немного не доезжая до Октябрьского райотдела милиции. Может, через улицу от дома Наташиных родственников. Палыч грузно вылез, вытер лоб, достал фуражку. Из джипа, который стоял неподалеку, вышли двое. Кто-то еще сидел внутри. Дина узнала парня в пиджаке, он приветливо улыбался, и, когда они подошли, она сказала «здрасьте».

– Привет, Дина, – кивнул он.

– Ваша? – спросил капитан.

– Да. Спасибо, извини за хлопоты, – парень протянул руку.

– Оформить надо, – кивнул Палыч в сторону служебного здания.

– Да уже оформили, – парень дружески подмигнул и немножко отвел Палыча, достал деньги. – Вот, заполни там… В «УАЗИКЕ». ДЕНЬ – Это они, – произнесла Света чуть слышно. Дина вцепилась ей в руку. Света попробовала открыть дверь, но изнутри ручек не было. Она в отчаянии огляделась, на полу спереди лежал автомат капитана, мелькнула шальная мысль, но Палыч уже засунул деньги в брюки, подошел и открыл дверь.

Дина тихо заплакала.

– Дяденька, не отдавайте нас, пожалуйста, – зашептала Света. – Они ее украсть хотят, они нас специально ищут! У нас деньги есть… Капитан странно посмотрел на Свету.

– Пожалуйста! Они дом сожгли, они убить могут… Они ее ищут, понимаете, из-за отца, у нее папа – бандит, понимаете, а они тоже бандиты… Он вам денег даст! Пожалуйста!

– Не бандит он! – крикнула сквозь слезы Дина. – Врет она все!

Взгляд у капитана стал еще более задумчивым, но тут сзади кто-то тихо сказал:

– Вылезай.

УЛИЦА ПОСЕЛКА. ДЕНЬ Палыч задумчиво обернулся, – все четверо уже стояли здесь, у него за спиной. Света, воспользовавшись моментом, тут же захлопнула дверцу. Один, нервный, среагировал на звук и двинулся, чтобы ее открыть. Это была ошибка.

– Куда ты? – вроде спокойно спросил Палыч, а сам сделал шаг в его сторону.

– Открой дверь, капитан, – приказал парень в пиджаке. – Не ищи проблем.

Палыч удивленно наклонил голову, но тут нервный опять не выдержал:

– Открывай давай, – и шагнул к машине.

– Стоять, – рявкнул капитан и якобы взялся сзади за кобуру, которой не было.

Парень в пиджаке по-кошачьи метнулся было к нему, но вдруг встал как вкопанный.

Остальные трое тоже остановились.

Из окна «уазика» на них смотрело дуло АКМа. Света держала его неподвижно, правильно отставив локоть и уперев приклад в плечо.

Капитан увидел это последним, медленно развернулся и тоже застыл.

Так продолжалось секунду или две, пока нервный не выдержал и не дернулся в сторону машины:

– А ну, брось… В тот же миг грохнул одиночный выстрел, и фонтанчик взметнулся у его ног.

– Ты чего!.. – он, побледнев, остановился. – А ну, брось!

Второй выстрел ударил в пыль прямо между его ботинками. Нервный парень подпрыгнул и взвизгнул.

– Ты че делаешь, овца!! – В третий раз пуля попала совсем близко, так, что он, сделав немыслимое па, еле удержался на ногах.

Вся компания завороженно наблюдала за неравной дуэлью, когда вдруг очнулся капитан.

Он медленно подошел вплотную к Свете. Одной рукой взял автомат, другой сильно врезал ей по лбу. Огляделся еще раз, сел за руль и, яростно захлопнув дверцу, тронулся с места.

ДВОР ТАТАРИНА. ДЕНЬ Они сидели на крыльце какой-то покосившейся мазанки, у Светы все не переставала идти кровь из носа, Палыч нервно рыскал по двору. Но настроение, в принципе, было лучше. Дом стоял на холме, на самой окраине поселка, напротив заброшенного рыбзавода.

Палыч снова забарабанил в дверь.

– Сейфуллин, открыл дверь, быстро! Ты же дома, паскуда!

Неожиданно раскрылся сарай с другой стороны двора.

Оттуда высунулся смуглый сморщенный дед и выскочил пес. Пес отчаянно вилял хвостом, а дед как ни в чем не бывало изображал крайнее удивление.

– Не слышал, не слышал, здравствуй, заснул спать в сарай, вот собачка разбудил, – залопотал он.

– Сейфуллин, я тебя все-таки посажу. Только попробуй попрячься еще!

– Зачем прятаться! Зачем? Я в поселке не был, Алисан Палыч, никого не встретил… – старик быстренько отпер дверь.

Палыч зашел в дом, старикан юркнул следом.

– Надо тебе что-нибудь холодное приложить, – посоветовала Дина. – Типа мороженого.

– Угу, – кивнула Света.

Дина посмотрела на дом, подошла к двери и вежливо спросила:

– Дяденьки, извините, у вас ничего холодного нету?

ДОМ ТАТАРИНА. ДЕНЬ Капитан свирепо зыркнул и прорычал:

– Я тебе не дяденька, а Александр Павлович.

Старик с готовностью распахнул старинный холодильник и яростно вырвал из морозилки синюю замороженную курицу. Дал ее Дине, на ходу как бы показывая уважение Палычу.

ДВОР ТАТАРИНА. ДЕНЬ Дина вышла, дала курицу Свете. Посидели еще немного.

Появился капитан, мрачно глянул на сестер, с тоской огляделся вокруг. Наконец душа его не выдержала:

– Объяснительную мне кто будет писать? Пушкин? Или папа ваш? Страниц по пять за каждый патрон! А потом за каждую страницу будут мозги трахать полгода! Ты бы лучше меня застрелила – проще было б!

Света промолчала. Палыч сплюнул.

– Значит, так. Сидите тут и не высовывайтесь. Чего надо – ему говори.

Сейфуллин благодарно кивал, даже не глядя на девочек.

– Спасибо вам, – некстати шмыгнула Света.

– Чего?! – сердито обернулся Палыч. – Готовить-то хоть умеешь, снайперша?

–Да.

– Ну, вот и сготовь что-нибудь… Поедешь в поселок сейчас? – спросил он уже на ходу старика.

Тот засуетился, закивал. Они спустились по заросшей тропинке, Сейфуллин растерялся около «уазика», не зная, куда сесть – в клетку или просто назад. Палыч нырнул за руль, и они укатили по направлению к станции. Собака молча бежала за машиной.

ДОМ ТАТАРИНА. ВЕЧЕР Света варила бульон, лазила по шкафам в поисках то соли, то приправы, Дина сидела за столом, рассматривала старые журналы и фотографии.

– Как ты думаешь, скоро нас заберут? – спросила она.

– Должны.

– Уже домой хочется.

– Понимаю.

Дина немного помолчала.

– Свет, а может, они уехали куда-нибудь? Вдруг мы вот так вот всю жизнь будем скитаться… Дине захотелось плакать.

– Только не вздумай реветь. Мы этого дядьку попросим, он их найдет.

– А если не найдет?

– Найдет. Он же милиционер все-таки.

– Ага… А вдруг… – Дина замолкла. – Думаешь, все милиционеры такие хорошие?

– Это смотря для кого, – съязвила Света. – Я, например, с ними не связываюсь, и они меня не трогают.

Дина красноречиво посмотрела на Светин нос, и та немного смутилась.

Дина еще подумала и спросила:

– А почему он нас забрал?

– Из-за денег, скорее всего… Чтобы у папаши твоего денег получить… Света сняла кастрюлю с плиты.

– А я знаю, что мой папа бандит, – выговорила вдруг Дина.

Света промолчала.

– Но он зато добрый. И меня любит. Мы в Австрию поедем на лыжах… А твой папа тебя бросил.

– Еще неизвестно, кто кого бросил… – сердито пробормотала Света. И вдруг случилось странное: она поняла, что сама плачет. Наверное, сказалось напряжение этих дней. Слезы катились и катились, не остановить. Дина, кажется, ничего не заметила. А может, и заметила… – Ну и что, подумаешь… Мы вообще можем теперь вместе жить. И в Австрию можем вместе поехать.

Света села на табуретку.

– Ты чего? – спросила Дина.

– Голова что-то болит… Дина подошла и пощупала лоб.

– Ого, да у тебя температура. Ложись.

Света легла на кровать в комнате, Дина притащила старое пальто.

– Супа поешь… – сказала Света.

Дина тихонько вышла, налила две чашки бульона, одну отнесла сестре. Посмотрела еще на фотографии, покрутила ручку радио.

Света, полузакрыв глаза, слушала знакомую мелодию, смотрела на огонь в плите. В отблесках возникла фигурка Дины, с полотенцем вокруг талии и с точкой губной помады над переносицей. Она танцевала индийский танец. У нее получалось.

– Ты где помаду взяла? – слабым голосом спросила Света.

– В квартире… где мы первый вечер прятались… – Украла, значит?

–Да.

– Ну и семейка… Дина подплыла совсем близко.

– Ты кем будешь, Свет? А? Когда вырастешь?

– Не знаю… Телохранителем могу устроиться… – А знаешь, я вот мечтаю… – шептала Дина, уцепившись за спинку кровати. – Мы вырастем, станем артистками и будем выступать… Вместе… Будем исполнять танец живота!

Музыка продолжала звучать, на столе лежали чужие фотографии:

курсанты, ребята в секции самбо, выпускники училища, свадьба, молодой человек с девушкой и ребенком у роддома, офицеры в горах в афганских панамах, Анапа, курортники.

Дверь на веранду хлопнула, Дина вздрогнула. Вошел старик с какими-то сумками.

– Кто такие? – подозрительно спросил он и прошел прямо в комнату, остановившись у кровати.

– Она заболела, – шепотом ответила опешившая Дина.

Дед вернулся и сел на стул. Запел вдруг какую-то грустную татарскую песню. Дина поняла, что он пьян. Песня оборвалась так же внезапно.

– А ну, пошли отсюда… – старик вскочил, покачнулся. – Я один здесь! Мой дом – я хозяин!

– Она заболела, – повторила Дина в отчаянии.

– Уходи, уходи! Здесь я хозяин! Не больница здесь, – дед рванул в комнату, лопоча по-своему. Дина бросилась за ним.

– Я счас в милицию позвоню! – зашипела она. – Тебе что сказали, а? Сидеть и не высовываться! Все ему расскажу!

Дед вернулся, но продолжал храбриться.

– Не боюсь я никого! Меня вся милиция уважает! – старик подхватил свои сумки и ринулся на двор.

– Иди в сарай свой, спи! – Дина закрыла дверь на засов.

Собака радостно залаяла снаружи, старик стал жаловаться ей по-татарски. Дина села, но он опять засунул голову в окно.

– Русские только уважения не имеют! Берлым татар баласы… – что-то кричал разбушевавшийся дед. – Позор свиноедам!

СТАНЦИЯ КУРОВСКАЯ. УТРО …Раннее утро, станция еще пустая. По перрону идет обходчик, спускается. Тетка подметает платформу, они о чем-то переговариваются. Несколько ранних старушек ругаются с алкашом. На окошке дымится чай, трещит телефонный звонок.

–Да.

– Палыч? Это Алик.

– Здорово, Алик.

– Как жизнь, Палыч?

– Ничего, спасибо.

– Мне сказали, искал ты меня.

– Я тебя и раньше искал, только ты не нашелся.

– Не мути, Палыч. У тебя девочка?

– В хорошем месте, не волнуйся.

– Ну, давай договариваться.

– Сложно с тобой договариваться, Алик. Жадный ты.

С оглушающим гудком к станции подходит электричка, на платформу высыпают люди… ПЛОЩАДЬ У СТАНЦИИ КУРОВСКАЯ. УТРО Дина дождалась за палатками, пока приехавшие пассажиры разойдутся, и тихонько выглянула. Какой-то бомж осматривал овощные ящики на предмет оставшихся плодов. Дина близко подходить не стала, но, поскольку рядом никого больше не было, вежливо спросила:

– А вы не подскажете, где тут аптека?

Бомж вздрогнул, оглянулся и молча показал в сторону.

– Спасибо, – осмотревшись, Дина побежала туда.

АПТЕКА. УТРО У окошка что-то покупала тетя Зоя. Когда вошла Дина, прореагировала она как-то странно: рассыпала свои таблетки и громко ойкнула.

– Здрасьте, – сказала Дина.

– Здравствуй… А Светочка… где?

– А она заболела.

– Ой, Господи… – Нервы, наверное… А вам мама не звонила? А то мы никак найти их не можем… – Нет, – поспешно ответила тетя Зоя и стала быстро собирать таблетки. Дина решила ей помочь, но суеты от этого только прибавилось.

– Если позвонит, – зашептала Дина, оглядываясь на продавщицу, – скажите, мы здесь живем, у старика нерусского, где рыбзавод.

Зоя поднялась и выбежала вон.

Дина подошла к окошку, сунула деньги.

– Пожалуйста, аспирин, анальгин и от нервов что-нибудь.

ДОРОГА К ПОСЕЛКУ Милицейский «уазик» ехал по пыльной дороге по направлению к поселку. За поворотом у гаражей он потерял управление, запрыгал по ухабам и, чудом не перевернувшись, ткнулся в угольную кучу.

У ЗАБРОШЕННОЙ МТС. ДЕНЬ На дороге появились четыре человека, один деловито смотал «ежа» и понес его к джипу, остальные спустились к Палычу.

– Не заметил? – с живым интересом спросил нервный, видимо автор изобретения.

Палыч шмыгнул носом, нервный обошел машину кругом, как бы осматривая повреждения.

А самый спокойный сухощавый парень вдруг подобрался и влепил Палычу ногой в голову. Тот закачался, но не упал. Каратист ударил тогда с разворота в живот, потом еще раз, по-другому, но в то же место.

Парень в пиджаке подождал, пока Палыч прохрипится и продышится, и спросил:

– Где ребенок?

– Не знаю я… – не нашел ничего лучше ответить Палыч и получил по яйцам. Тут уже он согнулся и свалился на землю. Правда, потом поднялся на колени.

– Говори быстро уже, – без выражения приказал парень в пиджаке, – отпущу.

Палыч смотрел в землю и молчал. Парень еще подождал, каратист врезал еще разок.

Палыч громко стукнулся головой о дверцу, но все же потихоньку стал подниматься.

– Сколько тебе Алик обещал, только честно? А? Он же жадный! Я тебе вдвое больше положу, не глядя.

Палыч молчал.

– Вот уперся, мент! – удивился парень, оглянувшись на товарищей. – Ты че уперся? У тебя денег много? Или здоровья?

Тут он, видимо, уже сам разозлился и пнул его, довольно сильно. Но Палыч как-то прикрылся и вдруг, несмотря на грузность, юркнул змейкой вдоль машины. Каратист подпрыгнул, но Палыч поднырнул, ушел от удара и, пригнувшись, неожиданно ломанулся в сторону гаражей. Пока подхватились, он с невероятной легкостью перемахнул забор и завилял между угольными кучами. Нервного, который оказался быстрее всех и стал его догонять, Палыч коротко рубанул с ног – тот улетел в угольную пыль. Дистанция не сокращалась, тогда парень в пиджаке остановился, прицелился из длинного ствола, беззвучно выстрелил. Палыч споткнулся, его догнали, сначала один, потом второй, каратист, повалили. Подскочил разъяренный парень в пиджаке, остановил их, но сам врезал ногой пару раз.

– Где ребенок, мусор? Где ребенок?

Тот упрямо полз на четвереньках, капая кровью. Потом поднялся и опять рванулся вперед, к невидимой цели, которая оказалась деревянной изгородью. Жизненные силы не хотели оставлять Палыча в его последнем бою. И пока они думали, из забора, как меч из ножен, он мгновенно выдернул здоровый кол и обрушил его на голову каратисту. Вторым холостым взмахом он очертил невидимый круг, и тут уже близко подходить никто не стал. Палыча обложили. Он получил вторую и третью пули в живот, его еще попинали, но дальше было не рассмотреть, начался ветер, поднял угольную пыль… ДВОР ТАТАРИНА. ДЕНЬ Порыв ветра взметнул пыль, девочки и старик, которые сидели на плоских камнях посреди двора, зажмурились и отвернулись. Они играли в кости, рядом лежали монетки, а Дина записывала счет мелом.

Когда пыль улеглась, она посмотрела на кубики и возмутилась:

– Не было тройки! Двойка была!

– Как не было, как не было, зачем говоришь не было! – закричал Сейфуллин.

Света не видела, поэтому ничего сказать не могла, а собака вскочила с места и обеспокоенно сунула морду к фишкам.

– Я видела, видела, двойка была! Он жулик! Свет, он врет!

Старик принял оскорбленный вид.

– Жулик! Я все Александру Палычу расскажу!

– Пиши. Пиши двойка. Аллах все видит. Пиши что хочешь.

Дина записала и взяла кубики.

У КОСТИ. ДЕНЬ Алик вошел в комнату, кивнул, сел на низкую табуретку. Костя смотрел в сторону, все молчали. Алик достал сигарету, помял.

– Не курим здесь, Алик, – тихо сказал кто-то.

Он сунул сигарету обратно в пачку, спрятал в карман.

– А ты зачем пришел-то? – без интереса спросил Костя. – Ты деньги принес? – Костя повернулся, чтобы поискать глазами чемоданчик.

– Костя, ты мне одно скажи. Ты мне веришь или ментам?

– Я верю, что за кассу кто-то ответить должен.

– Если хочешь слышать, слушай, – побелел Алик. – Я кассу не брал, клянусь ребенком! И не ты меня за нее спросишь!

Костя сдержанно выразил удивление, как бы подчеркивая опасную несдержанность собеседника.

– Я к тебе сам пришел, Костя. Ты же не пес, а я не волк. Ребенка оставь. Я от тебя бегать не буду.

– А ты мне и не нужен. Мне деньги нужны. А стоит твой ребенок теперь два лимона.

Алик затих, наконец произнес:

– Нету у меня. Сейчас… – Ну, будешь по частям выплачивать. По сотке за палец.

Костя встал, встали Алик и остальные. Все вышли. Комната опустела.

ПУСТЫРЬ. УТРО …Утро. На большой пустырь за гаражами выезжает джип и останавливается посередине.

Двигатель заглушается. Слышны гудки тонального набора.

–Да.

– Скажи Косте, на месте я, – говорит Алик безжизненным голосом.

– Все привез?

–Да.

Через некоторое время с противоположной стороны медленно подъезжает другой джип и останавливается рядом. С минуту ничего не происходит. Наконец тонированное стекло подъехавшей машины опускается, и человек с нервным лицом, который дежурил у Алика во дворе, напряженно вглядывается в затемненный салон джипа. Проходит еще секунд пятнадцать.

Неожиданно он высовывает автомат и, спрятав голову, начинает палить без остановки.

Открывается задняя дверь, и к нему присоединяется второй. Вылетают стекла, машина раскачивается, оседает, наконец стрельба прекращается. Оба выходят. Второй дает еще короткую очередь спереди. Они осторожно обходят расстрелянную машину и заглядывают внутрь. Салон пуст. Но мы видим, что задняя дверь чуть приоткрыта, а внизу, под машиной, кажется, кто-то есть… В эту же секунду раздаются выстрелы откуда-то снизу, по ногам. Оба падают как подкошенные, один, схватившись за раздробленную ступню, начинает истошно, по-бабьи, орать, другой, быстро извиваясь, уползает в сторону. Раздаются еще выстрелы, крик обрывается, и все стихает. Из-под своей машины, отряхиваясь от масла и осколков стекла, вылезает Алик. Он осматривается, открывает изрешеченную дверь, забирает у себя из бардачка какие-то мелочи, диски и кассеты. Потом быстро садится в другой джип и уезжает.

ДВОР ТАТАРИНА. ДЕНЬ Игра шла уже долго, у Дины монеток лежало сильно больше, Сейфуллин нервничал и ругался вполголоса по-татарски. Света сидела в сторонке, смотрела на склон холма, на развалины рыбзавода, на дорогу. Собака примостилась рядом.

– Свет, а ты чего делать будешь потом?

– В смысле? – не поняла Света.

– Ну, когда домой вернемся.

– Не знаю. Тренироваться… А ты?

– Не знаю. Может, поеду куда-нибудь. В Австрию. Или еще куда-нибудь… Света промолчала.

– Давай уедем, – как-то серьезно предложила Дина.

Света подумала немного.

– А куда?

– Да хоть в ту же Индию.

Сейфуллин поплевал на кулачок и выпустил кубики. Результат был неважный.

– Денег заработаем. И поедем, вдвоем. Там, кстати, трудных подростков в тибетские монастыри принимают.

– Во-первых, это в Китае… Сейфуллин бросил кости в третий раз, застонал и схватился за голову. Дина скрупулезно посчитала очки и стала записывать.

Света думала о своем, гладила пса. Вдруг он вскочил с места и бросился вниз. Света подождала, потом поднялась, чтобы посмотреть. С другой стороны дома она увидела подъехавший джип. Света попятилась, услышала только лай и прервавший его выстрел. Старик вздрогнул, будто его подбросило, и метнулся туда.

НА ДОРОГЕ У ДОМА ТАТАРИНА. ДЕНЬ Снизу двора не было видно, они начали подниматься по тропинке. Фигурка Сейфуллина показалась на секунду, бестолково помахала руками, снова исчезла. Ребята продолжали подъем.

С заднего сиденья, безумно кося заплывшим глазом, сползла Зоя. Рот у нее был заклеен скотчем, руки связаны, она выпала наружу и сначала тихо поползла, а потом изо всех сил кинулась бежать. Тут же споткнулась и упала плашмя, но снова проворно поднялась и припустила дальше.

ДВОР ТАТАРИНА. ДЕНЬ Сейфуллин как безумный носился по двору с невнятными проклятиями. Сначала бросился в дом, потом вылетел оттуда, сшибая корзинки и горшки, ворвался в сарай. Причитая, он выбрался с каким-то свертком, стал срывать с него тряпки, пока не обнаружилось ружье.

Высыпались патроны, сколько-то он подобрал и на ходу загнал в затвор.

Света с Диной держались за руки и стояли, окаменев. Бежать было некуда.

Сейфуллин залег у изгороди, прицелился и отчаянно крикнул:

– Аллах акбар!

Грохнул выстрел дуплетом, мощной отдачей щуплого старика отшвырнуло метра на полтора. Он снова зачем-то понесся обратно, подхватил с земли пару патронов, сменил направление и вдруг сел на землю.

– Убегай, убегай, – пробормотал он.

САРАЙ. ДЕНЬ Света втащила сестру в сарай, судорожно закрылась на какой-то крючок. Они забились в угол, между дровами. Света старалась Дине закрыть глаза, может быть, чтобы та не видела, как она плачет. И еще старалась ровно держать ружье, направив его на дверь. Дина не отрываясь смотрела туда же. Снаружи, совсем близко, раздались выстрелы, четыре или пять подряд.

Кто-то пробежал, потом опять два выстрела, крик. Несколько секунд прошли в полной тишине, потом кто-то толкнул дверь. Она не поддалась, но после двух ударов крючок слетел.

В проеме появилась фигура, потом вторая. Лиц было не разобрать, они тоже вглядывались в темноту.

– Где они – спросил кто-то.

Света держала Дину, но выстрелить почему-то не могла. Дина вдруг вырвалась и закричала:

– Папочка!

Алик подхватил ее на руки. У Светы и сил не было подняться, так бы и сидела в своем уголке.

ДВОР ТАТАРИНА. ДЕНЬ Снаружи суетились Толян и Миша, показывали, куда спускаться. Посреди двора лежал ничком старик Сейфуллин, у сарая еще кто-то.

Сквозь слезы Дина толком ничего не могла разглядеть, только уткнулась носом в папины волосы, они пахли сигаретами и одеколоном, который ей всегда очень нравился.

У ПОДЪЕЗДА ДОМА АЛИКА. УТРО Бабушка суетилась, пересчитывала чемоданы, которые грузил в багажник Миша.

Поправляла шапочку на Дине.

– Осторожно там, на этих лыжах… – Ну, прекрати, мама… Мне не до лыж будет… Надо все покупать, мебель, все… Новый дом, представляешь!

– А уже закончили ремонт-то? – шепотом спросила бабушка.

– Говорят, да. Ну, все же надо проверять. Хоть и Европа, а все то же самое… – А школа как же?.. – вдруг заплакала бабушка. Дина уселась в машину, будто разговор ее совершенно не касался.

Наташа поняла, что тоже сейчас разревется, и резко ее оборвала:

– Мам, там тоже школы есть, не тайга… Толик вышел с глупым бультерьером на поводке и большим собачьим ящиком в другой руке.

– Корм положили, Толь?

– Да килограмм десять, хватит уж… На дорожку… – Где Светка-то? – занервничала Наташа.

– Да щас… Собирается на тренировку вроде… Посмотрели наверх, Светина голова мелькнула у окошка.

Дина мрачно глянула туда же и отвернулась, чтобы включить магнитофон.

Собачий ящик с трудом запихнули, Алик наконец захлопнул багажник.

– Ну, все вроде… Он пожал руку Витьку, хлопнул по спине Толика. Все стали целоваться, бабушка маму, потом Алика… – Ну, чего… – опять глянули наверх. – Свет! – позвал Алик.

Она тут же выглянула, будто ждала у окна.

– Ну, поехали мы уже… Выйди… Все уже попрощались, пауза была лишней. Толя с Аликом обнялись еще раз. А Дина слушала радио в машине.

Света вышла сразу, уже одетая по-спортивному. Наташа расцеловала ее, потом глянула растерянно на машину.

Дина повернула голову и вдруг яростно задергала ручку. Дверь никак не открывалась, кто-то помог снаружи, и она чуть не вывалилась.

Она оказалась напротив Светы, но друг на дружку они старались не смотреть.

– А что ты, не могла, что ли, с нами?.. – сердито спросила Дина, хотя прекрасно все понимала.

– Ты же знаешь… – ответила Света. – У меня стрельба, сборы… Дина еще постояла, потом губы у нее расплылись, и они обнялись.

В МАШИНЕ. УТРО Когда машина тронулась, Дина уже не оборачивалась. Слезы высохли, на плече у нее лежала папина рука. Музыка играла какая-то знакомая.

Дина в такт стала тихонько двигать плечами, потом достала старый карандаш губной помады и, найдя себя в зеркальце, поставила над переносицей точку.

Две фигурки, Света и бабушка, стояли у подъезда.

– Ну что, – сказала бабушка. – Беги на тренировку, опоздаешь… – Да-а, а у меня не будет сегодня… – Света развернулась и пошла обратно в подъезд.

КОНЕЦ Две девочки, две сестры – маленькая и большая, танцуют индийский танец. Танец живота.

На этом фоне идут титры картины.

СВЯЗНОЙ ЗОНА Женщины говорят в камеру.

ТИТРЫ – Меня в крытку перевели. И на следующий день кипеж поднялся. Девчонка одна в побег ушла. Из крытки, на рывок! Такого не было у них отродясь.

Нас кум тряс двое суток… Но и захотел бы кто – сказать нечего.

Не делилась она ни с кем… – Девка дерзкая была. Весь концлагерь наш вверх дном перевернула. Суки прыгали, как каштанки в цирке. Ищи ветра в поле!

Проверки потом чуть не из Москвы приезжали… – Я сама ее не знала… Говорили разное, что генерал какой-то летчик у нее был, вертолет из Чечни угнал и за ней прилетел. Была басня, что охрану газом каким-то она усыпила, а старуха одна божилась, что на метле ее видела.

Причем старуха-то – воровка с понятиями, зря врать не будет… – Вот фотография… – протягивал кому-то карточку Армен. – Не знаете ее?

– Красивая девчонка… ДАГЕСТАН. УТРО В ущелье между двумя синими горами раскинулся аул. Солнце выстреливает тремя мощными лучами, и из радиоточки сразу включается мулла. Из-за косогора появляется стадо баранов, за ним два человека, отец и сын. Ильяс вчера вернулся из армии. На нем дембельский мундир с аксельбантами и золотыми погонами. Отец шутит, дергает его за полу, тот уворачивается.

За перевалом открывается другая долина. Ее пересекает автомобильная дорога. Это трасса Ростов-Баку. Пастухи некоторое время смотрят вдаль, в ту сторону, где по шоссе мчатся грузовые фуры, пролетают два черных «мерседеса».

Ильяс отворачивается и видит собаку, огромного кавказца, который несется к ним от пастушеской будки с загоном. Они кидаются друг другу навстречу, Ильяс хватает собаку за уши, хохочет, отбивается. Из будки появляются братья и дядя. Все обнимаются.

ПАСТБИЩЕ. ВЕЧЕР Смеркается. Пастухи сидят у костра, говорят по-даргински. Они жарят мясо, кто-то аккуратно ломает сыр. Вдруг начинает лаять собака, двое вскакивают – совсем рядом проскользнула змея. Ильяс с братьями, осторожно вглядываясь в траву, идет следом.

– Зачем она тебе? – окрикивает его дядя.

– Поймаю ее сейчас.

– Кто сердце живой гадюки съест, тот храбрым будет, – добавляет брат.

– Если его самого змеиное племя не сожрет! Это старая сказка, только на дураков не действует.

– Э, правда, брось, сынок.

Ильяс, улыбаясь, продолжает вглядываться в траву… – Ушла, гадюка… ПАСТБИЩЕ. УТРО Утром солнце выстреливает так же неожиданно, как и вчера. Пастухи собираются домой, вьючат лошадь. Ильяс стоит поодаль, смотрит куда-то вдаль, на дорогу.

– Вот палка тебе, – говорит отец. – Дед твой еще с этой палкой пас. Послезавтра братья приедут, мать сыра свежего пришлет. Чего еще хочешь?

– Спасибо, отец, ничего не надо.

– Э, как ничего… Женщину хочешь, наверное, – смеется отец. – Скоро найдем тебе невесту, уже время. А жеребец хороший вырос?

– Красавец жеребец, отец!

– Понравился жеребец?

– Э, красавец… – Твой будет. Баранов тоже отдам. Живи только… – Спасибо, отец… – Ну, счастливо, послезавтра братья придут… Маленький караван уходит, Ильяс, убедившись, что старшие скрылись из виду, закуривает. Они остаются вдвоем с собакой, долго бредут вдоль стада. Солнце поднимается все выше, горы становятся зелеными, потом желтыми.

Ильяс долго лежит на животе, грызет травинку, смотрит прямо перед собой. Слушает кузнечиков. Вдруг он приподнимается и по-кошачьи прыгает куда-то в кусты. Пес удивленно вскидывает уши. Трещат ветки, еще прыжок, и прямо из-под ног Ильяс выхватывает змею.

Закусив губу, он делает резкое движение и отбрасывает порванную гадюку далеко в сторону. У него на ладони бьется маленький коричневый комок. Стараясь не зажмуриться, он быстро его глотает. Собака настороженно смотрит на хозяина.

– Не сдохну, как думаешь? – Ильяс достает фляжку, полощет рот. Потом внимательно смотрит на собаку. – Слушай, Барс, у меня страха нет, понял?

Он делает зверское лицо и, рыча, наступает на пса.

С пригорка, где они возятся, хорошо видно шоссе. По нему мчатся машины, едет рейсовый автобус. Ильяс играет с собакой, хватает ее за уши, то нападает, то, хохоча, отскакивает… АВТОБУС. ДЕНЬ В автобусе у окна сидит Армен. Он думает, смотрит на горы. Вдали едва видны две фигурки, человека с палкой и собаки. Они гоняются друг за другом, видимо, играют… ПАСТБИЩЕ. ДЕНЬ Ильяс провожает взглядом автобус. Пес, высунув язык, останавливается, но тут хозяин резко хватает его, да так, что тот, взвизгнув, отскакивает.

– Э, собачка, тебе сердце гадюки надо съесть… – смеется Ильяс.

Они стоят посреди долины, пес и пастух. Ильяс, опершись на палку, смотрит, как автобус скрывается за горизонтом. Проходит еще некоторое время.

– Иди, паси баранов, – говорит он собаке. – Иди! Охраняй!

Ильяс втыкает посох в землю и не спеша направляется в сторону шоссе, на трассу Ростов-Баку.

МОСКВА. АЭРОПОРТ ШЕРЕМЕТЬЕВО- Эффектная девушка в темных очках и на высоких каблуках пересекла стоянку аэропорта и остановилась у выхода.

Она постояла какое-то время, не обращая внимания на парковщиков, пассажиров и проходящих мимо цыганок с детьми.

– Красивая, я твою судьбу через сегодняшний день вижу, – сказала одна.

Проезжали машины, девушка стояла, слушала, потом дала цыганке денег, и у нее зазвонил телефон. Она достала его из сумочки, послушала и сказала:

– Я уже четыре минуты как на месте.

Распахнулась дверь белого микроавтобуса, который стоял прямо за ней, и рядом возник вежливый человек маленького роста.

– Добрый день, – сказал он с небольшим кавказским акцентом. – Заходите.

В салоне сидели некрасивая девушка в форме стюардессы и печальная толстая собака.

Маленький позвонил, и из соседнего «мерседеса» вышли двое мужчин, что было видно через окно.

– Здравствуй, – сказал один, поднявшись в автобус. – Ильяс меня зовут.

– Добрый день, – прохладно отозвалась она. – Катя.

– …А это родственник мой, муж сестры двоюродной. Он по-русски не говорит совсем, горец… Ильяс был одет теперь в богатый костюм, на руке – дорогие часы и перстень. Родственник выглядел совсем диким, но тоже был похож на гангстера.

– Мне тебя хорошие люди порекомендовали, – продолжил Ильяс. – Сказали, девушка серьезная.

– Правильно сказали, – в тон ему ответила Катя. Ильяс улыбнулся и кивнул маленькому:

– Ну, рассказывай.

– До самолета – тридцать минут. Идете вы вдвоем, с этим человеком, – показал он на родственника. – Держитесь все время рядом, друг друга не знаете. Это ясно?

– Абсолютно.

– Стюардесса рядом будет, пойдет впереди. Если что, увидит оперов, собак, перевесит сумку на другое плечо. Так что вы на нее смотрите. Тогда совсем близко к нему надо быть.

Катя кивнула, но на стюардессу и на родственника даже не взглянула.

– Собаки если кинутся, не пугайтесь. Это течная сука, у него на штанах ее кровь будет.

Собаки по-любому на этот запах среагируют, даже если вы в метре от него будете. Его возьмут, пока будут проверять, вы с товаром уйдете. Вопросы есть у вас?

– Есть один. А среди тех собак сук не бывает? – спросила Катя.

– Служебные собаки в основном кобели. В девяноста процентах случаев.

– Ну, это ничего еще… Я на кобелей везучая.

Стюардесса кисло отвернулась, Ильяс улыбнулся.

– Дай обувку примерить, – приказал он. Маленький достал из под сиденья коробку с надписью «Гуччи».

– Наденьте, тридцать шестой размер, ваш, как просили, – в коробке лежали модные красные сапоги на толстой платформе.

– Просили, во-первых, тридцать шесть с половиной, – спокойно ответила Катя, – а во-вторых – синие.

– Тридцать шесть с половиной не было, не нашли, – занервничал маленький, – вам в них только два часа пробыть… А уж синие или красные, это значения не имеет… Стюардесса злорадно блеснула глазками.

– Это в твоем колхозе значения не имеет, – вдруг ледяным голосом произнесла Катя. – В горах. А здесь имеет. Я под синие сапоги одета.

Маленький побагровел, а Ильяс осторожно заметил:

– Послушай, сапоги поменять никак не получится, товар уже в эти заложен. Почему в красных не можешь?

– Да я хоть с голой задницей могу. Только люди внимание обращать будут… Вы же под свой костюм папаху не носите? Да еще с товаром… Ильяс задумался и почему-то посмотрел на родственника-горца.

– Э, у нас по-всякому ходят, – помрачнел он и вдруг резко перешел на даргинский.

Маленький начал было оправдываться, но Ильяс начал просто звереть от ярости. Положение надо было как-то спасать.

– К этим сапогам сумку хотя бы красную надо, – сказала Катя безразличным тоном и поднялась.

Маленький судорожно посмотрел на часы.

– Пятнадцать минут осталось… Но Ильяс рявкнул, и тот бросился к двери.

Маленький едва поспевал за длинноногой Катей;

около витрины бутика она приостановилась. Снаружи на стенде висели сумки, маленький сдернул красную и бросился к кассе. Катя, не обращая на него внимания, не спеша вошла, стала выбирать.

– Вот же, красная, купил уже, – прошипел маленький, весь покрытый потом.

– Эту маме своей подари.

Тот пошел пятнами и утерся носовым платком. Пришлось отнести эту сумку назад любезному юноше-продавцу и еще подождать. Наконец Катя выбрала подходящую, сунула ему в руки и направилась к выходу.

Маленький посмотрел на ценник, но Катя уже выходила из магазина. Обливаясь потом, он вытряхнул продавцу мятую кучу денег из карманов, тот невыносимо долго их расправлял, а потом сказал:

– Прошу прощения, еще тысяча шестьсот двадцать рублей.

Маленький изменился в лице – денег у него больше не было.

– Слушай… Возьми часы, а… «Редженси», швейцарские… Две штуки стоят… Очень надо, сумочка понравилась… Можешь, а?

Юноша любезно улыбнулся.

– Да, это возможно, – вежливо ответил он.

Маленький несся через стоянку аэропорта, как карманник.

Сучке задрали хвост, помакали ваткой. Потом втерли кровь в отвороты брюк и в носки мрачному родственнику-гангстеру.

Катя надела сапоги, пересыпала содержимое своей сумочки в новую.

По знаку Ильяса гангстер взял чемодан и вышел из автобуса.

Через стоянку он направился к залу вылетов.

Пара беспородных кобелей на остановке маршрутного такси задрали носы и припустили по ветру.

Ильяс помог выйти Кате и открыл перед ней дверь «мерседеса».

Гангстер-горец с тяжеленным чемоданом почти миновал стоянку, увидел, как остановился перед входом белый микроавтобус и высадил стюардессу.

Собаки с воодушевлением неслись через всю площадь, но, к счастью, человек с чемоданом уже заходил в стеклянные двери. Как раз за его спиной выскочила из «мерседеса» девушка и зашла следом.

В комнате свиданий ростовской колонии строгого режима – осужденные женщины. Они говорят в камеру.

– Соколова Евгения, 105-я, часть первая, восемь лет… – Кантор Татьяна, 206-я, 101-я, часть третья, шесть лет… – Гудзиева Эльмира… – Вележаева Анастасия… – Коротких Ирина… – Разлогова Светлана, 105-я, часть вторая. Третий год заканчивается, полсрока уже. А вы кино снимать будете?

– Да, кино, – отвечает Армен. – Артистку ищу. Вам с этой девушкой встречаться не приходилось?

…Сзади остались серые кирпичные корпуса и вышки, пролетела внизу паханая полоса с колючкой. В степи еще кое-где лежал снег, особенно в оврагах, с высоты взгляд охватывал курганы, шоссе, которое гудело впереди. Воздушный поток поднимал вверх, но уже гудела снизу четырехрядка, разнося высоко в небо запах соляры, асфальта и жженой резины. Со стороны станицы поднимался дым завода и печных труб.

СТАВРОПОЛЬ. ВЕЧЕР В пустом темном зале ставропольского театра за освещенным режиссерским пультом сидит Армен. Курит. Идет репетиция «Дяди Вани». Армен изредка подает реплики, что-то спокойно объясняет.

В зал тихо заходят три человека, одетые в черные дорогие костюмы, и вежливо останавливаются у входа. Ассистентка, пробравшись к ним между стульями, о чем-то растерянно шепчется, но Армен вроде не обращает на это внимания, и она усаживает незнакомцев на последний ряд. Один из них – Ильяс. Репетиция продолжается.

Гости внимательно смотрят спектакль.

– Дорогая, что за постановка? – тихо интересуется Ильяс.

– Чехов… «Дядя Ваня», – робко отвечает девушка.

– «Дядя Ваня»… Ты извини, я из аула сам, – улыбается Ильяс. – За всю жизнь только одну книгу прочитал. В шестнадцать лет. «Духи сибирской равнины» называется. Про шаманов, древних людей… Интересная… Больше ни одной книги не прочитал.

Девушка поправляет очки.

– Этот режиссер, который постановки делает?

– Да… Это режиссер.

Не оборачиваясь, Армен невольно прислушивается к тому, что происходит сзади.

В зал заходит толстый человек с папкой.

– Продолжайте, продолжайте, – машет он в сторону сцены и небрежно здоровается за руку с Арменом.

– А этот кто? – спрашивает Ильяс.

– Это главный режиссер.

– Зачем доктор на табуретку встает, как аист! – громко говорит главреж по-армянски. – Что, повеситься хочет?

– Так лучше, Арутюн Тигранович, – по-русски сухо отвечает Армен.

– Как лучше, чем лучше? Мне это непонятно! Если только он повеситься хочет… Ты повеситься хочешь, Владимирцев?

Пожилой актер смущенно улыбается.

– Не хочешь? А молодой режиссер – почему-то хочет кого-нибудь повесить… – все балагурит главреж.

Армен бледнеет, по-прежнему думая про странных людей на последнем ряду.

– Я бы вас повесил с удовольствием, Арутюн Тигранович, – вдруг глухо произносит он и начинает собирать бумаги. – Репетиция окончена, спасибо.

Главреж непроизвольно открывает рот, растерянно озирается по сторонам и натыкается взглядом на трех дагестанских бандитов в глубине зала.

Ильяс, выдержав паузу, приветливо говорит:

– «Дядя Ваня», в школе дети даже учат… Что ему непонятно было?

Ассистентка, ни жива ни мертва, глупо улыбаясь, приподнимается с соседнего места:

– Здрасьте, Арутюн Тигранович!

ОКОЛО ТЕАТРА Армен с Ильясом в сопровождении двух товарищей выходят на улицу.

– Я сам из аула, Армен, – говорит Ильяс, – Чехова даже не читал. Ильяс меня зовут.

– Я знаю… Понял. Армен.

КАБИНЕТ Из-за шторы в своем кабинете бледный главреж наблюдает, как садятся в большой черный «мерседес» четыре человека.

– Я слышал, искал ты меня? – спросил Ильяс.

Pages:     || 2 | 3 | 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.