WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 | 10 |

«БРИЖИТ БАРДО И нициалы Б. Б. ...»

-- [ Страница 8 ] --

Однажды он приехал в Базош вместе с Фи-Фи, своим псом Фюльбером, Свевой, Кароль и Жан-Мишелем Франсуа провести у меня уик-энд. Мы ифали в покер, гуляли с собаками, ласка­ ли кошек, Корнишона, лукавых козочек и их плюшевых от­ прысков!

Все было весело и просто, как и раньше!

Когда надо было уезжать в Париж, я обнаружила, что к воро­ там привязан большой черно-белый пес... непонятно было, отку­ да он взялся! Бедный славный песик, брошенный бессовестными мерзавцами! Он выглядел таким доверчивым, таким нежным, таким потерянным. Я не раздумывая взяла его и назвала Проспе- ром. Проспер прожил в «Мадраге» до 1983 года! Он был образцом нежности, преданности, доброты.

Я была вынуждена отделить самок от самцов, чтобы избежать анархического всплеска рождаемости. Распространенная ныне стерилизация в ту пору не существовала.

Было решено, что для «Шоу Бардо» самые знаменитые компо­ зиторы напишут песни, которые я буду петь или танцевать под них. Таким образом, контракты были подписаны с Франсуа Бер­ немом, Сержем Гейнзбуром, Клодом Боллингом, Жераром Бур­ жуа, Нино Ферре... Я слушала музыку на гибких пластинках и сразу определяла, берет она меня за душу или нет. Выбирала я, не колеблясь.

Ольга предложила мне роль в американском фильме, съемки которого начнутся в начале 1968 года на юге Испании, моим партнером будет Шон Коннери. Это вестерн из жизни 80-х годов прошлого века, ставить его будет Эдвард Дмитрык. Прокат филь­ ма ожидался самый широкий, но съемки должны обязательно проходить на английском языке.

Поэтому я и послала маму Ольгу. Но она все же оставила этот проект в загашнике. Хотя Ольга и родилась под тем же знаком, что и я, — Весы, — она полная противоположность мне: терпели­ вая и дипломатичная.

* * * Мама регулярно сообщала мне новости о Николя.

Его отец снял для него дом в Монфор-л’Амори, где он жил с Мусей. Монфор находится в 4-х километрах от Базоша, зачем Жаку снова надо было унижать меня? Я позвонила ему. Мой бывший муж был безжалостен. По его словам, Николя нуждался в спокойной, организованной жизни, подальше от того безала­ берного цирка, в который превратилась моя беспорядочная и воз­ мутительная жизнь!

Я швырнула трубку!

Что за идиот, мещанин с головы до жопы, не способный на прошение, на щедрость, лишающий под надуманными предлога­ ми мать собственного сына.

Действительно, я человек своеобразный, но без капли лицеме­ рия.

Я жила по принципу: день да ночь — сутки прочь! Как одино­ кая мореплавательница, я старалась худо-бедно привести свой ко­ рабль в ближайшую гавань.

Я поехала навестить Николя. Это была катастрофа.

Мы были чужими друг другу. Его маленький мирок отталкивал меня, я была исключена из него. Я поняла это и, со слезами на глазах, вынуждена была смириться с этой жестокой реальностью.

Ребенка приручить так же тяжело, как и зверя. Нужно время, тер­ пение, снисходительность, а я начисто лишена этих качеств.

Мой импульсивный характер требует немедленного исполне­ ния малейшего из моих желаний. Из-за этого у меня в жизни было много проблем, но были и успехи. Я не поступаюсь прин­ ципами, я не выношу, когда дела откладывают в долгий ящик, — все можно и нужно делать незамедлительно. Я ненавижу прими­ ренчество, суконный язык, пустые рассуждения, когда откладыва­ ют на завтра то, что может быть сделано немедленно. Я непре­ клонна по отношению к самой себе и к другим. Без жалости.

Другая сторона моего характера — это вялость, когда нет неот­ ложных проблем. Планы подернуты далекой фантастической дымкой! Вспоминаю, как Гюнтер однажды сравнил меня с парус­ ником, чьи паруса полощутся в безветрии, и он застыл на месте во всей своей красоте и мощи! Ветер — силу, благодаря которой я двигаюсь вперед, — я черпаю в других людях. Лишенная этой поддержки, я затухаю, как свеча без кислорода.

Эта зависимость и есть Ахиллесова пята моей жизни.

Итак, в ту пору я пребывала в полном отчаянии, не зная к чему или к кому прилепиться, это была моральная катастрофа, которая останавливала любую мою инициативу. Гюнтер иногда появлялся на авеню Фош — я знала это от Моники — а я, не имея новостей от него, медленно и грустно умирала.

Многие мужчины излишне активно ухаживали за мной, в том числе и лучшие друзья Гюнтера, это возмущало меня. Их примеру следовали и некоторые композиторы, с которыми я репетировала, и это было мне отвратительно.

Против моей воли, но я храню верность.

Все эти мужчины были бесцветными копиями, без запаха, без вкуса исключительного человека, которому я была отдана.

Я знала, что Гюнтер обманывает меня.

Должна ли я отплатить ему той же монетой, не имея на то ни малейшего желания, как будто проглотить горькую микстуру, ис­ пачкаться от этой мести? Нет! Я была слишком привязана, слиш­ ком влюблена, я слишком цельная натура, чтобы принудить себя на отвратительный мне поступок.

После нескольких недель ожидания, наконец, позвонил Гюн­ тер.

Он поставил передо мной жесткую дилемму: или я соглаша­ юсь представить фильм «Батук» на закрытии фестиваля, или мы окончательно перестаем видеться. Я согласилась. Снова вернулась большая любовь, романтизм, незабываемый вечер в русском ка­ баре «Распутин», снова началась большая игра!

Затем, в связи с этим вечером в Каннах, встал вечный вопрос:

что мне надеть? Гюнтер пригласил на авеню Фош целую делега­ цию от Диора, те привезли просвечивающие вечерние платья.

В них я чувствовала себя ряженой. Я побежала к Буке ну, и тот сделал мне в два счета черный смокинг и кружевную сверхроман- тическую блузку.

Это был мой стиль, я, не раздумывая, купила этот костюм.

И вскоре, в сопровождении Гюнтера, вовсе не успокоенная, я пыталась на заключительном вечере в Каннах проложить себе путь посреди истеричной толпы, которая — увы! — мне была слишком хорошо знакома. На меня напирали, толкали, сдавлива­ ли, я задыхалась, но улыбалась, да, улыбалась. В тот вечер Жан- Клод Соер, один из самых великих фотографов «Пари-Матча», был расплющен толпой в лепешку, было много раненых, полиция не справлялась, ее несла вышедшая из-под контроля человече­ ская волна, хлынувшая на ступени старого дворца, принимавшего Каннский фестиваль 1967 года.

Гюнтер был мертвенно бледным, думаю, что он очень испу­ гался и понял, хотя и с опозданием, причину моего отказа.

«Батук» был принят без энтузиазма. Я вручила на сцене Ми­ шелю Симону медаль, не знаю уж за что, но уж он-то в любом случае заслужил награду.

Это было последнее мое официальное появление на публике!

XXIII Ах, как я люблю Италию!

Я была счастлива новой встрече с Римом и чудесной виа Аппия Антика, древнеримской дорогой, соединяющей город с портом Остия.

Ее старые мостовые, ее развалины, ее типичные гостеприим­ ные траттории, роскошные усадьбы! Ее кипарисы, зеленые про­ странства! Как это красиво, ценно, это — настоящая редкость.

Дом был такой, какой я люблю: красивый, роскошный и удоб­ ный! Полно вышколенных и невидимых слуг. Самир и Моника все приготовили — просто мечта!

Очень быстро это мирное пространство захватили проклятые души Гюнтера, превратив его в дом отдыха для миллиардеров.

Я получила право пригласить некоторых своих амазонок.

Я встречалась с Луи Малем, чтобы обсудить будущие съемки «Необыкновенных историй», а Гюнтер пригласил двух сценарис­ тов, американца и француза, Жерара Браша, для написания сце­ нария пресловутого фильма о моей жизни, снявшись в котором я стану самой знаменитой из всех звезд!

Я встречалась с Аленом Делоном, игравшем в том же скетче Луи Маля, а Гюнтер мечтал пригласить для «своего» фильма самых престижных звезд американского кино: Грегори Пека, Берта Ланкастера, Чарльтона Хестона, Пола Ньюмена и других.

Луи Маль, Ален Делон и я стали практически бедными род­ ственниками в ударной команде Гюнтера!

Ничто не выводит меня из себя больше, чем презрение, кото­ рое я временами испытываю к людям, выходящим за рамки своих возможностей! Именно это чувство я испытывала по отношению к Гюнтеру и его кинематографическим претензиям.

В новом фильме я носила громадный иссиня-черный парик, который закрывал мне лицо, как шапка наполеоновского гусара;

он был совершенно не нужен и неудачен! Я так и не поняла, по­ чему Луи Маль хотел изуродовать меня таким образом.

Это — профессиональный риск.

На съемках я целыми днями сидела в обществе молодых офи­ церов, играла в покер с Аленом Делоном и бесстыдно выигрыва­ ла, пока удача не отвернулась от меня. В качестве расплаты за карточный долг я должна была получить удар хлыстом на глазах у насмешливых и нахальных зрителей. Фильм был не очень инте­ ресным, и я умирала со скуки.

Вместе с Аленом я снималась во второй раз. Первый фильм был скетч «Агнес Берноер» в «Знаменитом любовном романе», вышедший в 1961 году. Оба фильма были неудачными! Явно кок­ тейль Делон-Бардо не стал взрывным. И наши отношения никог­ да не переходили за рамки ухаживания, в них не было теплоты, сообщничества. Делон был слишком озабочен тем, как падает свет на его лицо и знаменитые синие глаза, чтобы проявить инте­ рес к партнерше, бывшей для него одной из многих теней.

Конечно, Ален красивый мужчина.

Но и комод эпохи Людовика XVI из моего салона тоже краси­ вый!

Но общаться с Аленом — это то же самое, что общаться с ко­ модом! Это лицо, эти глаза ничего не выражают, они не волнуют, не притягивают, в них нет и намека на правду, на чувство, на страсть. Ален — существо холодное, он крайний эгоист;

чтобы согреться, он не придумал ничего лучшего, как сняться в рекламе меховых изделий. Вместе с Софи Лорен!

Мои отношения с Гюнтером портились день ото дня.

Возвращаясь после съемочного дня в чудесный дом на виа Аппиа Антика, я попадала в улей, гудевший о нелепых проек­ тах суперфильма, где каждый из присутствующих придвор­ ных высказывал свою идею, свою точку зрения. Гротеск!

Мое терпение лопнуло в тот день, когда Гюнтер решил при­ гласить маму Ольгу для окончательного подписания контракта, что позволило бы ему, пользуясь моим именем, запустить сумбур­ ный, беспорядочный и несостоятельный проект!

Я и так уже испытала стыд, согласившись, хотя и по принуж­ дению, протолкнуть его дурацкий документальный фильм на фес­ тивале в Каннах. Так что сейчас я не собиралась поставить свое имя и известность на службу капризам какого-то плейбоя, кото­ рый безуспешно ковырялся с постановкой совершенно несерьез­ ного фильма!

Мне до смерти надоело это скопище идиотов, один глупей другого, которые верили, бессмысленно разглагольствуя и попи­ вая шампанское и виски, что они перевернут весь мир.

27 июня я узнала о смерти Франсуазы Дорлеак.

Я была потрясена трагическим концом этой красивой молодой женщины, заживо сгоревшей в своем автомобиле, из которого она не смогла выбраться, вместе со своей собачкой став пленни­ цей неумолимой и драматической судьбы. Я не знала ее, но не­ справедливость этой смерти заставила меня плакать. Я постоян­ но, неотвязно думала о ней. Франсуаза была из породы звезд, у нее было образование, талант, ее личность позволила бы ей до­ стичь самого высокого уровня. Но особо я думала о страшной тревоге, о безумной агонии.

* * * Я мечтала убежать из этого мира несчастья, в котором жила.

Мой отказ подписать контракт подлил масла в огонь. Война между Гюнтером, его кликой и мной вновь была объявлена.

Я жила как в карантине. Сидя на ступеньках крыльца вместе с Гуапой, играла на гитаре, а эти господа тем временем «работали», названивая в Нью-Йорк, Лос-Анджелес лучшим агентам и самым популярным звездам, козыряя моим именем!

Я позвала на помощь Луи Маля!

Пьер С., директор фильма, красивый и очаровательный моло­ дой человек, возвращался в Париж и мог захватить меня и Гуапу.

Я воспользовалась случаем и исчезла, как будто меня и не было.

Путешествие в автомобиле было долгим и тяжелым, но присут­ ствие Пьера согревало мне душу!

Утомленная пережитым, я нашла в его объятиях нежность, умиротворение, он пролил мне бальзам на раны. Наши отноше­ ния стали началом глухой мести, мести, которая долго зрела во мне и чье наступление я откладывала день за днем.

В моей квартире в Париже телефон не умолкал: Гюнтер вол­ новался, недоумевал, задавал себе вопросы!

Он вечно задавал себе вопросы!

Слегка запутавшись — нужно это признать — я пыталась в Ба­ зоше среди моих зверей подвести итоги! В этой роскошной и спокойной глуши я жила одна к вящей радости моих сучек, полу­ чивших возможность вновь вести жизнь потаскушек;

кошки лас­ кались ко мне, рядом был мой Корнишон и козочки, маленькие и большие. Какое счастье, умиротворение дарят животные! Их никто не может заменить!

Мама Ольга, напуганная перспективой фильма Гюнтера, бы­ стро заставила меня подписать контракт на «Шалако» с Шоном Коннери.

Я вспоминаю вечер 13 июля в квартире на авеню Поль-Думер.

Грустная годовщина, плачевный итог года супружеской жизни!

Наконец, примирившись с неизбежностью, Гюнтер и я решили провести вечер при свечах с шампанским «Дом Периньон», но это вышло фальшиво. Я с отчаянием видела ухудшение наших от­ ношений, горько вспоминая безумное путешествие в Лас-Вегас, обжигающую нас страсть, которая заставляла принимать самые необычные решения, непреодолимое и неконтролируемое жела­ ние друг друга... а ведь минул лишь год!

Я жила только страстями!

Страсти бывают короткими, мимолетными, ты мчишься сломя голову, оставляя за собой горечь и разочарование.

Как обычно, я ринулась в свою заводь, хотя она и не была такой уж тихой — «Мадраг»!

Гюнтер приехал за мной на яхте, взятой напрокат Жераром Леклери. Я была вынуждена провести несколько дней в районе мыса Антиб среди орущей толпы отпускников, мешавших нам спать, купаться, жить в прямом смысле этого слова! Я была счас­ тлива вернуться к себе домой, пусть даже Гюнтер появлялся там лишь на короткое время. Он должен был отправляться налево и направо, я же оставалась посередине, заботясь о своих собаках, несмотря на толпу, шум, жару и свое горе.

* * * В сентябре появились Боб и Райхенбах.

Я должна была выполнить контракт. Для начала я спела «Мад­ раг», потом «Солнце»;

на пляже меня подняли в воздух на пара­ шюте, несмотря на мои вопли. Я думала, что у меня сердце разо­ рвется. Моя дублерша, великолепная Хейди, снялась вместо меня в общих планах.

Затем я отпраздновала свое 33-летие в окружение гитар, цыган, став королевой вечера, а королем был цыганский царь Манитас де Плата. Райхенбах снимал этот уникальный вечер в мою честь у Дебаржа, в его роскошном доме на пляже в Пампе- лоне, где было два бассейна, один с морской водой, другой с пресной, стояли деревянные бунгало Новоорлеанского стиля, раз­ нородная толпа была частью декораций.

Гюнтера не было.

Он ограничился телеграммой. Я вступила в возраст Христа, как и он, я страдала — конечно, по-другому, но страдания нельзя измерить.

Съемки на Лазурном берегу закончились, я едва успела сло­ жить свои вещи, перецеловать собак, которых не увижу до сле­ дующей весны, оставить «Мадраг» на сторожей, сделала останов­ ку на авеню Поль-Думер и очутилась в Лондоне.

Несколько пародируя «Биттлз», я спела в тумане перед невоз­ мутимыми королевскими гвардейцами Букингемского дворца песню «Дьявол — англичанин», раньше я записала ее на англий­ ском языке, но, несмотря на все мои усилия, она не имела успеха ни во Франции, ни в Англии.

В Париже я продолжила работу в телестудии. Эдди Маталон сменил Райхенбаха. Я начала серьезно волноваться, видя неспо­ собность и одного, и другого. Никто ни за что не отвечал, у меня не было ни гримерши, ни костюмерши, я должна была сама во­ зиться с собственными костюмами и косметикой, парикмахеры же мне были не нужны.

Я готова была все бросить, когда позвонил Серж Гейнзбур. Он говорил мало и очень тихо. Ему надо было встретиться со мной, чтобы я послушала одну или две песни, которые он написал для меня. Есть ли у меня пианино? Да.

Серж приехал на авеню Поль-Думер.

Я была так же смущена, как и он.

Странно, как застенчивые люди могут пугать и смущать друг друга! Он играл на пианино песню «Харлей Дэвидсон». Я ни разу в жизни не ездила на мотоцикле и была очень удивлена этой пес­ ней. Я сказала Сержу об этом. С грустной и горькой улыбкой он признался мне, что сам никогда не водил ни машину, ни мото­ цикл, но это не мешало ему рассказывать об этом на свой манер!

Я не осмелилась петь перед ним: в его взгляде было нечто сковы­ вающее меня. Какая-то робкая дерзость, ожидание с оттенком смиренного превосходства, странные контрасты, насмешливые глаза на удивительно грустном лице, холодный юмор, слезы на глазах.

Я робко пыталась выдавить из себя: «Мне никто не нужен на моем Харлее», но слова застревали в горле, я фальшивила, бормо­ тала эти отчаянные слова, как молитву «Отче наш» во время по­ мазания. Серж спросил, есть ли у меня шампанское.

— Да, оно у меня не переводится!

— Давайте выпьем по бокалу, надеюсь, это «Дом Периньон», «Дон Рюинар» или «Кристаль Редерер»?

— Нет, у меня только «Мое э Шандон»!

— Ладно! Завтра у вас будет ящик «Дом Периньон».

Мы распили бутылку «Мое э Шандон».

Песня «Харлей Дэвидсон» получилась у меня дерзко и чув­ ственно.

Серж был доволен. Я тоже.

На следующий день я получила ящик «Дом Периньон». Гейнз- бур вернулся порепетировать еще — лед был сломан. В течение этих дней мы опустошили весь ящик, но вскоре запасы шампан­ ского были пополнены.

Однажды поздно вечером я записывала «Харлей Дэвидсон» в студии «Барклай» на авеню Фридлянд. Моя чилийская амазонка Глория пришла со своим мужем Жераром Клейном. При виде этой счастливой пары у меня появилась ностальгия по любви.

После записи мы отправились поужинать. Под столом я легко коснулась руки Сержа.

Я чувствовала внутреннюю потребность быть любимой, же­ ланной, принадлежать телом и душой мужчине, которым я восхи­ щаюсь, которого люблю и уважаю.

Моя рука в его вызвала у нас обоих шок, нескончаемое слия­ ние, бесконечный и неконтролируемый удар током, у нас появи­ лось желание слиться, раствориться друг в друге, это было редкое явление из области алхимии, бесконечно целомудренное бесстыд­ ство. Мы обменялись взглядами и больше не отрывали глаз: мы были одни в мире! Одни в мире! Одни в мире!

Позже Глория объяснила мне, что мы не заметили ее ухода, а она сама не поняла, что происходит, настолько напряжение было заразительным и взрывным.

С этой минуты, которая продлилась целый век и не кончается по сию пору, я больше не покидала Сержа, а он меня.

Это была безумная любовь — о такой любви можно мечтать — эта любовь останется в нашей памяти, о ней напишут.

И сегодня, когда говорят о Гейнзбуре, его имя неизбежно свя­ зывают с именем Бардо, хотя в его жизни было много женщин, а в моей — мужчин. С этого дня, с этой ночи, с этого мгновения ни одно другое существо, ни один другой мужчина не значили в моей жизни больше, чем он. Серж был моей любовью, он вернул меня к жизни, я вновь стала красивой, я была его музой.

Черт с ним, с Гюнтером, мужем-дешевкой, марионеткой из шоу-бизнеса, от которого я не имела никаких новостей. Серж безбоязненно переехал ко мне на авеню Поль-Думер — ведь раз у меня не было ключей от квартиры на авеню Фош, то у Гюнтера не было моих ключей!

Ночи напролет Серж сочинял чудесные песни на моем старом пианино «Плейель». Однажды утром он преподнес мне подарок любви, песню «Я люблю тебя — я тебя тоже... не люблю».

Он плакал, я плакала, пианино тоже... нет.

Мадам Рене порхала в небесах, Гуапа трепетала, как девушка, дом был полон цветов, шампанского, музыки, счастья. Благодаря таланту Сержа телешоу имело успех.

Он организовал постановку. Он выбрал из моего гардероба наиболее удачные платья, он же оголил меня. Серж направлял меня своими советами, именно он талантливо провел запись песни «О! какой он мерзкий» Жан-Макса Ривьера, которую тот написал в пику ему, — и это несмотря на деликатность ситуации.

Впрочем, песня не имела никакого успеха.

Однажды ночью Серж наифывал на пианино, не выпуская си­ гарету изо рта, а я заснула. Утром он спел мне «Бонни и Клайд».

Это было в 1967 году — с триумфом прошел фильм с Уорреном Битти и Фэй Данауэй в главных ролях. И нас ожидал успех с этой песней, написанной Сержем в ту ночь.

После съемок мы начали вести светскую жизнь.

Рядом с Сержем я становилась удивительно красивой.

Мы не прятались, наоборот, мы охотно выставляли напоказ нашу страсть. Ночи напролет мы танцевали в кабаре, прижав­ шись друг к другу. Серж считал, что мою красоту надо подчерки­ вать, поэтому он водил меня в рестораны «Максим», «Распутин», где он раздавал ежеминутно цыганам купюры по 500 франков, чтобы увидеть, как мои глаза блестят от слез при звуке скрипок.

Мы покидали рестораны пьяные от шампанского, от русской му­ зыки, у нас кружились головы, нас пьянила гармония, любовь, мы были без ума друг от друга.

Записывая поздно ночью в студии «Барклай» «Я тебя люб­ лю — я тебя тоже... не люблю», мы держали в руках по микрофо­ ну. Нас разделял всего один метр, и мы взялись за руки. Мне было слегка стыдно изображать любовь с Сержем стонами жела­ ния и счастья перед работниками студии. Но ведь я лишь играла ситуацию, как на съемке фильма. Да и Серж успокаивал меня по­ жатием руки, подмигиванием, улыбкой, поцелуем.

Это было хорошо, это было прекрасно, это было чисто, это были мы.

Однажды я получила приглашение от месье Гюнтера Сакса на празднование его 35-летия, 14 ноября 1967 года, на авеню Фош!

Земля разверзлась у меня под ногами!

Гюнтер находился от меня на расстоянии в миллионы свето­ вых лет, и все же! Серж посоветовал мне пойти на день рожде­ ния, — в конце концов, я была законной женой Гюнтера.

Но я не пошла. В конце концов, я была незаконной женой Сержа, а я обожаю нарушать закон.

Но я была вынуждена встретиться с Гюнтером. Это была битва титанов, словесная дуэль, в которой выяснилось поражение и ко­ ролевы, и короля! Он яростно упрекал меня за связь с этим ужас­ ным типом, с этим скоморохом, Квазимодо, с которым я появля­ юсь на публике лишь для того, чтобы поставить его, П отера, в смешное положение. Если бы я вела себя скромнее, мой муж за­ крыл бы глаза, но сейчас он вынужден реагировать, он не может себе позволить согласиться и т. д. и т. п. Я возразила, что он из­ менял мне куда больше, а месть — это блюдо, которое едят хо­ лодным, а иногда и ледяным.

Серж был натурой эмоциональной, он вечно волновался, боясь потерять меня, и всякий раз, когда я возвращалась, это было для него чудом. Он не мог поверить, что я сделала выбор в его пользу, и наши встречи были настолько страстными, что, казалось, мы не виделись целую вечность, хотя мы расстались на несколько часов.

Он купил мне у Картье обручальное кольцо, надел его на безы­ мянный палец левой руки, после того как я сняла три кольца:

синее, белое и красное, подаренные мне Гюнтером.

Никто не умеет разводиться так, как я.

Серж сделал из меня странную Барбареллу-брюнетку в «Комик-Стрип» где я выражалась весьма односложно: «Шебам, поу, блоп, вицц!» Шоу Райхенбаха без Райхенбаха, но с Сержем оно становилось тем, чем должно было быть... Я записала по-английски «Все любят мою девочку» и отчаянно веселилась вместе с Клодом Бол­ лингом, изображая звезду 1925 года. Во время съемок Серж стоял позади камеры. Дни пролетали в счастливом тумане. Шоу было закончено вовремя и вышло, как и было предусмотрено, вечером 1 января 1968 года.

* * * Мне передали привет от фильма «Шалако»: я получила сцена­ рий на английском языке!

Я так и не прочитала его, это было слишком сложно, я ничего не понимала.

Прошла примерка костюмов, на которую мне было наплевать как на прошлогодний снег. Мама Ольга привезла целую команду американцев, и те часами несли чушь о смысле моей роли, ее важности, о том, как мне повезло сниматься вместе с Шоном Коннери в фильме великого Эдварда Дмитрыка!

Я слушала, думая о своем, говорила «йес, йес», курила сигаре­ ту, и ее голубой дымок уносил меня к Сержу.

Что он делает, ожидая меня?

Наверное, не находит себе места, мечется по квартире.

Съемки фильма должны были начаться в январе в Алмерии, на юге Испании, я буду занята два месяца!

В конце хмурого и дождливого ноября я получила два прият­ ных известия. Мне присудили премию «Триумф популярности» на 22-й Кино-Ночи как самой популярной актрисе года! А из Елисейского Дворца пришло приглашение на прием в честь дея­ телей искусства и литературы, и президент Де Голль хотел бы ви­ деть на этом приеме 7 декабря месье Гюнтера Сакса и мадам Брижит Бардо.

Я всегда безмерно уважала Де Голля.

Хоть раз в жизни я должна была увидеть этого удивительного, незаменимого человека, наводящего страх, грозного, но гениаль­ ного в своей эффективности, твердо взявшего в свои руки прозя­ бающую Францию!

До него — крах!

После него — хаос! Он все предвидел!

Вместе с ним пришли честь, вновь обретенная мощь, крепость достойного и безукоризненного правительства, подъем нового франка. Неподкупные министры, достойные советники, суровый, уважаемый, неуступчивый глава государства — настоящий прези­ дент настоящей республики, железная рука в бархатной перчатке, уникальная личность, вызывающая страх и уважение.

Думаю, что я любила Де Голля так же, как я любила своего де­ душку Бума, они были одной породы. Пришедшие ему на смену были лишь его бледными копиями, и каждый следующий был хуже предыдущего, что и привело к полной деградации Франции, где колокольни наших брошенных деревень заменены мечетями и больше не звучит молитва «Ангелус» о даровании нам урожая, а из радиооборудованных минаретов звучат призывы к мусульманам на молитву. Гомосексуализм, став легальным, требует своего места в обществе, возможности заключения браков, усыновления детей.

Вошли в моду наркотики, помогая выжить и забыться. Увы, вовсю гуляет СПИД, пользуясь упадком нравов. Люди умирают сотнями тысяч, зло поедает их, обезглавливает, уносит.

Звучат призывы к народу, пришедшему в чувство из-за угрозы, которая ничего и никого не щадит. Создаются ассоциации на средства государства, которое не знает, куда еще вложить деньги, чтобы привлечь избирателей, а тем временем действующим мини­ страм предъявляют обвинения, сажают в тюрьму за фальшивые счета, разного рода делишки и взятки — все это настолько бес­ честно, что превосходит самое богатое воображение.

«Милая Франция, дорогая страна моего детства...» Вернемся в декабрь 1967 года;

я хотела познакомиться с Де Голлем.

Я встретилась с Гюнтером, чтобы согласовать наши расписа­ ния с учетом этой важнейшей встречи. Накануне мы ужинали у Ротшильдов, где была и чета Помпиду. Жорж Помпиду был чело­ веком удивительно умным, веселым, с чувством юмора, который относился серьезно лишь к серьезному. Я очень боялась завтраш­ него представления Де Голлю и говорила лишь об этом! В чем я должна быть одета? Что я должна делать? После ужина, чтобы ус­ покоить меня, Жорж и Клод Помпиду решили устроить генераль­ ную репетицию. Они изображали генерала и тетушку Ивонну. Ги де Ротшильд и Мари-Элен играли роль четы Помпиду. Другие присутствующие стали адъютантом, министрами и распорядите­ лем.

Было очень смешно.

Я вспоминаю, что Жорж взял меня за руку, сказал пару лю­ безных слов, затем, наклонив голову, подтолкнул мою руку к сле­ дующему участнику церемонии, то же самое было и с Гюнтером.

Такова была привычка генерала: чтобы сократить встречу, он подталкивал руку того, кто в данный момент рассыпался перед ним в церемониях.

Вставал драматический вопрос: как мне одеться?

Жорж Помпиду ответил просто: «Как сегодня вечером, вы восхитительны». У меня был знаменитый костюм, смахивающий и на наряд дрессировщика, и на военную форму. О нем столько было написано! До сих пор ни одна женщина не осмеливалась появиться в Енисейском Дворце в брюках, да еще на официаль­ ный прием!

И все же я поступила так.

7 декабря в резиденции президента толпился народ. В очереди стояли артисты, танцовщики, писатели, художники, все принаря­ женные, одетые с иголочки, расфуфыренные. Меха, шиньоны, драгоценности...

Вместе с Гюнтером, оробевшим, как и я, мы следовали по те­ чению этой странной реки, а шлюзом была двухстворчатая дверь стиля Людовика XV с золоченой лепкой, ручками из золота. Она открывалась лишь тогда, когда церемониймейстер, увешанный золотыми цепями, впускал одного или двух человек, выкрикнув предварительно их имена, в следующем салоне этот клич подхва­ тывал другой церемониймейстер. Затем дверь закрывалась. Мы продвигались на два шага, и так в течение более чем часа.

Наконец, я уткнулась носом в дверь, я устала от многочасово­ го топтания на месте, нервничала, что от Де Голля, возможно, ничего не осталось после столь долгого ожидания.

Из этих размышлений меня вывел громогласный крик:

«Мадам Брижит Бардо! Месье Гюнтер Сакс!» Я вошла в зал, очень прямая, очень гордая, волнуясь больше, чем если бы я находилась на сцене самого великого театра.

Я увидела группу официальных лиц, военных в форме. Мне пока­ залось, что я встретилась взглядом с Жоржем Помпиду, и он под­ мигнул мне. Затем я очутилась перед президентом, который вы­ глядел столь же протокольно, сколь и непроницаемо. «Здрав­ ствуйте, генерал», — сказала я, протягивая руку.

Тишина. Он внимательно посмотрел на меня, разглядел мой костюм, шитый золочеными бранденбурами, и ответил: «Вы имеете все основания обратиться ко мне подобным образом, мадам».

Что было потом, я не помню, завороженная присутствием Де Голля, его внушительной фигурой. Как и было предусмотрено, он легонько подтолкнул мою руку к своему соседу справа, а это был Помпиду! Несмотря на протокол, он был полон очарования и по­ ручил меня заботам Клод, и та увела меня и Гюнтера выпить по бокалу заслуженного шампанского.

Сбылась мечта моей жизни.

Забавно думать, что вместе с Эйфелевой башней и Де Голлем мое имя стало во всем мире синонимом Франции. Мы стали не­ разлучной троицей, несмотря на нашу крайнюю непохожесть.

При выходе из Елисейского Дворца журналисты спросили о моем впечатлении. «Он гораздо выше меня», — ответила я. Этот единственный в нашей с Гюнтером жизни прием помог нашему диалогу, сближению. Он снова восхищался мной — а это соеди­ нило нас — я превзошла его своей известностью, элегантностью...

Именно это и нравилось Гюнтеру!

* * * Снова я разрывалась между двумя мужчинами, которые так много значили для меня.

Серж искал квартиру.

До этого он жил в университетском общежитии «Пон Мари» для студентов, изучающих шоу-бизнес. Там у него была крохот­ ная комнатка, в которой едва помещался рояль. Увидев один особняк на улице Верней, Серж пришел в восторг, он повез меня показать этот дом и поклялся, что превратить его во дворец из «Тысячи и одной ночи» для нашей любви.

А тем временем Гюнтер пытался заполучить меня обратно, для этого он купил квартиру, примыкавшую к его на авеню Фош, 32.

Дверь в общей стене позволяла нам быть ближе и в то же время со­ хранить независимость! Конечно, мой муж хотел, чтобы я как можно быстрее переехала из своей квартиры на авеню Поль-Думер и вселилась в это бездушное, темное и унылое помещение, от чего я сразу отказалась. Произошел новый супружеский скандал!

Но худшее еще предстояло.

Ожидаемое появление альбома моих песен под названием «Я люблю тебя — я тебя тоже... не люблю» чуть было не стало причиной громкого развода.

Мама Ольга была предупреждена, что, если диск выйдет, Гюн­ тер разведется со мной, устроив при этом скандал на весь мир, который навсегда запачкает меня. Все эти истории выводили Ольгу из себя, она обрушила на меня град упреков за мое дурное поведение, отсутствие морали и скромности, за распутство! Коро­ че, она устроила мне головомойку по первому классу, и даже мои слезы и рыдания не смягчили ее! Я получила то, что заслужила!

Мне пришлось немедленно направить письмо в компанию «Филипс» с настойчивой просьбой не выпускать этот диск с про­ вокационной песней, которая ставит под угрозу мою личную жизнь, и назвать диск по-другому: «Бонни и Клайд».

Когда Гейнзбур узнал об этой все разрастающейся драме, он с присущей ему тактичностью согласился исключить из альбома, ко­ торый вот-вот должен был выйти в свет, роковую песню. Пленка с ее записью была тайно спрятана в сейфах фирмы. Диск вышел, имел успех, но, конечно, меньший, чем могла бы принести песня «Я люблю тебя — я тебя тоже... не люблю».

Вечером 1 января 1968 года на телеэкранах с большим успехом прошло шоу Райхенбаха, Загури и Маталона, исправленное Гейнз буром. Я смотрела его на авеню Фош, куда Гюнтер пригласил не­ скольких друзей. Все восхищались, я была красива, хорошо пела, даже Гюнтер был горд. Только появление на экране Сержа выво­ дило их всех из себя. Они критиковали его, он был так уродлив!

Какой ужас!

У меня на глаза навернулись слезы. Я не видела Сержа с мо­ мента того скандала с диском. Где он?

Наверное, он изводил себя, один, несчастный, в своей универ­ ситетской квартирке, где единственным его другом был громад­ ный рояль.

Послезавтра я должна была уезжать в Альмерию на съемки «Шалако». Гюнтер решил сопровождать меня.

Что мне делать? Я не хотела уезжать в эту забытую Богом дыру — Альмерию! Я не хотела сниматься в фильме, на который мне было глубоко наплевать! Я даже не прочитала сценарий, но уже ненавидела его! Вся в слезах, я позвонила Ольге, сказала, что готова выплатить неустойку, пройти через судебный процесс, больше ни­ когда не заниматься кино, но только бы не уезжать, я не могла уехать, это было выше моих сил! Ольга пришла в неописуемую ярость, она кричала, что никогда не видела более безответственной актрисы, что сама отвезет меня в Испанию, вместе с Гюнтером.

Я подписала контракт, получила аванс, съемки начинаются через неделю, я могу отказаться если только окажусь на смертном одре.

Я тщетно пыталась объяснить ей, что мой дух умирает, она не желала ничего слушать и повесила трубку. Да, в хорошенькую си­ туацию я попала!

Я снова увидела Сержа в тот момент, когда собирала вещи на авеню Поль-Думер. Мадам Рене получила приказ никому не от­ крывать двери. Серж набил мой чемодан любовными записками, нацарапанными на нотных листах. Гуапа тоже была не в духе: она чувствовала мой отъезд, нашу тоску.

В последний момент я проколола себе указательный палец правой руки и написала Сержу своей кровью: «Я люблю тебя».

Он сделал то же самое и написал: «Я тебя тоже... не люблю».

Затем смешались наши слезы, наши дыхания, переплелись руки, соединились губы. Дверь закрылась. Мы расстались, как оказалось, навсегда, но тогда мы этого не знали. Зато нам удалось избежать повседневной жизни, переходящей в привычку, сцен, которые со временем тушат самые бешеные страсти. От Сержа у меня остались лишь прекрасные воспоминания красоты, любви, юмора, безумств.

Говоря словами Маргерит Юрсенар, «время, этот великий скульптор», не разрушило наши отношения.

* * * Ольга и Гюнтер отвезли меня, как конвоиры осужденную, в Альмерию!

«Альмерия, унылая равнина», несмотря на присутствие Мони­ ки, моей дублерши и сообщницы, подружки Самира, Глории, красавицы чилийки, «секретаря фильма», которая, естественно, говорила по-испански!

Мой «ролле», недавно перекрашенный в белый цвет, за рулем которого сидел тщательно отобранный среди других претендентов чернокожий шофер в белой куртке с золотыми пуговицами, ожи­ дал нас в аэропорту Малаги. В окружении своей команды я вновь стала «звездой», появившись в холле гостиницы «Агуадульче».

Странная была эта 13-этажная гостиница, возвышавшаяся среди засушливой пустыни. Строительство было едва закончено, и во­ круг стояли бетоноукладчики, похожие на фигуры из другого мира, раскрыв свои стальные челюсти на свежевскопанные гряд­ ки, из которых торчали какие-то колья;

это было логово, уже ус­ певшее проржаветь от брызг бурного и каменистого моря! Отель- космический корабль, при виде которого я похолодела, едва переступила его порог.

Отель-тюрьма, где мне предстояло отбывать срок в течение двух месяцев, не понимая за что и отвергая это. Мой номер на последнем этаже состоял из трех спален, гостиной и громадного холла.

Это было ужасно! Современно, бездушно, пахло свежей крас­ кой, шершавая ткань, тусклые цвета. Где же симпатичные испан­ ские постоялые дворы с побеленными стенами, где в полных цве­ тов патио журчали керамические фонтаны, а старая мебель пахла воском, где так приятно жить?

Кроме «Шалако», занятых в нем актеров, американских техни­ ков, неподалеку снимались еще два фильма, и все съемочные группы жили в том же отеле-цитадели. Здесь были Робер Оссейн и Мишель Мерсье, снимавшиеся в вестерне «Веревка и кольт».

Я была счастлива увидеть их, услышать французскую речь. Сни­ мался также английский фильм с Майклом Кейном и неким Эндрю Биркином, которому было суждено, хотя сам он этого не знал, изменить мою жизнь и жизнь Сержа. Короче говоря, я очу­ тилась в толпе актеров, пресс-атташе, режиссеров, продюсеров.

Как будто ты в Голливуде!

Меня схватили продюсер Юан Ллойд и его жена, которой было поручено репетировать со мной текст. Я с трудом узнала Шона Коннери с нацепленными усами, с головой, лысой как ко­ ленка. Позже я поняла, что искусно прилаженный парик придает ему во время съемки вид неотразимого соблазнителя. Здесь был также Стефан Бойд, мой партнер по фильму «Ювелиры при лун ном свете». Наконец-то хоть одно знакомое, почти родное лицо!

Перед Эдвардом Дмитрыком я робела. Он был жестким, холод­ ным режиссером с военными замашками. В нем не было никако­ го шарма! С момента отъезда мы были на ножах. А по приезде почти ненавидели друг друга!

Вся эта суматоха, язык, на котором я плохо говорила, этот мир, противоположный тому, который я искала... Да к тому же еще и усталость — и со мной случился кризис от отчаяния!

Гюнтер уезжал на следующее утро, я хотела уехать с ним.

Я плакала, умоляя его взять меня с собой, не оставлять здесь, по­ терянную, брошенную среди людей, которых я ненавидела, в этой враждебной стране, в этом ужасном отеле!

Моника и Глория тщетно пытались успокоить меня.

Мама Ольга, которая должна была уехать вместе с Гюнтером, пыталась давить своим авторитетом. Со мной же случился нерв­ ный кризис, я не могла с ним справиться, отказывалась распако­ вать свои чемоданы. Я угрожала проглотить целую упаковку сно­ творного, если меня не заберут отсюда. Видя мое глубокое и на­ стоящее отчаяние, мама Ольга и Гюнтер решили остаться со мной еще на двое суток, чтобы дать мне время привыкнуть к этой внезапной смене обстановки.

К тому же Дедетта, моя Дедетта, моя верная гримерша на про­ тяжении многих лет, не могла приехать в Испанию: у нее был давно подписанный контракт! Она прислала мне своего мужа Пьера, также гримера, и их сына Жан-Пьера, парикмахера, кото­ рых я хорошо знала и любила. Но они не могли заменить мне Де- детгу, она была моей подругой, я доверяла ей, нас связывала многолетняя дружба и совместная работа. Все складывалось как нельзя хуже в худшем из миров!

Через двое суток я успокоилась, смирилась, покорилась, по­ вторяла по-английски текст как попугай, меня проглотила адская машина кинематографа. Ольга и Гюнтер уехали.

Раз мой муж собирался провести зиму в Сен-Морице, напле­ вав на мое душевное состояние, я решила отомстить ему, как угодно, но отомстить! Ах, если бы я могла вызвать Сержа, все стало бы совсем по-другому, просто. Но это было невозможно:

отель кишел журналистами, пресс-атташе, готовыми ринуться на любой скандал! Я пыталась дозвониться Сержу по телефону, но на 200 человек было лишь две или три свободные линии, и, когда, после долгого ожидания я, наконец, дозвонилась, то услы­ шала в трубке лишь неимоверный треск, как будто что-то жари­ ли. Я орала несвязные слова любви, надеясь, что он меня слы­ шит, кричала о своей тоске, о том, как мне его не хватает!

Это было невыносимо!

* * * Вместе с Моникой и Глорией, такими же потерянными, как и я, мы решили взять себя в руки, несмотря на изнурительные съем­ ки. Мы вставали в 6 часов утра, было еще темно, я красилась и причесывалась, а в 8 часов мой «ролле» отвозил меня на место съемок, что занимало иногда целый час, да еще по ужасным доро­ гам. В 9 часов, уже в костюме, я должна была быть готовой к ре­ петиции. Мы возвращались не раньше 20 часов, измотанные, грязные, в пыли, иссушенные ветром, одуревшие от напряженной работы.

Затем следовала хорошая ванна с душистым маслом, чтобы не сохла кожа. Хороший глоток шампанского (мои счета за шампан­ ское превысили все мои безумства, которые я когда-либо оплачи­ вала) и — вперед, жизнь продолжалась! Мы назвали мой салон «ночное заведение», орала самая модная музыка, мы приглашали по очереди всех известных и неизвестных актеров провести с нами вечер.

Остальные постояльцы жаловались на шум.

Каждые пять минут к нам поднимался консьерж, умоляя при­ глушить звук проигрывателя — я делала вид, будто ничего не по­ нимаю, говорила: «Си, си». А вечер продолжался, иногда до двух часов ночи, с тем же шумом, с той же дерзостью, с той же вер­ нувшейся грустью...

Однажды я не проснулась в шесть часов, как положено.

В восемь часов, в ужасе, я поняла, насколько серьезна ситуа­ ция. Пьер, мой гример, и Жан-Пьер, парикмахер, били копытом от нетерпения. «Ролле» и Брахим, мой шофер, дошли до точки кипения.

Какая катастрофа!

Я кое-как красила глаза в автомобиле, пытаясь на каждом ухабе не проткнуть себе глаз карандашом, а Жан-Пьер занимался моей шевелюрой, приводя в порядок локоны, перепутанные и не­ покорные, как я сама.

Когда я приехала, вся группа по стойке «смирно» ожидала меня.

Эдвард Дмитрык с ледяным видом посмотрел на часы — было 9 часов 30 минут! Я опоздала на полчаса, парализовав работу. Со стороны «звезды» это было недопустимо! Дмитрык никогда не сталкивался в своей жизни с подобным поведением.

Мне было стыдно, хотелось забиться в норку.

В тот день я должна была играть сцену со Стефаном Бойдом.

Почувствовав мою тоску, он нежно обнял меня, шептал какие-то успокаивающие слова, которые я плохо понимала. Ну и что! Зато он согрел меня, а мне это было так нужно. Больше я не отходила от него ни на шаг, чувствуя себя под его защитой.

Я держала его за руку, бросалась ему на шею, искала его компа­ нии, как брошенная собака привязывается к иллюзорному, но доброму хозяину. Конечно, нас сфотографировали! Снимки попа­ ли на первые страницы всех газет мира!

Получалось, что я обманываю и Гюнтера, и Сержа.

Произошла путаница.

И сразу же объявился мой муж;

в ярости, сквозь треск линии, он успел объявить мне о нашем разводе!

Мне уже надоели его вечные угрозы. Одни обещания, пустые обещания! Если хочет разводиться, пусть разводится, а не сотря­ сает воздух! Да только здесь он ошибался: Стефан никогда не был моим любовником, только нежным и внимательным другом!

Да пошли все...

Через фотографа «Франс-Суар» Серж прислал мне длинное грустное письмо. Он написал песню «Инициалы Б.Б.», ностальги­ ческий гимн, навеки прославляющий образ обожаемой богини.

Этот фотограф, Бернар Эрман, стал другом и служил почтальо­ ном между Сержем и мной.

Моника ворковала с Эндрю Биркином, но имела то преимуще­ ство, что не была на устах у всех. Однажды ее возлюбленный по­ ручил ей заняться своей младшей сестрой Джейн, которая должна была приехать на следующий день. Ей было 18 лет, она только что испытала серьезное разочарование в любви, результатом которой стала малышка Кейт, привезенная в корзине! Эта молодая женщи­ на, почти девчонка, с большими глазами лани, растрогала всех.

Джейн не расставалась с «беби» и ивовой корзиной, она выглядела потерянно, смущенно, была в полной растерянности от всего про­ исходящего. «Ночное заведение» было временно превращено в ясли. Джейн могла очень непосредственно и притягательно гово­ рить как о радостях, так и о горестях. Она была настоящая, естест­ венная, без всякого наигрыша, очаровательная и красивая, краси­ вая, как маленькая принцесса из сказки.

Она жила вне времени. У нее был собственный мир!

Однажды Эндрю пришел попрощаться с нами: на следующий день он уезжал в Париж вместе с Джейн, беби и корзиной.

Продолжение известно...

Маленькая хорошенькая лань повстречала по случайности, такой же непредвиденной, как и неизбежной, большого злого волка.

Она полюбила его — он ее тоже... не полюбил.

Я чуть не умерла, когда услышала эту песню в исполнении Сержа и Джейн. Но все было в порядке вещей! Я не держу на них зла. Наоборот, злюсь я на себя — за свою трусость, нерешитель­ ность. Я считала, что все мне обязаны, я неосознанно причиняла зло, и оно вернулось ко мне, камнем на сердце.

* * * Перед постом Гюнтер катался на лыжах в Сен-Морице. Од­ нажды он позвонил мне с предложением приехать к нему, чтобы обсудить некоторые важные вопросы. Пустив в ход всю свою хит­ рость, уловки, которые может придумать героиня вестерна, я до­ билась отпуска на пять дней! Полет из Марбеллы в Женеву стал настоящим подвигом! Гюнтер ожидал меня в «порше», чтобы от­ везти в Сен-Мориц. Когда я приехала во «дворец», меня охватила паника, как на фестивале в Каннах: женщины в туфлях на шпильках и костюмах от «Шанель», мужчины в галстуках, рос­ кошные люстры, мебель из золоченого дерева, старинные зер­ кала.

Апартаменты Гюнтера были обставлены так же мрачно, как и вся гостиница! Это напоминало мне дворец в Кортина-д’Ампеццо.

Что хорошего находят люди в подобных местах, мрачных и басно­ словно дорогих? Я поняла это в тот же вечер, переодевшись в чер­ ный смокинг: Гюнтер представил меня шаху Ирана и императрице Фарах! Во время милой беседы я узнала, что по иронии судьбы шах был того же знака, что и Гюнтер — Скорпион, а шахиня — Весы, как и я. Это совпадение сблизило нас, и мы больше не рас­ ставались во время моего краткого пребывания в Сен-Морице.

Менее забавными были мои отношения с Гюнтером!

Он говорил лишь о неизбежном разводе, о своем нелепом по­ ложении в «свете», о моем недостойном поведении и прочие глу­ пости!

Короче, он пригласил меня только с одной целью: опроверг­ нуть желчные слухи, объектом которых он стал из-за меня.

Жуткая тоска в этом заповеднике для миллиардеров, лыжные прогулки Гюнтера, который отправлялся в горы на целый день в компании роскошных блондинок, австрийских и немецких бо­ гинь, затянутых в самые модные комбинезоны, чемпионок по скоростному спуску и соблазнению — все это заставило меня принять решение сократить на сутки пребывание здесь и вернуть­ ся в мой испанский городишко к моим амазонкам, к работе, в мою гостиницу, которая казалась мне теперь земным раем.

Прежняя неопределенность в отношениях с Гюнтером остави­ ла у меня горький привкус, от которого надо было избавиться во что бы то ни стало.

И я пустилась во все тяжкие.

Однажды вечером, пока мы ждали в мрачном и претенциоз­ ном ресторане гостиницы наш заказ, я заметила красивого моло­ дого человека, сидевшего одиноко за соседним столиком. Должно быть, он снимался в каком-то фильме и смертельно скучал.

Я схватила столик на колесиках, на котором развозят еду, напи­ сала несколько слов на меню и толкнула тележку к его столу. Он засмеялся, посмотрев на меня, затем тем же способом переправил мне ответ. Молодой человек оказался американцем (я забыла его имя), здесь он находился уже неделю, а уезжал завтра!

Не везет — так не везет! В кои-то веки нашелся один прият­ ный малый!

Наше общение разбудило всех присутствующих, и они с любо­ пытством стали следить за развитием событий. Почесали же они язычки, учитывая мою репутацию...

Я пригласила парня присоединиться к нам, он не заставил себя ждать!

После ужина я предложила ему зайти в наше «ночное заведе­ ние» пропустить стаканчик. Он отказался: у него еще не были со­ браны вещи, а уезжал он на рассвете. Его номер на втором под­ земном уровне выходил прямо на пляж, и мне в голову пришла одна идея. Вместе с Глорией и Моникой мы собрали все рулоны туалетной бумаги, какие смогли найти, и размотали их по очере­ ди, начиная от его номера, поднимаясь по лестнице. Получилась гирлянда, нить Ариадны между молодым человеком и нами.

Мы смеялись, как маленькие девчонки!

На 13 этаже мы были уже без сил, но радовались нашей шутке. Затем мы отправились спать. Каково же было наше удив­ ление, когда мы услышали робкий стук в дверь! Это был он, за­ пыхавшийся, но довольный своим участием в вечеринке в нашем ночном клубе! Бедняжка, он был очень разочарован, увидев, как мы вылезаем из наших постелей в пеньюарах, сохраняя олимпий­ ское спокойствие.

Через несколько часов мы снимали сцену, требующую очень долгой подготовки. Шон и я сидели на лошадях. Внезапно пнас должны были окружить индейцы.

Чтобы актеры массовки, игравшие индейцев, появились одно­ временно, надо было все организовать, как для настоящей атаки.

С десяток ассистентов с радиотелефонами должны были по ко­ манде «Пошли» Эдварда Дмитрыка скомандовать в свою очередь индейским всадникам, которых было не меньше сотни. Пересни­ мать сцену было невозможно из-за пыли, которую те поднимали, и из-за долгой и тщательной подготовки эпизода.

Шон и я много раз репетировали, чтобы безупречно подогнать и текст, и наше местоположение. Я и так трусила, сидя на лоша­ ди, к тому же, как амазонка!

Тем временем Робер Оссейн снимал свой фильм в нескольких сотнях метров от нас, за невысоким холмом. В работе он также пользовался радиотелефоном. В разгар одной из последних наших репетиций мы увидели, что появились орущие индейцы, потрясая копьями и другим оружием. В ужасе моя лошадь встала на дыбы, и я едва удержалась на ней. Ни Шон, ни я, ни Эдвард Дмитрык ничего не понимали.

Всеобщая паника и ор.

Естественно, сцену не сняли, ведь это была репетиция. Пока мы выясняли отношения, вцепившись друг другу в волосы, Робер Оссейн спокойно продолжал съемку, не подозревая, что, работая на той же частоте своего радиотелефона, что и Эдвард Дмитрык, он дал команду «Пошли», к которой никто не был готов. После долгих переговоров причина была найдена, надо было все начать с нуля и, главное, проверить частоту волн передатчиков двух съе­ мочных групп.

Возвращаясь со съемок, я часто останавливалась, чтобы по­ кормить голодных собак.

Мой шофер Брахим собирал остатки от завтрака в коробку, и вечером мой «ролле» превращался в передвижную столовую. Нас ожидали бедные, потерянные, голодные собаки, всеми забытые в этом мире. Я была счастлива дать им немного тепла, ласки, еды, сахара, чтобы научить их любить. У собак были добрые испуган­ ные глаза, часто они ожидали нашего отъезда, чтобы наброситься на подачку.

Однажды вечером одна маленькая собачка, страшно худая, по­ зволила приласкать себя, и пошла за мной в машину, не обращая внимания на еду, которую я поставила перед ней. Я не могла вы­ гнать ее. Собачка прижалась ко мне, глядя умоляющим взглядом.

И я оставила ее у себя!

Я назвала ее Хиппи и больше не расставалась с ней. Она спала в нашей постели, сопровождала нас на съемки, в ресторан, она стала нашей тенью. За несколько дней она отъелась и преврати­ лась в красивую рыжеватую короткошерстную сучку, таких двор­ няг часто можно увидеть в тропических странах. Она была вопло­ щением нежности, любви и признательности. Вечерами она лежа­ ла рядом со мной, а я рассказывала ей о Базоше, где ее ждут по­ дружки, также спасенные от АЗЖ. Чтобы не перевозить Хиппи в багажном отделении самолета, я решила отправить ее в «роллсе».

Я крепко прижимала ее к своему сердцу, и мы засыпали, связан­ ные большой взаимной любовью.

Однажды вечером у Хиппи потекла слюна, и ее стали сотря­ сать спазмы.

Глория и Моника безуспешно пытались найти ветеринара. По чистой случайности, к Франс Рош приехал друг, врач, он поста­ вил диагноз: болезнь Карре и сказал, что нет никакой надежды на выздоровление. Хиппи умерла на моих руках через день. Я была в отчаянии, плакала не переставая и не могла больше сниматься.

Собаку похоронили рядом с отелем на лужайке. Я была в таком отчаянии, что продюсер был вынужден сократить по сро­ кам мой контракт и отослать меня во Францию. Кроме слез, от меня больше ничего нельзя было добиться.

Гюнтера предупредили, и он встречал меня.

Он был очень мил, хотя и удивлен, что смерть какой-то соба­ ки может причинить мне такую боль.

Чтобы я могла развеяться, он нанял частный маленький само­ лет, на котором мы улетели в Гренаду. Там я посетила фееричес­ кие сады Альгамбры, чья красота меня глубоко взволновала. За­ пахи были такими же уточненными, как и архитектура. Благоуха­ ние апельсиновых деревьев смешивалось с жасмином и резедой, а десятки мозаичных, тонко отделанных фонтанов шептали свою освежающую и умиротворяющую мелодию.

После мучений, связанных с болезнью и смертью Хиппи, при­ шли спокойствие, красота, нежность, и рана на сердце зарубцева­ лась.

Вечером мы побывали в Куэвас — фотах, где находятся дере­ венские ресторанчики, полные очаровательного колорита. Столи­ ки освещались свечами, керосиновыми лампами, а фламенко и гитаристы были лучшими блюдами в меню. Мы были в самом сердце благородной, прекрасной и суровой Испании. Отель, в ко­ тором мы провели ночь, был из самых скромных, компанию нам составляли несколько тараканов, зато балкон из кованого железа и маленькая площадь, на которую он выходил, были настоящей декорацией к «Кармен».

Чего еще желать?

Эти несколько часов, проведенные вдали от всего, наедине с Гюнтером, несколько сблизили нас. Я всегда любила его, когда он не выставлялся, когда его вечный «двор» не ловил малейший его жест, слово, чтобы зааплодировать, прокомментировать или блаженно рассмеяться. В конце концов, нас разлучили его при­ дворные.

* * * Вернувшись в Париж, приласкав Гуапу, которая не знала, как выразить свою радость по поводу моего появления, поцеловав ро­ дителей, и вдохнув жизнь в квартиру на авеню Поль-Думер, я ум­ чалась в Базош к моим дочкам-собачкам.

Бедные малышки скучали без меня. Я подозревала, что сторо­ жа обращаются с ними не лучшим образом. Встреча стала настоя­ щим фестивалем радости и счастья. Ожидание, полное вечной на­ дежды, подошло к концу!

О, мои собачки, мои любящие и любимые подружки, мои со­ общницы, мои нежные, мои ласковые!

Диана-неженка походила на Хиппи.

Я рассказала собачкам грустную историю об их сестренке, ко­ торой повезло меньше, чем им. Все упивались моими словами, выставив уши, склонив головы, глаза у них были полны любви.

Я еще не знала, что их ожидает такое же трагическое будущее, как и Хиппи: все они будут убиты охотниками или отравлены шариками стрихнина.

Бедная Хиппи стала первой в долгой нескончаемой серии бо­ лезненных потерь, каждая из которых ранила меня в сердце, оставив на нем шрам.

Гюнтер сообщил мне, что вновь снял великолепное поместье на виа Аппиа Антика в Риме на май и июнь. Он собирался рабо­ тать над сногсшибательным проектом фильма, все тем же — «Темная сторона луны», — настолько темным, что он так и не вышел в свет.

Бог с ним! Пусть развлекается!

Тем временем приятель Гюнтера, Жерар Леклери, купил вели­ колепный парусник «Вадура» и отправился в кругосветное путе­ шествие. Он предложил нам присоединиться к нему в Бейруте и посетить Ближний Восток. В пользу этого решения склонялись верный секретарь — ливанец Самир, а также Моника и Серж Маркан.

Я не очень хотела уезжать. А с другой стороны, что мне было делать одной в сером Париже под дождем в начале апреля?

Я снова собрала чемодан, к великому удивлению мамы, которая называла меня «сквозняк».

* * * Мы впятером отправились в Бейрут, где я ни разу не была.

В самолете я думала о «Тысяче и одной ночи», мечтая о золо­ тых дворцах, о похожих на гренадские двориках, о пряных запа­ хах, о волшебных цветах, мне виделись рабыни, закутанные с го­ ловы до босых ног, мужчины в тюрбанах и вышитой одежде, фее­ рические пейзажи.

Пробуждение было жестоким!

Я видела лишь дома из бетона, грязные, унылые, уродливые.

Многие еще не были достроены. Создавалось впечатление, что совсем недавно здесь произошла какая-то катастрофа. Разбитые дороги, улицы, где вечно идет ремонт, повсюду зияют грязные траншеи... Тошнотворный запах горячего масла, смешанный с кислым запахом пота жителей.

От этого уродства у меня кружилась голова!

Как жемчужина Ближнего Востока могла прийти в такую вет­ хость?

Действительно, прогресс не остановить!

Какое же несчастье этот бешеный «модернизм», который раз­ рушает, портит, лишает лица, очарования любой уголок земного шара, вводит единообразие в архитектуре и одежде, не заботясь о том, сочетается ли это с тысячелетними традициями, делавшими неповторимой каждую страну. Сегодня обычаи предков исчезли навсегда.

У меня сжималось сердце.

Парусник должен был прибыть в порт на следующий день, поэтому было предусмотрено, что на ночь нас приютит один бо­ гатый ливанец. Не хотелось останавливаться в отеле, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания.

Я не помню ни имени нашего безликого хозяина-миллиарде- ра, ни его безликого дома, где было полно мрамора, дурного вкуса, ни его банально-претенциозного сада с копиями античных статуй;

не журчали фонтаны, мозаичные патио не скрывали садов, созданных для интимности, как кровати, в которых любовь и чувственность становятся пленниками.

Ах я бедняжка! Зачем меня занесло на эту галеру?

Проводив меня в приготовленную для нас роскошную, но уродливую спальню, Гюнтер сказал, что должен повидаться на несколько минут с нашим хозяином, чтобы я не беспокоилась, а он тут же вернется! Я очутилась одна в громадной незнакомой комнате у чужих людей, во враждебном городе-лабиринте Бейру­ те! Я даже не знала, куда подевались Моника, Самир и Серж Маркан. Я села на кровать не раздеваясь и принялась ожидать Гюнтера, куря сигарету за сигаретой. Поскольку я никогда не но­ сила часов, то не знала ни точного времени, ни сколько длится мое ожидание. Единственное, что я знала, так это то, что уже поздно. Затем меня охватила тревога.

Я отправилась на поиски. По лестнице можно было попасть только в нашу комнату. На нижнем этаже в громадном пустом коридоре гулким эхом отдавались мои шаги. Я не знала, где нахо­ дится выход. За окном была полная темнота. Где Гюнтер? Вер­ нувшись в спальню, я попыталась дозвониться по телефону, на­ жимала на все кнопки, пыталась набрать любой номер — ноль, два, шесть... Ничего. Только гудки. Я была изнурена путешестви­ ем, сменой мест, одиночеством, моя тревога превратилась в тоску, а затем — в ярость.

Вернулся Гюнтер, он был не в состоянии объяснить мне, где пропадал. На его часах было пять часов утра. Я вышла из себя и закатила мужу хорошую сцену, а затем решила немедленно вер­ нуться в Париж. Наступил день, приехали наши друзья, и я успо­ коилась. Трудно устраивать скандал у людей, приютивших тебя, — грязное белье надо стирать дома.

С тяжелым сердцем, с тяжелой головой и со спазмами в живо­ те я ступила на борт парусника «Вадура». Гюнтер, в превосходном настроении, не переставал целоваться со своими проклятыми «ду­ шами». Все это напоминало мне мое свадебное путешествие все­ мером! Я вышла замуж не за одного мужчину, а за племя плейбо­ ев, никакое супружество не могло связать их больше, чем их от­ ношения между собой. В их жизни женщины играли роль пешек, вещей, из которых извлекали доход, но уж никак не Женщин в благородном смысле этого слова. Они выбирали себе хорошень­ ких, молодых, по преимуществу глупых. Гюнтеру не повезло: по­ следнее не относилось ко мне, и я все больше стесняла его. Ме­ шала ему плейбойничать налево и направо.

Я никогда особо не любила корабли.

Это — совершенно своеобразный мир: пол уходит из-под ног, пространство ограничено, сильно пахнет, а комфорта минимум.

Я прежде всего обитательница земли! Я люблю море, если не ка­ чаюсь на нем, не нахожусь в зависимости от его настроения, ярости или обманчивого спокойствия.

С радостью подняли якорь, блестело солнце, все складывалось к лучшему. Через час солнце спряталось, поднялся ветер, громад­ ный парус надулся так сильно, что корабль тряхнуло. Надо было поднять это, опустить то, на мостике царила суматоха. Волны иногда поднимались выше форштевеня. От боковой качки меня бросало из стороны в сторону, тошнило. Нам посоветовали вер­ нуться в каюты — волны перехлестывали через палубу. Мы по­ спешно разбрелись и улеглись по койкам. Корабль раскачивался и стонал, зловещие звуки заставляли думать, что он развалится на части. Двери кают и шкафов открывались и закрывались с за­ унывным скрипом.

Внезапно меня охватила безотчетная паника, глухое предчув­ ствие беды — я принялась кричать;

в тот же момент последовал особо сильный удар, меня выбросило из койки. Головой я удари­ лась о дверь, и меня потащило вдоль борта до переборки. Вещи, стулья, посуда, чемоданы летели за мной.

Скрючившись посреди этого хаоса, я подумала, что пришел мой последний час. По волосам у меня текла кровь, у меня все болело, в ушах звучал оглушающий и зловещий шум, а корабль продолжало страшно качать. Держась за плечо, ко мне скользнула Моника, затем приковылял на четвереньках Гюнтер, его бросало от стены к стене узкого коридора.

Мы сняли мачту, парус был разорван, буря продолжала буше­ вать. Леклери послал сигнал SOS в Бейрут, чтобы нам оказали помощь. Действуя наверняка, он сообщил, что я нахожусь на борту.

При помощи стартового двигателя мы развернулись, но он оказался слишком слабым для такого бушующего моря.

Мы все были покрыты ранами и шишками. Моя рана на голо­ ве была неглубокой, но сильно кровоточила.

Глубокой ночью под эскортом кораблей, пришедших нам на помощь, мы вернулись в порт Бейрута.

Предупрежденная о моем присутствии на борту, нас встречала целая толпа: телевидение, фотографы, разномастные журналисты, воодушевленные неожиданной сенсацией.

Да, здорово же я выглядела с волосами, слипшимися от запек­ шейся крови, с опухшим лицом, грязная, просоленная, растер­ занная.

Каким ужасным было наше возвращение!

Нас только что коснулась своим крылом смерть, а сейчас нас насиловали жадные пиявки, наставив камеры, вспышки, не уни­ маясь с вопросами. Я плакала от отчаяния. Самир отвез нас всех к своей маме, это было единственное мирное прибежище в этом борделе. Бедная женщина, не ожидавшая такого визита, была сама любезность и услужливость. Наша банда калек оккупировала ее большую и комфортабельную квартиру.

Гюнтеру и мне она предоставила свою спальню. Я помню ощущение умиротворенности и безопасности, которое я почув­ ствовала, вытянувшись на широкой кровати с чистым бельем, глядя на мебель, безделушки, большие окна, затянутые занавеска­ ми из розового шелка;

я буквально вдыхала прелесть жизни, запах жасмина, напоминавший мне о бабушке. Успокоившись, я заснула в окружении ангелов, как в раю.

На следующий день пресса только и говорила о нашем кораб­ лекрушении, о моем появлении в Бейруте, подтверждением чего служили снимки, на которых я выглядела далеко не так, как ли­ ванцы представляли себе кинозвезду.

К счастью, Самир перевел нам все эти заголовки на араб­ ском, написанные непонятными мне знаками. Я с удивлением открыла для себя алфавит, который не имел ничего общего с нашим. В Мексике большинство имен совершенно непроизноси- мы, но визуально можно что-то понять. Здесь же это было не­ возможно!

В то время ислам еще не пустился на завоевание Европы и Франции. Мусульманам еще хватало скромности не навязывать нам свои обычаи, привычки, зачастую варварские и архаичные, свои мечети и все эти кровавые и возмутительные ритуалы, как Айд эль-Кебир. Наоборот, они копировали нас, пытаясь европеи­ зироваться, осовремениться по нашему подобию. Это получалось не всегда, но, по крайней мере, носило мирный характер.

Сильно потрепанному паруснику требовался ремонт, который мог затянуться. О морском путешествии, во всяком случае, что касалось нас, не могло быть и речи!

Растерянный этим происшествием, сломавшим многомесяч­ ные планы, составленные с германской точностью и организо­ ванностью, Гюнтер грыз ногти, метался по комнате, не выпуская из рук стакан с виски, в поисках гениальной идеи, которая за­ брезжит, как звездочка, и придаст новый смысл нашему путеше­ ствию.

Решение было очевидным: конечно, надо было посетить Ба- альбек!

Мысль Гюнтера, получив задачу, заработала: надо было арен­ довать машины, выработать маршрут и т. д. Я тем временем по­ звонила маме успокоить ее на тот случай, если новости о кораб­ лекрушении дошли до Франции.

Туристическое путешествие в Баальбек стало эпопеей.

Гюнтер предусмотрел все, кроме того, что за нами ринется пресса и многие любопытные местные жители. К счастью, я вновь стала хорошенькой, причесалась, накрасилась, приоделась на всякий случай...

Нас сопровождали пятьдесят машин. Стоило нам сбиться с дороги, как журналисты нажимали на клаксон, указывая нам пра­ вильный путь. Нам не грозило потеряться! Когда мы останови­ лись у придорожного кабачка выпить пива, 250 человек броси­ лись в это заведение, ломая столы и стулья, чтобы поближе рас­ смотреть нас. Ужас, ад!

Я смутно помню Баальбек. Помню лишь высокие колонны, возвышавшиеся над теснившей нас толпой. Помню, как умоляла фотографов, операторов немного раздвинуться и дать мне полю­ боваться чудными развалинами храмов Юпитера и Вакха. Это была безжалостная давка по принципу «кто больше схватит», пол­ ный ералаш. Вспышки, еще вспышки, снова вспышки тысяч фо­ тографов, все одно и то же, без всякого интереса.

Гюнтер и здесь безуспешно пытался навести порядок среди орущей толпы, тараторящей на невообразимом языке, требующей автографов, протягивающей клочки грязной бумаги и сломанные ручки.

14— 3341 Как же глупы людишки. Мне бы так хотелось сохранить в па­ мяти уникальные образы, которыми я любовалась, спокойно на­ слаждалась. Эти удивительные и феерические места должны охра­ няться, потому что вид развалин требует собранности.

От этой черни меня тошнило, она мне надоела.

Когда я думаю об этом много лет спустя, мне кажется, что вся моя жизнь была эксклюзивом (очень модное словечко), что ме­ шало мне жить нормальной жизнью!

Я мечтала лишь об одном — уехать отсюда, я ненавидела Ливан, этот город, его жителей, это море, корабль. На этом кошмарном Ближнем Востоке подмаслить можно всех, кроме моря.

Вечером мы отправились поужинать в один шикарный ресто­ ран в Бейруте. До входа мы добирались по деревянному мостику, потому что улица была разрыта из-за ремонтных работ, от кана­ лизационных труб невыносимо воняло... В этой стране нужно было носить чадру, если не по религиозным соображениям, то ради того чтобы не задохнуться.

Кроме толстухи, вертящейся в ритме восточной музыки под прозрачной накидкой, от чего вздрагивала ее задница, полная цел­ люлита, я ничего не помню в этом ресторане-кабаре-ночном клубе, где все было жирно, включая хозяина.

С тех пор я встречала весьма рафинированных, образованных и приятных ливанцев, которым удалось сгладить то разочарова­ ние, которое я вынесла из их страны.

Должно быть, у меня было предчувствие, когда я отказалась продолжить столь драматично начатое путешествие на паруснике.

Несколькими неделями позже «Вадура» стояла на якоре в одной из бухт в Индийском океане в районе Мальдивских островов.

Глубокой ночью на корабль напали кровожадные дикие пираты.

Они связали всех мужчин, включая Жерара Леклери, изнасилова­ ли его подружку, перерезали горло длинношерстной немецкой таксе, всеобщей любимице, подруге по путешествию, затем выне­ сли все с яхты, оставив после себя полное разорение.

Все радиоэлектрическое оборудование было испорчено, мото­ ры сломаны, паруса порваны, питьевая вода украдена, трюмы ограблены. Пострадавших людей и разоренный корабль нашли случайно несколькими днями позже. Подруга Жерара Леклери так и не смогла оправиться после этой трагедии и вскоре сконча­ лась.

Какое же счастье, умиротворение я испытала, вернувшись в Рим, в Италию, на виа Аппиа Антика.

Гюнтер снял владение еще более красивое, чем в прошлом году. Здесь был хозяйский дом, к которому примыкала маленькая ферма, расположенная неподалёку от громадного великолепного парка. Рядом с домом находились огород, курятник, овчарня и открывался чудесный вид на сельскую местность.

XXIV Начинался май 1968 года.

Гюнтер собрал весь свой «двор», включая сценаристов и про­ дюсеров, работавших в прошлом году. Патрик Бошо, мой зять, которого предполагали на роль молодого героя, также был здесь вместе с Мижану. Моника, подружка Самира, не отходила от меня ни на шаг, как Самир от Гюнтера. К нам присоединилась рыжеволосая Кароль. Образовалась разнородная компания, где мужской клан противостоял женскому.

Это благословенное пребывание в Италии позволило мне не быть замешанной в трагических событиях революционного мая, которые навсегда погубили образ Франции. Мы с тревогой следи­ ли за нарастанием угрозы гражданской войны, получая тревож­ ные новости от друзей, бежавших из Франции, ввергнутой в огонь и кровь.

Я звонила маме, в Сен-Тропезе ей не пришлось столкнуться с этой волной насилия. Зато мадам Рене в ужасе забаррикадирова­ лась на авеню Поль-Думер вместе с Гуапой, не рискуя высунуть нос наружу.

За каждым шагом Де Голля мы следили по телевизору.

Его твердость в данной ситуации лишь усилили наше уваже­ ние к нему. Сейчас я думаю о всех политиках, которые примазы­ ваются к «голлизму», будучи карликами по сравнению с генера­ лом. Я сожалею о том прекрасном времени, когда Францией уп­ равлял настоящий руководитель. Человек, не идущий на компро­ миссы, прямой, далекий от игрищ, от пируэтов, от тех неспособ­ ных болтунов и оппортунистов, которые выстроились в очередь на высший пост в государстве весной 1995 года!

Пока Кон-Бендит, Красный Дани, призывал к насилию, к разврату, к углублению кризиса, Сорбонна превратилась в боль­ шой публичный дом. Оргии выплеснулись на улицы! Горели авто­ мобили на разбитых улицах, булыжник превратился в оружие, витрины были разбиты, магазины разграблены, испуганные жите­ ли прятались за закрытыми ставнями и дверями.

Какая грустная и плачевная страница истории!

В этой политико-порнографической магме Франция потеряла все.

Даже католическая религия восприняла моду 68-го года, на­ 14* плевав на все табу, священники оделись как мы с вами, в джин­ сы, часто грязные, к Богу обращаются на «ты», с Ним говорят по-французски, Его зовут «мой кореш», Его похлопывают по ко­ ленке и дергают за бороденку.

Это — сексуальная разнузданность, эксгибиционизм, мораль­ ный и физический упадок, потеря чувства достоинства, морали, честности. Мы вошли в эру денег, секса, наркотиков, упадка — неотъемлемых черт социализма, который приведет нас к концу.

В Риме жизнь была радужной, как и окружающий нас пейзаж.

Гюнтер, поглощенный своим «шедевром», слегка охладел ко мне, конечно, не чувственно. Зато один молодой продюсер был заворожен мной! Поскольку я немного скучала, то решила раз­ влечься, соблазнив его! Это была опасная и лишенная интереса игра.

Однажды утром Гюнтер объявил мне, что должен срочно уехать на Канарские острова. Что он там забыл? Его путаный ответ не внес ясности. Самир сопровождал его, оставив Монику и меня на попечение Маргарет, его верной горничной, старой ли­ цемерки.

Этот непредвиденный отъезд казался мне весьма странным!

Дом был полон друзей, создававших гениальное произведе­ ние, — сценаристы, продюсеры, актеры, король покинул свой двор, доверив заботу о нем какой-то трудяге...

Мы с Моникой воспользовались ситуацией и рванули в Рим на «порше» Гюнтера, за рулем которого была я, обгоняя всех пеших, конных и автомобильных ухажеров столицы. В баре рядом с ратушей мы встретились с юным продюсером, млевшим по мне, и его другом Марио Адорфом, итало-немецким актером, который пожирал Монику глазами. Наши побеги вызвали ненуж­ ное любопытство, и мы перестали ездить в Рим из осторожности, зато пригласили к себе наших возлюбленных, которые легко могли затеряться среди череды ежедневных визитеров. Продюсеру не хватало вкуса, обаяния, он был банален — ни красавец, ни урод, но я могла изводить его как хотела и использовала его, чтобы отомстить Гюнтеру за его безразличие.

Наступила окончательная неотвратимая развязка.

Однажды утром я обнаружила Маргарет спрятавшейся за две­ рью, когда я выходила из нашей с Гюнтером спальни. Со сму­ щенным видом она принялась уверять меня, что Гюнтер попро­ сил ее. переслать на Канары какую-то одежду, забытую им, и она должна обязательно передать ее другу моего мужа, который ждет в аэропорте, а уж он отвезет вещи... Путаясь в сумбурных объяс­ нениях, Маргарет все время кидала подозрительные взгляды в сторону спальни. Добрая женщина страшно раздражала меня: что ей здесь понадобилось! Если моему мужу что-то нужно, он мог напрямую попросить меня, а не прибегать к услугам служанки- детектива. Но он даже не позвонил мне, предпочтя эту идиотку!

Я пришла в ярость, вышла из себя!

Что это за комедия? Я запретила Маргарет входить в мою спальню!

Все еще в гневе, я рассказала все Монике, а та рассмеялась как обычно — у нее был счастливый характер: моя подруга отбра­ сывала худшее, предпочитая лучшее.

В течение всей первой половины дня Маргарет была неуловима, она испарилась. Когда я спросила на кухне о ней, присутствующие отводили глаза, отворачивались, никто ничего не знал, вернее, не хотел мне говорить! И вдруг она появилась, с хитрым видом, медо­ точивая, передала мне письмо от Гюнтера. В письме сообщалось о разрыве, причем основывалось оно на показаниях Маргарет. Муж писал мне, что больше не может мириться с изменой в собственном доме, где его выставляют в неловком положении, наставляют рога на глазах его друзей, сотрудников и слуг! Кровь застыла у меня в жилах. Мне казалось, что я теряю сознание.

Маргарет с насмешливым видом наблюдала за мной. Я бы с удовольствием отхлестала по щекам эту стерву.

Я была ошеломлена. Конечно, я изменяла Гюнтеру, и он вер­ нул мне это стократ, но в данном случае ничего не было. Я чув­ ствовала, что мне не удастся оправдаться. Все рушилось вокруг меня, передо мной разверзлась пропасть, я медленно начинала понимать, какую цену мне придется заплатить за собственное не­ постоянство, легкомыслие, эгоизм, нетерпимость. Я поняла, на­ сколько я привязана к Гюнтеру, как люблю его, и это в тот мо­ мент, когда я навсегда теряла его.

Глупо, очень глупо, но окончательно.

В доме все пошло кувырком. Все домочадцы оказались в курсе, все вмешивались. Никто не верил случившемуся: надо было вызвать Гюнтера, объяснить ему, но неизвестно было, как с ним связаться. В своем письме он писал, что вернется лишь тогда, когда я со своим эскортом покину этот дом. Моника не была исключением, потому что Самир также объявлял о своем разрыве с ней. У Моники- исказилось лицо.

Среди этой толчеи, приткнувшись в уголке, я щипала себя, уверенная, что это сон. Мои три обручальных кольца — синее, > белое и красное — еще сверкали на пальце, но они стали бес­ смысленными символами, лишенными обещаний, чувств, свиде­ тели канувшей в Лету эпохи. Мне надо было уезжать, подальше от этого дома, этих людей, от их подозрений и недомолвок. Все явно складывалось не в мою пользу, я вызывала всеобщее возмущение.

Я старалась как можно глубже спрятать свое душевное состоя­ ние, прикрываясь маской оскорбленной невинности, но эта ко­ медия мне не удавалась.

Важная страница моей жизни была перевернута. Я вступила в длинный туннель, в котором меня ожидала боль.

За нами приехал Марио Адорф;

у одного из его друзей была очаровательная квартира на Жиглио, маленьком малоизвестном острове недалеко от Остии. Там мы собирались сделать привал, поразмышлять и решить, куда же нам дальше держать путь. И вот Свева, Кароль, Моника и я уехали из дома Гюнтера.

Попали мы в прошлый век, в глубинку Италии, еще не испор­ ченную туристами. На острове не было автомобилей, для срочных поездок на другой конец острова существовало допотопное такси.

Несколько тележек, запряженных очаровательными осликами, несколько древних велосипедов;

не было ни электричества, ни водопровода. Квартира друга, выходившая на порт, состояла всего-навсего из двух крохотных комнат с тремя кроватями! Нас было четыре девушки, Марио, его приятель и возлюбленный Свевы! Семь человек на три кровати! Не говоря уж о багаже.

Исход беженцев, цыганский табор. Во дворе был каменный сток с раковиной и насосом.

Я сдалась, не могла больше выносить эту тесноту, мысли мои блуждали, меня поедали тоска, отчаяние, не хотелось жить. Я от­ правилась пешком на поиски какого-нибудь отеля.

Мне надо было побыть одной, подумать.

К счастью, я хорошо говорю по-итальянски, меня понимали, и я понимала. Крестьянин усадил меня в свою повозку, запря­ женную ослом, и отвез вглубь острова, где одна вдова сдавала комнаты. Если бы не моя грусть, я бы посмеялась над забавной ситуацией: после частных реактивных самолетов, «роллс-ройсов» и «порше» оказаться в повозке, запряженной ослом! Зато здесь никто не знал, кто я, меня оставили в покое!

Девственный пейзаж был великолепен — чистый и красивый.

Приятно пахло.

Я сняла комнату!

Большая прохладная побеленная комната, где из всей обста­ новки была большая старинная деревянная кровать, два ночных столика с керосиновыми лампами, туалетный стол с тазом, вед­ ром и большим кувшином. Громадное распятие висело над окном, выходившим на виноградники и аллею обесцвеченных, но пахучих глициний. Я чувствовала себя, как у бабушки!

Мечта среди полного кошмара!

Я поехала в тряской телеге за зубной щеткой и щеткой для волос. Свева и ее возлюбленный присоединились ко мне: после пребывания в безумной квартире им хотелось спокойствия и уединения. Насладиться коротким пребыванием в этом раю мне мешал разрыв с Гюнтером, эта боль не отпускала меня, и я сохра­ нила лишь горькое воспоминание.

На следующий день Свева сфотографировала меня, снимки получились превосходные, но выгляжу я на них грустно. Эти фо­ тографии до сих пор ходят по миру, но стоят они безумных денег.

Мы вернулись в Париж. Я была в полной растерянности, поте­ рянная, как цветок, вырванный из земли, как корабль в дрейфе.

Мне следовало заняться собой, взять поводья в свои руки. Эта жизнь еще была полна роскоши и светскости Гюнтера, мое же су­ ществование было далеко от них. Какое-то время я должна была продолжать эту жизнь, которая привела меня на край пропасти.

* * * Я решила провести лето в Сен-Тропезе.

Я и все мои амазонки с большой помпой приехали в «Мадраг» на белом «роллсе» с чернокожим шофером! Я сразу же наняла метрдотеля и горничную в помощь моим беззубым сторожам и мадам Рене!

Надо было жить на широкую ногу!

Я тут же организовала костюмированный праздник, лишь бы доказать Гюнтеру, что, с ним или без него, я продолжаю жить в том же ритме, в том же темпе, с прежним размахом.

Сказано — сделано!

И я отправила 500 приглашений на праздник, который должен был состояться ночью 7 июля 1968 года!

Как дирижер, я все организовывала, предвидела, заранее пред­ вкушая сладость реванша.

Я пригласила из Парижа дизайнера, чтобы он грандиозно по­ ставил этот праздник. Звук, свет, диск-жокей, оркестр, дополни­ тельная прислуга — все было предусмотрено в мельчайших дета­ лях. В конце аллеи, идущей от входа, возвышалось громадное кресло «Эммануэль», окруженное креслами поменьше. На боль­ шом должна была восседать я, на маленьких — мои амазонки.

Большой красный ковер был расстелен между порталом и эстра­ дой. Душистые экзотические растения, негритенок с громадным пальмовым листом-опахалом, психоделическая светомузыка — все было прекрасно организовано и выглядело очень мило.

На этот вечер я наняла шоферов, чтобы они доставляли гостей от входа в имение к центру праздника. Внесла свой вклад и поли­ ция: легавые дежурили на двух стенах со стороны моря, чтобы не пускать незваных гостей. Все приглашения проверяла специаль­ ная служба. Сад был превращен в столовую: столы, стулья, ска­ мейки... буфеты, напитки, шампанское текло рекой.

Я быстро придумала себе костюм: бикини из черной кожи, черные высокие сапоги, кинжал за поясом, распущенные волосы доходили мне до талии, а лицо скрывала маска! Вместе с моими девушками, более или менее обнаженными, скрытыми вуалями, надушенными, мы взяли на себя функции комитета по приему гостей — получилось очень неожиданно и весьма сексуально.

Это была удивительная ночь! Я сама была удивлена размахом праздника.

Гюнтер, должно быть, грыз себе ногти.

Даже упряжка из четырех лошадей остановилась перед моим подиумом. Затем на верблюде приехала компания туарегов. Эти смуглые мужчины с горящими глазами не оставили равнодушны­ ми меня и моих амазонок. Кто они были?

Появление миллиардера Даррила Занука не тронуло нас. Лина Брассер и Пиколетта нарядились в костюмы «Поль и Виржиния», их сопровождал ослик, нагруженный цветами, а погонщиком был Жан Лефевр. Не узнать было Жики, Анну и Эдди Барклай в ве­ ликолепных цыганских костюмах и в окружении настоящих цыган, игравших на гитарах! Каждая группа приглашенных оста­ навливалась у подножья эстрады и пела серенаду, приветствуя нас. Я возвышалась над присутствующими, сидя в ротанговом кресле, и не верила своим глазам. Обернувшись, я заметила пяте­ рых моих роскошных амазонок, они также были очарованы и очаровательны.

Я пригласила нескольких друзей Гюнтера, чтобы они быстро сообщили ему!

Шестеро туарегов молча склонились к нашим ногам. Ребята были красавчиками и явно умели обращаться с женщинами.

Тысяча человек продефилировала в тот вечер в «Мадраге», но мое внимание было приковано к одному из туарегов, лежавших у моих ног. В действительности люди пустыни были итальянцами по национальности и плейбоями по состоянию души. Летом они жили в вилле «Бригантина» напротив моей виллы «Мадраг».

Их звали Беппе, Джиджи, Родольфо, Энцо, Франко и Чезаре!

Мы — Свева, Кароль, Глория, Моника, Мижану и Брижит — составили с ними франко-итальянское согласие, открыв молодым людям наши объятия, губы и сердца... Ах, эти итальянцы...

После двух лет немецкого ига я сполна насладилась Италией, отведав волшебного напитка вместе с Джиджи!

После этого незабываемого вечера я обнаружила в своей кро­ вати голого и храпящего туарега... но это был не тот, кого я хоте­ ла. Приятели, пившие кофе — а день уже был в разгаре — выки­ нули его голым из моей спальни.

На его месте я хотела видеть Джиджи.

Я провела с ним лето, но прежде нам пришлось убрать весь мусор, оставшийся после праздника. Трудно себе представить, как могут намусорить люди! Больше праздников я не устраивала, наглядевшись на то, что мы выгребли из кустов, из цветочных горшков, даже с веток фигового дерева. Опустим это!

Мои амазонки оказались более серьезными, чем можно было ожидать: они сохранили верность своим далеким возлюбленным, а с итальянскими плейбоями их связала лишь нежная дружба.

Тем не менее «Бригантина» стала как бы филиалом «Мадрага».

При помощи световых сигналов мы назначали встречи на катерах в заливе. Я командовала своей «Русалкой», а Родольфо — своим «Аристоном».

Все было очень весело, мы не расставались.

Приближался праздник 14 июля, и я не хотела проводить его в «Мадраге». Еще ощущалось присутствие Гюнтера, мое патриоти­ ческое замужество было свежо в памяти, а скрытая тоска не от­ пускала меня.

Я наняла в Каннах у Глемо великолепную яхту — 35 метров длиной, 6 роскошных кают — и решила пуститься в плавание вместе с моими амазонками по маршруту Корсика—Сардиния.

Без мужчин! Ни один мужчина не имел права подняться на борт!

Кроме Джиджи — ведь я была начальником и капитаном.

14 июля к полудню мы погрузились на наш плавучий дворец.

Выпив шампанского с друзьями, убедившись, что капитан про­ никся ответственностью за сохранность шести очаровательных девушек, легендарных ундин, мифических амазонок, глядя на ко­ торых он чуть не свернул себе шею, мы медленно вышли из бухты Сен-Тропеза в сопровождении маленькой флотилии наших друзей, посылавших нам воздушные поцелуи, бросавших цветы — и все это под звуки сирены.

Быстрые, игривые, проказливые дельфины сопровождали нас часть пути. Мы бросали им хлеб, фрукты, но, казалось, они боль­ ше интересовались нами, чем едой. Затем нам повстречались ка­ шалоты, которые салютовали нам, выпуская фонтаны воды, как волшебный беззвучный фейерверк.

Это было очень красиво и волнующе.

Прибыв вечером в Сен-Флоран, мы были полны впечатлений.

Этот маленький чудесный порт напомнил мне о моем мор­ ском путешествии с Гюнтером.

Вечер выдался бурным!

Был салют петардами, бенгальскими огнями в честь праздни­ ка. Нас взяли на абордаж мужчины с гоночного парусника, сто­ явшего по левому борту, и очаровательный Джанни Аньелли с друзьями, чья яхта стояла по правому борту. Капитан, увлекшись ролью, приказал бить в колокол, пытаясь отразить нападение с левого борта, в то время как с правого борта шикарный и невоз­ мутимый метрдотель подавал нам шампанское и птифуры, не за­ бывая расточать комплименты. Я начала сожалеть о том, что за­ хватила с нами Джиджи, он был лишь бледной копией мужской расы, желавшей быть объектом нашей страсти.

Под конец этой памятной ночи Джанни Аньелли, взятый в плен Глорией, решил сопровождать нас до Сардинии, а Кароль, покорившая Жана Гише, прокладывала путь на его яхте.

К Сардинии отправилась целая армада. Мы заходили в много­ численные порты Корсики. Я послала телеграмму Кариму Ага Хану, чтобы предупредить его о нашем приезде. Он ответил, что будет в отъезде и не сможет нас принять, но отдаст распоряжение предоставить мне все, что потребуется на Сардинии, включая вертолет.

Кто-то сказал: «С необыкновенными людьми случается не­ обыкновенное!» Думаю, я принадлежу к этой породе!

В Порто-Ротондо к амазонкам прилетели на самолете их воз­ любленные: к Свеве — Ален, к Монике — Марио.

Мы отправились на завоевание мира, свободные, современ­ ные, независимые женщины, амазонки, бросившие вызов, а стали счастливыми в объятиях наших дружков, или, как я, в объ­ ятиях любовника, которого выбрала перед отъездом. Это лишнее доказательство того, что женщина, будь она красивой, знамени­ той, богатой, желанной, не создана для одинокой жизни! Будет ошибкой утверждать обратное!

Возвращение прошло менее гладко.

Нас застигла буря, от которой все переворачивалось внутри.

Мистраль бросал нашу яхту, как пробку. Аньелли, почувствовав приближение ветра, остался на Сардинии. Автогонщик и его блестящий экипаж решили отдаться на волю ветра, то есть по­ плыли в противоположную сторону. Капитан повел нашу яхту в Монако, самый ближний порт. Бежав с корабля как стая обез­ умевших крыс, мы остановились в «Отель де Пари», будучи в со­ стояние совершенного упадка.

Величие и закат амазонок 68 года...

В перерыве между рвотой я позвонила в «Мадраг» и вызвала шофера Брахима, чтобы он быстро забрал нас.

Август тянулся долго.

Я сама обманывала себя.

Ален Делон, который снимал фильм «Бассейн», искал дом для съемки и другой — для себя. Он попросил меня приютить его на несколько дней, чтобы не попасть в лапы журналистов. В это время разразился скандал с делом Марковича, в котором он, ка­ жется, был замешан. Но моя дружба к Алену была сильнее.

Дом был полон холостых амазонок, но я хотела найти тихое местечко, чтобы Делону было хорошо. Единственным свободным местом оказался старый сарай, который я превратила в гостевой домик. Он выходил прямо на пляж.

Я послала шофера за Аленом в аэропорт Ниццы.

Все было очень шикарно, как и должно быть у звезды.

Но, увидев свои «апартаменты», Ален на мгновение заколебал­ ся. Я тоже! В конце концов, какое значение, что душ во дворе, унитаз забит, умывальник самый примитивный и нет горячей воды! Сейчас август, море и солнце почти рядом, дом был тихим — очаровательное гнездышко вдали от толпы, от цивилизации.

Ален, несмотря на предубеждение, вступил во владение своим поместьем. Через несколько часов он оценил его и не желал ни­ чего лучшего.

Вечером мы отправились поужинать в «Пиццерия Романа».

Делон отказался, предпочтя разделить трапезу со сторожами, лю­ буясь закатом солнца. Утром, вернувшись домой, я обнаружила на своей подушке записку от Алена: «Как ты можешь портить свою жизнь, прожигать часы, минуты с тупицами, когда в твоем распоряжении подлинная красота, уникальная, живая и величе­ ственная? Я наслаждаюсь ею за тебя. Ален».

В то время его жизнь совершенно разладилась.

Он только что развелся с Натали и еще не встретил Мирей Дарк. К тому же, в его фильме снималась Роми Шнайдер, а она еще жила в сердце Алена. Все это выводило его из себя, но он не показывал вида, как обычно.

Я тоже была в смятении.

Мы могли бы соединиться благодаря этой случайной встрече, полюбить друг друга, смешав вместе сомнения, страсть, отчаяние, усталость. Мы могли бы стать опорой друг другу.

Этого не случилось.

Я проводила дни и ночи с Джиджи, а Ален жил и спал един в хижине на пляже. Я предпочитала красотам моего дома, закатам, пению соловьев на исходе дня дешевые рестораны, ночные заве­ дения, оглушающую пустоту. Ален научился соизмерять свою боль с шумом волн, ветра, с солнцем, с мурлыканьем кошек, с запахом эвкалиптов и хриплым криком чаек.

Как параллельные линии, которые неизбежно должны встре­ титься в определенной точке пространства и затем навсегда ра­ зойтись, мы провели это лето рядом, но по-настоящему так и не виделись.

Жаль.

Лето заканчивалось, наступал сентябрь. Внезапно Джиджи и амазонки исчезли. Мы остались вдвоем со Свевой, одинокие и печальные. Вдруг позвонила Флоранс Гринда и попросила меня приютить ее двух молодых приятелей — Патрика и Кристофера.

Я согласилась. Молодые люди приехали. Им было по 23 года и они были очаровательны. Я и Свева перестали плакать.

Видя нас с двумя неотразимыми кавалерами, люди в конце концов приняли их за наших любовников. Но никак не удавалось определить, кто с кем живет, поскольку никто не жил ни с кем!

Попытались выяснить, кто они такие, спрашивали нас обеих, счастливы ли мы, и при этом многозначительно улыбались.

Сколько женщин завидовали Свеве и мне!

Да и как тут не позавидовать!

Вечером каждый из них возвращался к своим пенатам.

Это уже становилось оскорбительно! Мое стремление к неза­ висимости и свободе обходилось мне дорого, очень дорого, и в прямом, и в переносном смысле. Однако, зная, что все же лучше вызывать зависть, чем жалость, я позволила людям поверить в лучший вариант, хотя мне достался худший! Только Гуапа, кото­ рую я так часто бросала этим летом, теплая и нежная Гуапа, де­ лила со мной бессонные ночи.

Позвонила Ольга, по ее мнению, я что-то уж слишком тянула с возвращением в Париж;

ей сказали, что у меня поселились два молодых красавца... Правда ли это? Кто они такие? Нашла ли я замену Гюнтеру? Одним словом, она заранее смаковала сплетни.

Ожидания не оправдались!

Но она предложила мне выступить на мировой премьере «Ша- лако», которая должна была состояться в Гамбурге 28 сентября, в день моего рождения. Попросила подумать и дать ответ как можно скорее.

Свева была «за», она считала, что это будет занятно, Кристо­ феру было наплевать, а вот Патрик, первый раз за все время, проявил себя. Он предложил поехать со мной, если надо, чтобы меня кто-то сопровождал...

Я остолбенела! А тут еще явились Флоранс с Филиппом д’Эк- сеа, которого я не видела сто лет. У Филиппа была новая работа:

рекламировать отдых на одном из Багамских островов, пока необи­ таемом, но обитателей надо было найти во что бы то ни стало, по­ скольку его доход определялся количеством проданных туров.

Дом начинал оживать, я тоже.

Вместе с Флоранс приехал красивый и молодой немец из Гам­ бурга по имени Юргенс. Он взялся организовать у фон Бисмар­ ков большой праздник по случаю премьеры фильма и моего дня рождения! В свою очередь Фи-Фи приглашал нас за счет фирмы чудесно отдохнуть на Грейт-Харбор-Кей. Ведь одного моего при­ сутствия было бы достаточно, чтобы весь мир устремился туда.

Так как мои планы стали проясняться, я закрыла «Мадраг», по­ пытавшись избавиться от обоих моих воздыхателей. Но если Крис­ тофер воспринял свою отставку с философским спокойствием, то Патрик сделал вид, что ничего не понимает. Все такой же невозму­ тимый, он намеревался увязаться за мной, куда бы я ни отправи­ лась. Этот странный парень стал не на шутку меня озадачивать.

Когда я, устав от его победительного вида, нахальства и позер­ ства, спросила прямо, как понять эти замашки светского хлыща, он самоуверенно ответил, что, если мне угодно, он даст ответ се­ годня же вечером в моей постели! Что ж, после нас хоть потоп, я ни перед кем не обязана была отчитываться и приняла его с рас­ простертым одеялом. Но вопреки моим ожиданиям, он целомуд­ ренно уснул рядом со мной.

Пробуждение было столь же безгреховным!

Я не могла опомниться от изумления.

Я никогда не была сексуально озабоченной, отнюдь нет, неж­ ность мне всегда была дороже этих изнуряющих упражнений, этих судорог, после которых мы остаемся обессиленными, разби­ тыми, — и было бы ради чего! Сладость ласк лучше демонстра­ ций мужской силы, которые я нахожу смешными. И все же я не­ доумевала. Неужели я такая старая и неаппетитная? Но мне ведь только тридцать три года, ну ладно, неполных тридцать четыре!

Все-таки я еще молодая, красивая, привлекательная, отлично сложена и волную желания людей всего мира.

Так в чем же дело? Наверно, он педик!

У него появилась привычка засыпать рядом, не прикасаясь ко мне.

У меня появилась привычка считать это привычным.

И вот с этим странным партнером я вернулась в Париж.

Мадам Рене и не такое видала! Но Гуапе было нелегко при­ способиться, делить меня с кем-то столь необычным образом.

Что касается мамы и папы, то они отнеслись к новому «зятю» с недоверием и опаской. Напрасно я клялась им всеми святыми, что между нами ничего не было, они все равно не верили, их не проведешь! И вообще, чем этот тип занимается?

* * * Честно говоря, до сих пор не пойму, зачем мы тогда поехали в Гамбург. Так или иначе, но мы отправились туда, как обычно, целой делегацией, и это стало заметным событием.

Филиппа д’Эксеа, Патрика, Юргенса, Глорию, Флоранс Грин- да и меня семья фон Бисмарк приняла по-княжески. Разумеется, нас с Патриком поместили в одной комнате!

Была одна трудность — срочно достать Патрику элегантный костюм, и Жан Букен скроил и сшил его накануне нашего отъез­ да. Патрик был такой высокий и такой красивый, что все шло ему как нельзя лучше. Это была эпоха пиджаков «мао», которые часто заменяли смокинг.

И все же я немного беспокоилась. В сущности, я ведь даже не знала, откуда он взялся, а притащила с собой в замок к Бисмар­ кам, ему предстоит появиться рука об руку со мной на мировой премьере «Шалако». Умеет ли он вести себя за столом? А вдруг его манеры окажутся не на должной высоте, и я буду сгорать от стыда?

Краем глаза я наблюдала за Патриком, который, облачившись в «мао» из тонкой шерсти, упоенно разглядывал себя в огромном ограненном зеркале! Все же осанка у него была горделивая.

Ладно, будь что будет! И потом, меня будут окружать Филипп д’Эксеа и Глория, привычные к светской жизни, Флоранс Грин- да, специалист по всевозможным приемам, и Юргенс, великолеп­ ный образец немецкого аристократа, они скорее всего отвлекут внимание на себя!

В кино нас доставил целый кортеж автомобилей с шоферами в униформе. Весь вечер семья фон Бисмарк сопровождала меня, словно королеву! Я была окружена не только роскошью, элегант­ ностью, утонченностью, но и предупредительностью. На мне было черное платье с блестками, сшитое у Диора специально к этому вечеру, а вокруг шеи — пышное боа. Волосы я уложила в узел на макушке, в стиле начала века. В тот вечер мне исполни­ лось тридцать четыре года! Я была красива! Но одинока, и в серд­ це у меня был ледяной холод.

«Шалако» шел в английском варианте с немецкими субтитра­ ми. Я сама озвучивала роль по-английски, но, помимо сцен с моим участием, я ничего не поняла в этой истории, которая, впрочем, была нисколько не интересна. Фильм еще не успел кон­ читься, а в зале вспыхнула овация, уж не знаю почему — быть может, потому, что я там присутствовала!

В замке Бисмарк в мою честь был устроен великолепный праздник!

Пока что Патрик вел себя безукоризненно.

Высокомерный, уверенный в себе, он окидывал все кругом хо­ лодным взглядом голубых глаз, ничему не удивлялся, словно видел все это каждый день, хотя впервые в жизни присутствовал на таком приеме: я подумала, что это парень со стальными нерва­ ми, бесчувственный, как скала! Конечно, женщины не могли ос­ таться к нему равнодушными, но они дефилировали перед ним, не вызывая никакой реакции с его стороны, они ничего для него не значили, и я тоже.

В два часа ночи, совершенно обессиленная, я бросилась на ог­ ромную кровать под балдахином, с занавесями из красной парчи, думая, что сейчас он, наконец, придет, поговорит со мной, по­ здравит с днем рождения, приласкает за неимением чего-либо другого, в общем, уделит мне внимание. Вместо этого, к своему недовольству и удивлению, я увидела, как он молниеносно пере­ одевается в спортивную куртку: он заявил, что вместе с сыновья­ ми Бисмарков по имени Пинг и Понг отправляется смотреть на проституток в витринах и вернется только на рассвете.

Затем он быстро поцеловал меня в лоб и ушел!

Полночи я проплакала, одна в этом чужеземном замке, в этой комнате в стиле рококо, на старинной кровати, среди пышного убранства, где обитало лишь мое отчаяние.

Меня окружали почести и лесть, весь вечер около меня увива­ лись красивые, молодые, богатые поклонники, одна из знатней­ ших в мире семей принесла мне дань уважения, но я была расте­ ряна, подавлена, я умирала от тоски, задыхалась в страшных тис­ ках одиночества, которое не могла побороть.

Он вернулся, когда уже рассвело, и я спросила, почему он так нагло изменил мне. Он холодно ответил, что не мог мне изме­ нить, поскольку не был моим любовником! Затем повернулся ко мне спиной и заснул.

«Поражена в самое сердце, ударом столь же внезапным, сколь и смертельным!» Мне пришли на память эти стихи Расина, и я вдумывалась в них, предвкушая беспощадную месть, которую я ему приготовлю.

На следующий день я как ни в чем не бывало разыгрывала из себя благополучную, счастливую женщину, какой мне полагалось быть. Я тоже попросила посмотреть запретные кварталы. В фу­ ражках и темных очках все мы — Пинг, Понг, Филипп, Глория, Флоранс, Юргенс, Патрик и я — были похожи на молоденьких юнг, которые сошли на берег... и пошли по борделям! Забавно было глядеть на всех этих девиц в витринах, занятых вязанием или маникюром, полуголых или в вызывающе откровенных наря­ дах. Выглядело это прямо-таки мило и уютно. Мне чуть не захо­ телось зайти туда и выпить с ними по чашечке кофе!

Но нельзя было, получился бы скандал.

Я считаю, что продажным женщинам приличнее находиться в тепле, на виду, быть хорошо одетыми и ухоженными, чем разгу­ ливать по панели невесть где, когда угодно, в какую угодно пого­ ду и невесть с кем...

Будь на то моя власть, я вновь открыла бы публичные дома!

Особенно сейчас, когда свирепствует СПИД, да и другие страш­ ные болезни, которые постоянно угрожают этим девушкам. Не говоря уже о растущей конкуренции гомиков, переодетых женщи­ нами, с женскими грудями и мужским членом, являющих собой противоестественную пародию на проституток и мало помалу, шаг за шагом завоевывающих их территорию!

* * * По возвращении в Париж я сразу же сообщила Патрику о его отставке.

Чтобы дать ему собрать вещи, я ушла, прихватив с собой Гуапу, и отправилась с визитом к моим старым дамам, к моим «бабушкам», сначала к родной, Бабуле, потом к тете Помпон, к Дада, и, наконец, к моей бывшей гувернантке Биг, которая жила с ними на одной лестничной площадке. Я была удостоена чая с печеньем, нескольких слезинок, бессчетных поцелуев, сплетен, жалоб на застарелые боли, я должна была рассказать о себе, раз­ влечь их, поведать о новом возлюбленном... Я осторожно избега­ ла этой темы, полагая, что к этому времени его легкий багаж уже собран и он вот-вот покинет квартиру на авеню Поль-Думер.

Каково же было мое удивление, когда, вернувшись домой, я увидела, как он лежит на кровати и смотрит телевизор! Никакими сборами тут и не пахло. А затем он встал, крепко-крепко обнял меня и прошептал, что любит...

У меня закружилась голова!

Но это было только начало!

Мы неделю провели в постели, не обращая внимания на теле­ фон, забыв о еде, о деловых встречах, не замечая смены дня и ночи. Так он наверстывал упущенное время!

Прошло несколько дней, и, сметая все на своем пути, ко мне в комнату ворвалась разъяренная Свева, она была вне себя! Круп­ нейшие американские журналы уже неделю дожидались от нее моих фотографий. Съемки откладывались со дня на день, гриме­ рам, парикмахерам, портным, ассистентам это надоело, и они за­ явили, что крайний срок — сегодня. Она готова была разрыдаться.

А мы лежали в постели обнявшись, пылая любовью, равно­ душные ко всему. Шея у меня превратилась в один сплошной засос, волосы торчали в разные стороны! Под глазами от наслаж­ дения залегли темные круги, все тело было в синяках, губы — в трещинах, словно перезрелые фрукты.

Красотка, одним словом!

На меня напал неудержимый смех при мысли, что я буду фо­ тографироваться в таком состоянии, но Патрик с полным спо­ койствием и самообладанием заверил меня, что это необходимо сделать, что никогда в жизни я уже не буду такой красивой, что я излучаю чувственность и соблазн, каких во мне не ощущалось прежде.

Он был прав.

Эти фотографии неповторимы, они источают любовь сквозь все поры пленки.

Нас с Патриком связала неутолимая, изнуряющая, мучитель­ ная, возвышенная страсть, и длилось это два года.

Филипп д’Эксеа отправил нас на Багамы через Люксембург — так было дешевле! Даже когда приглашаешь кинозвезду с кучей друзей, не надо забывать об экономии! Дождливым ноябрьским утром Глория, Филипп, Патрик, присоединившийся к нам в по­ следний момент Жики и я сели в «роллс-ройс» и отправились в Люксембург.

Это было ужасно!

Зачем ехать на Багамы? Мне было так хорошо на авеню Поль Думер, в уютной, теплой квартире с мягким освещением, словно в бархатном футляре. Да еще пришлось расстаться с Гуапой, а она так жалобно смотрела на меня. Но Патрик рвался к неизве­ данному, к солнцу, к новым впечатлениям, ему не сиделось на месте и, конечно же, не занятия на факультете восточных языков могли его удержать. Он никогда не ходил туда, ни разу мне не попалась на глаза какая-нибудь его письменная работа, статья или папка с бумагами. Что до его лингвистических познаний, то он не знал ни слова ни на одном иностранном языке. На мои во­ просы он всегда отвечал уклончиво и зажимал мне рот долгим поцелуем, от которого перехватывало дыхание!

Мы прибыли в Нассау;

этот город странным, образом напо­ мнил мне Дорадо-Бич в Пуэрто-Рико. Все здесь было предельно американизировано. Я чувствовала себя, как в огромном Дисней­ ленде.

Я жутко разозлилась!

Долгое путешествие, страх перед самолетом, десять часов в воздухе — и все ради того, чтобы увидеть декорацию из папье- маше, политую кетчупом!

Я заявила, что немедленно возвращаюсь домой.

Никто, похоже, не огорчился, поскольку все меня хорошо знали.

И очередной раз оказались правы.

На следующий день две одномоторные «Сессны» доставили нас на Грейт-Харбор-Кей. С самолета я увидела маленький, слов­ но на детском рисунке, островок, окаймленный белыми песчаны­ ми пляжами, окруженный прозрачной, цвета бирюзы, морской водой. Мы приземлились на большой лужайке, единственный на острове автомобиль доставил нас к маленькому белому деревян­ ному бунгало, стоявшему на пляже словно кукольный домик.

Кругом росли кокосовые пальмы, все казалось диким и безлюд­ ным.

Это было похоже на рай!

Это и оказался рай!

Маленькое белое деревянное бунгало было предоставлено Патрику и мне, остальные деликатно удалились в такой же ку­ кольный домик в нескольких сотнях метров от нашего, чтобы дать нам спокойно провести медовый месяц.

Мы ходили голые с утра до вечера.

Он, кельтский бог, белокурый и загорелый викинг с безупреч­ ным телом, был воплощением Адама в этом земном раю. А я, вы­ сокая тоненькая блондинка с льняными волосами, могла бы быть Евой! Мы были красивы, счастливы, свободны, предоставлены сами себе, влюблены, опьянены нашими телами, одержимы жела­ нием завладеть душой друг друга, слить воедино наши сердца. Ве­ чером, возвращаясь домой, мы обнаруживали, что в холодильни­ ке полно продуктов, все убрано, лампы заправлены керосином, в ванной — чистые полотенца, на постели — свежее белье. Все это проделывали чьи-то невидимые руки! В обеденное время прихо­ дил совершенно очаровательный и отлично знающий свое дело негр и на пляже готовил нам на гриле лангустов, которых мы по­ едали вместе с Фи-Фи, Жики и Глорией. Вечером обитатели каж­ дого бунгало поочередно приглашали друг друга ужинать. Если не считать sun-fly, местной разновидности москитов, которые появ­ лялись после захода солнца и не давали покоя до утра, все было идиллическим, романтическим, исключительным, неповторимым.

Фи-Фи каким-то чудом раздобыл лодку, крошечную, как оре­ ховая скорлупа, с малюсеньким моторчиком, и предоставил в наше с Патриком распоряжение.

И вот однажды мы, совсем нагишом, вышли в море на этой скорлупке, исследовали морские глубины, любовались берегом издалека, резвились как дети, гоняясь за огромным скатом «манта» — это такие летучие рыбы, они бывают шириной до двух метров и парят над водой, как громадные воздушные змеи, — мы были так поглощены нашими открытиями и чудесными неожи­ данностями, что и не заметили, как надвинулись тучи. Внезапно на маленькое суденышко навалились огромные волны, нас сковал ледяной холод, захлестнул ливень.

Мы ничего больше не могли разглядеть.

Густой туман, подгоняемый сильным ветром, мотал нас из стороны в сторону. Мотор заглох. Весел не было. Мы уже не могли определить, где берег.

Меня охватила паника. Нам не выбраться!

Я стала кричать, подставляя рот дождю и ветру.

Я замерзла и дрожала всем телом. Патрику тоже было не по себе, но он сохранял обычное спокойствие. Велел мне свернуться калачиком в углу лодки, чтобы не замерзнуть совсем, пока он вглядывается в горизонт и пытается определить, в какой стороне берег. Наконец среди туч открылся небольшой просвет, словно приподняли покрывало, и мы увидели вдали наш пляж. По пляжу металась какая-то крохотная точка, бегала туда-сюда, исчезала и возвращалась. Это был Фи-Фи! Он заметил нас. Поспешил на по­ мощь на своем маленьком катере и взял нас на буксир. Потом высадил на берег и стал обогревать с помощью толстых одеял и обжигающего кофе.

Однажды утром я не обнаружила в холодильнике молока.

Я имею в виду банку сгущенного молока, которым мы пользова­ лись обычно, поскольку свежего молока на острове не водилось.

У Фи-Фи его не было тоже. Ладно, обойдемся!

Но вечером, вернувшись домой, я к своему удивлению обна­ ружила у двери бунгало бутылку свежего молока. Выяснилось, что в Майами специально вылетал самолет, чтобы доставить мне мо­ локо. Я была ошарашена. И не осмеливалась больше пожаловать­ ся на отсутствие чего-либо, заранее опасаясь переполоха, кото­ рый вызовет моя жалоба.

Во время шторма я простудилась, на меня напал неотвязный кашель. Подхватить бронхит на необитаемом острове Багамского архипелага столь же необычно, как получить солнечный удар на Северном полюсе. По телефону был срочно вызван врач, а про­ писанную им микстуру мне доставили из Нассау опять-таки самолетом. Назавтра мы должны были отправиться в Нью-Йорк.

Раймон В., один из знакомых миллиардеров Жики, пригласил нас провести несколько дней в отеле «Мейфер», в президентском но­ мере, который он забронировал по нашей просьбе. Анна, жена Жики, уже ждала нас там. Это было заманчиво — ненадолго пре­ рвать жизнь в духе Робинзона Крузо и совершить эскападу в Нью-Йорк, который я видела только когда приезжала на премье­ ру «Вива, Мария!», то есть, можно сказать, не видела вовсе.

Микстура была доставлена, и я, чтобы быть в форме к за­ втрашнему дню, влила в себя сразу полбутылки, надеясь таким радикальным способом покончить, наконец, с температурой и кашлем. Но в результате меня охватила страшная вялость, сонли­ вость, усталость, непреодолимая слабость, я была на грани обмо­ рока. Фи-Фи пощупал мне пульс: он насчитал только сорок уда­ ров в минуту! Прочитав список лекарств, составляющих миксту­ ру, я поняла, что отравилась кодеином и папаверином — в боль­ ших дозах они становятся сильно действующими ядами!

Чтобы вывести меня из оцепенения, мне надавали пощечин, заставили выпить несколько чашек кофе, принять холодный душ.

Я была безвольной и обмякшей, как тряпичная кукла. Поскольку я была не в силах собрать вещи сама, Патрик и Фи-Фи с помо­ щью Глории кое-как запихали мою одежду в дорожные сумки.

Я была далеко;

я вполне осознавала мое промежуточное состоя­ ние и ужасалась неотвратимому приближению смерти, которой не желала, но которая постепенно завладевала моим телом, моими реакциями, моими рефлексами, и даже моей речью.

Вспомнив, что мама всегда имела с собой таблетки корамин- глюкозы, которые творят чудеса, если человеку плохо, я попыта­ лась сказать об этом. Но попробуйте найти корамин-глюкозу в одиннадцать часов вечера посреди необитаемого острова! Все равно что снег летом!

Вот в таком плачевном состоянии маленькая «Сессна» унесла меня на следующий день в Нассау. В аэропорту, перед рейсом в Нью-Йорк, меня осмотрел врач. Давление было ужасающе низ­ ким, пульс — 42 удара в минуту. Мое состояние вызвало у него тревогу. Сделали укол, но от него лучше не стало.

Когда я прибыла в Нью-Йорк, к счастью, без приветственных фанфар, то не могла держаться на ногах и улеглась в постель.

Врач, присланный в срочном порядке, явился и прописал не­ сколько чудодейственных снадобий, которые могли изготовить в любой аптеке! Я узнала тогда, что в Соединенных Штатах ни одно лекарство, кроме аспирина, не продается в готовом виде и что они по старинке изготавливаются в аптеках согласно рецепту.

Это напомнило мне американский анекдот про парня, который входит в аптеку и спрашивает:

— Вы делаете анализы мочи?

— Да, — отвечает аптекарь.

— Ну тогда вымойте руки и приготовьте мне сандвич!

Наконец я пришла в себя и смогла обследовать Нью-Йорк вдоль и поперек под жгучим солнцем бабьего лета.

В темном парике и солнечных очках я бродила с Патриком по всем улицам и авеню, не испытывая никакого удовольствия: это были бесконечные вереницы роскошных витрин, привлекавших миллиардеров своей помпезностью, очень характерной для чисто американского понимания роли денег. Мы прошли через квартал бедняков, в основном негров, который называется Бауери, с уг­ рюмыми кирпичными домами, ржавыми наружными лестницами, помойками, заваленными всеми отбросами, какие существуют и какие можно вообразить, с грязью и тошнотворными запахами, потом оказались на Уолл-Стрите, квартале биржевиков, где ог­ ромные, почерневшие и грязные строения таили в своих недрах рычаги, управлявшие богатствами всего мира. В тот субботний день здесь было безлюдно, заперто, мертво. Чуть подальше статуя Свободы, громадная и гостеприимная, принимала полчища ту­ ристов.

Решительно, этот город нисколько меня не привлекал.

Чтобы дать мне развеяться после утомительного дня, Рай мон В., человек, снявший для нас верхний этаж отеля «Мейфер», решил устроить нам ужин в «Плазе».

И вот я нарядилась: широкие брюки из черного крепа — эда­ кая шикарная длинная юбка-брюки с белой креповой туникой, на голове — тюрбан из черного и белого крепа, при драгоценнос­ тях, серьгах, с позолоченным металлическим поясом, на высоких каблуках, — все невероятно изысканно, со мной Глория и Анна в длинных бесподобных платьях, мужчины все в смокингах, кроме Патрика, но как же он элегантен в своем «мао»!

И вот нас не пускают в «Плазу», ресторан, куда вход воспре­ щен не только нефам, евреям и собакам, но также и женщинам в брюках! Я чуть не сняла эти злосчастные брюки — тогда бы из моей туники получилось мини-платье! В таком виде, с неприкры­ той задницей, я могла бы войти в этот дерьмовый ресторан, а в великолепной юбке-брюках меня оттуда выставили! Я поклялась, что ноги моей больше не будет в этом идиотском городе, и я сдержала клятву.

Вернувшись в Париж, в декабрьскую мглу, но к теплу моего дома, к моей собаке, к моим родителям, к стареньким бабушкам, я ощутила, какое офомное расстояние отделяет меня от Патрика.

Разница в возрасте у нас была в десять лет: искушенная тридца­ тичетырехлетняя женщина и двадцатичетырехлетний юноша, только открывающий для себя жизнь. Примерно в этом возрасте был Вадим, когда женился на мне, а мне тогда было только во­ семнадцать!

Я должна была исполнять капризы, прихоти, удовлетворять потребности юного любовника, властолюбивого, жадного до новых впечатлений, стремившегося к неизведанному.

В то время как пресса без конца обсуждала мое новое увлече­ ние юным студентом, Гюнтер встретил Мирью, восхитительную шведку, на пятнадцать лет моложе его!

Но если мужчина таким поступком вызывает всеобщее одоб­ рение, то на женщину начинают смотреть как на старую мымру, которая наняла себе жиголо.

Надо сказать, эта печальная участь преследовала меня всю жизнь: ни разу среди моих мгновенных увлечений мне не попался мужчина, настоящий мужчина, достойный меня, пусть даже мои слова кому-то покажутся высокомерными. Мне пришлось доволь­ ствоваться слишком молодыми, слишком избалованными, слиш­ ком неискушенными партнерами, которые не принесли мне ни­ чего кроме разочарований, утомительной суеты и всяческих ос­ ложнений. И тем не менее их присутствие скрашивало мое оди­ ночество, и тридцать лет мне приходилось смиряться с судьбой.

Но я не перестаю думать об этом! Мне так хотелось бы найти себе поддержку, друга, достойного этого имени, Мужчину с боль­ шой буквы, на которого я могла бы опереться, который поделил­ ся бы со мной своей силой, ведь силы порой так не хватает!

Ладно, не будем об этом.

Патрик обожал зимние виды спорта, он был страстный горно­ лыжник, неустрашимый спортсмен. На авеню Поль-Думер ему было тесно. Он там задыхался, он ненавидел эту душную кварти­ ру, ему хотелось увидеть простор, открывшийся горизонт, хоте­ лось сменить обстановку.

Едва успев вернуться, я опять должна была готовиться к отъ­ езду. Ради него.

В этот период моей жизни на меня со всех сторон сыпались приглашения побывать там или тут, дать безвозмездно приоб­ щиться к моей славе.

Авориаз, в то время еще мало кому известный курорт, тоже прислал приглашение. Мне предлагали шале в полное мое распо­ ряжение, с прислугой и всем прочим. Обычно я просто выбрасы­ вала такие послания, выбросила бы и это, но Патрик не дремал, и ему удалось убедить меня, что будет просто чудесно провести Рождество в Авориазе. Я попыталась уклониться от этого путеше­ ствия, но все было напрасно. Их высочество надувался и угрожал уехать к друзьям в Альп д’Юэ... и тогда!..

И тогда я позвала на подмогу чилийку Глорию, которая всегда подворачивала ноги, если ходила не по песку, Фи-Фи д’Эксеа, который способен был жить только в тропиках, Кароль, которая отправлялась туда, куда нес ее ветер, поскольку никаких занятий у нее не было. Свева должна была благополучно доносить своего ребенка, ни о какой поездке не могло быть и речи. Что касается Моники, как всегда готовой помочь, то она согласилась.

И вот мы в Авориазе, в отвратительном шале, похожем то ли на пещеру троглодита, то ли на убогую квартирку в унылом по­ селке, сляпанном по заказу бездарных, лишенных вкуса людей!

Рождественский праздник всегда был для меня волшебным та­ инством, и потому я притащила с собой набор подарков, все не­ обходимое для устройства рождественских яслей, привезла гир­ лянды и шары, чтобы украсить елку!

Я постаралась создать праздничную обстановку в этой халупе, у которой от шале было только одно название.

Это был провал, провал во всех отношениях.

Днем Патрик, увлеченный своими лыжами, не находил для меня и минуты. Вечером ему тоже не сиделось дома, он отправ­ лялся в единственный местный ночной клуб, где встречался с прелестными молодыми женщинами, которые весь день были с ним на подъемнике, на канатной дороге, на головокружительных спусках.

Мне казалось, что я сильно смахиваю на идиотку! На бессиль­ ную идиотку!

Да так оно и было.

Страшно подумать, какой идиоткой я бывала в жизни!

Но от этого не умирают. Доказательством может служить то, что я жива до сих пор! Но какой ценой! После ритуальных поце­ луев в новогоднюю ночь, чувствуя себя все хуже и хуже в этом поселке, не имевшем истории, не обладавшем подлинностью, я решила вернуться в Париж.

Прощай, год 1968!

Здравствуй, год 1969!

Уходящий год я всегда провожаю без сожалений, но с трево­ гой думаю о том, что принесет мне год наступающий.

XXV Год 1969 — год эротики, как правильно сказал Серж Гейнзбур!

Я постоянно ссорилась с Патриком!

Наша ущербная совместная жизнь держалась только на моем физическом влечении к нему. Ольга предлагала мне роли в филь­ мах, но я отказывалась. Я ничего не хотела делать, только зани­ маться любовью с Патриком, а он занимался этим со мной, когда ему было удобно, и оставлял меня в растерянности, в отчаянии, в разладе с самой собой, вне себя от ревности — от этого можно было умереть!

Однажды я получила приглашение на охоту, которую устраи­ вал в своем эльзасском поместье Жан де Бомон. Я уже тогда была яростным противником охоты, недостойного торжества силы че­ ловека над слабостью животного, и выбросила приглашение в корзину для бумаг. Патрик, неизвестно зачем рывшийся в корзи­ не, обнаружил его там, сделал мне выговор за то, что я его скры­ ла, и решил отправиться туда!

Я взбунтовалась!

Приглашение было на имя мадам Гюнтер Сакс, а ему там было делать нечего, мне он был только любовником, и его никто не приглашал. Он улыбнулся и обозвал меня дурой.

Наглец, хам, скотина!

Я хотела отобрать у него конверт с приглашением. И получила пощечину, затем другую. Стала отбиваться пинками и кулаками и наконец получила сокрушительный удар в левую скулу, точно под глазом. Это был нокаут, и я впала в полубесчувственное состоя­ ние, которое у боксеров называется «грогги». Мадам Рене, услы­ шав шум борьбы, наконец решила взглянуть, в чем дело. Я была изуродованная, распухшая, в ужасном состоянии, вся в крови.

Меня отвезли в американский госпиталь, где я провела уик-энд, в то время как Патрик охотился с Жаном де Бомоном.

По возвращении он наткнулся на запертую дверь, перед кото­ рой на лестничной площадке стояли его чемоданы.

Моя секретарша Мишель очень тактично и деликатно забрала у него мою машину, которой он воспользовался без моего разре­ шения, и поспешила спрятать ее в надежном месте! А я с трево­ гой ждала ответных действий Патрика, с боростироловым ком­ прессом на щеке, с фонарем под глазом и сердцем, разбитым вдребезги!

Я чувствовала себя покинутой, усталой, обезображенной.

Патрик привел несколько дней у родителей в Сен-Клу и даже ни разу не позвонил мне. Эти несколько дней показались мне вечностью, но помогли восстановить нормальный внешний вид.

В одно прекрасное утро он вернулся, с розой в одной руке и чемоданом в другой, обнял меня, приласкал, поклялся никогда больше так не делать, пожалел о своем поведении. Он казался таким искренним, что я попалась на удочку, мгновенно забыла свою печаль и обиду, чтобы не помышлять больше ни о чем кроме моей безмерной любви к нему.

Мы часто бывали в обществе, светские приемы, которые я так ненавижу, стали частью нашей повседневной жизни. Патрику хо­ телось, чтобы я была самой красивой, самой изысканной, самой соблазнительной, самой элегантной. Он придирчиво следил за тем, как я одевалась, требовал, чтобы я окончательно отказалась от колготок и перешла на зазывные кружевные чулки и секса­ пильный пояс с подвязками. Это меня забавляло, хоть я и не вижу смысла в игривом нижнем белье;

но почему бы и нет, если это могло доставить ему удовольствие?

Мы бывали на премьерах в Лидо, стали завсегдатаями у «Мак­ сима», Ротшильды великолепно принимали нас в Довиле и пока­ зывали годовалых жеребят, будущих фаворитов скачек, с которы­ ми будет связано столько надежд, на которых будут поставлены такие состояния! Бедные маленькие лошадки, совсем еще не­ смышленые, им предстояло подчиниться стольким ограничениям, суровой дисциплине, стать жертвами интриг, махинаций и, увы, нередко получать допинг!

Однажды мама Ольга получила для меня приглашение на ужин в замке Верьер от Луизы де Вильморен и Андре Мальро.

Это Жорж Луро, авторитетнейший продюсер, подал им идею про­ вести вечер в моем обществе.

Я с большим интересом и волнением ждала этой встречи, столь же неожиданной, сколь и необыкновенной! Мальро тогда был нашим министром культуры, и какой культуры! Что касается Луизы де Вильморен, чье имя сейчас, разумеется, забыто, то она была возлюбленной Мальро, но еще и знаменитой писательни­ цей, выдающейся женщиной-литератором и просто женщиной, чей ум, очарование и чуткая душа не имели и не будут иметь себе равных.

Я очень волновалась, когда мама Ольга привезла меня в Ве- рьер в сопровождении Жоржа и его жены. Замок, немного обвет­ шалый, но в моем вкусе, был полон очарования, светился огонь­ ками свечей и удивлял невообразимо густой чащей одичавших растений, разросшихся под окнами. Но Луиза де Вильморен очень гордилась своим садом, в котором были представлены раз­ личные редкие виды. Я немедленно влюбилась в эту женщину.

Во время ужина, выдержанного в старом французском духе, с утонченным изяществом, Мальро сидел с каким-то отсутствую­ щим видом, заикался, глаза у него были красные, слезящиеся, губа отвисла, руки дрожали, слова его трудно было разобрать.

Я была разочарована. Я поняла, что он принимает наркотики!

Но когда я, испросив разрешения закурить во время десерта, встала, чтобы прикурить от свечи на столе, Андре Мальро отреа­ гировал на это неожиданно резко, заставив меня потушить сига­ рету! Он объяснил мне, что прикуривать от свечи нельзя, это дур­ ная примета, предвещающая смерть! Напуганная этой бурной ре­ акцией, я в тот вечер больше не пыталась курить.

Через несколько месяцев я узнала о смерти Луизы де Вильмо­ рен. Чувствуя себя отчасти повинной в этом, я написала Мальро отчаянное письмо. Я напомнила о своем неосторожном поступке, который вызвал у меня ощущение неизгладимой вины. Он не от­ ветил мне. Он ограничился тем, что, в свою очередь, ушел из жизни, чтобы встретиться с ней или чтобы наказать меня раз и навсегда.

Я возобновила давнюю дружбу с Жаком и Коринной Дессанж.

В свое время их страсть к охоте оттолкнула меня от них, но Пат­ рик заставил меня встретиться с ними снова, что не было для меня неприятно, ведь я раньше очень любила Коринну. Но уик­ энды в Солони, среди шайки тупых убийц, гордившихся своими охотничьими трофеями, выкладывавшими по вечерам во дворе маленькие, еще не остывшие трупики — это было невыносимо.

Я устроила скандал, обозвав их кретинами и кровопийцами.

Я сравнивала их головы с головой благородного оленя с вет­ вистыми рогами, висевшей над камином! Наконец дело приняло серьезный оборот, и я вынуждена была уехать, вызвав бурю, ко­ торая испортила вечер, однако стала пусть слабым, но возмездием за все убийства, совершенные в тот день. Чтобы избежать оконча­ тельного разрыва, было решено, что мы будем приезжать к Дес- санжам в Солонь лишь по окончании охотничьего сезона.

Нечасто мы туда наведывались!

Но надо признать, что я провела там и чудесные уик-энды, ве­ селые, заполненные играми, бильярдом, джин-рамми, партиями в покер, прогулками по лесу с собаками, знакомством с дивным краем, не омраченным жестокими опустошениями в его живот­ ном царстве.

Мама Ольга так бегала за мной, что ей уже можно было при­ судить олимпийскую медаль! Предлагала мне все новые и новые сценарии. После провала «Шалако» не приходилось рассчитывать на слишком выгодные условия. Мой кассовый успех шел на убыль, пора было обрести второе дыхание, позаботиться о карье­ ре, подумать о профессиональном росте и т.д.

Эти разговоры совершенно не действовали на меня, не волно­ вали, а только раздражали.

Мне дали читать сценарий под названием «Женщины» и еще другой, «Медведь и кукла». Их нужно было изучить в срочном порядке и ответ дать немедленно!

Я приехала в Базош, прихватив эти сценарии и честно собира­ ясь их прочесть. Но сразу по приезде на меня навалились хозяй­ ственные дела, проблемы с животными, со сторожами, прохудив­ шиеся трубы, промерзшая почва, голуби, которые разорили соло­ менную кровлю и которых таскали куницы и лисы... Кошки рас­ плодились, дом заполнили десятки диких, оголодавших котят, они писали где попало, и ужасный запах въелся в кресла, вдоба­ вок изодранные в клочья тысячами коварных ноготков. Един­ ственным утешением были мои собаки.

Патрик терпеть не мог Базош, собак, кошек, осла Корнишона, сторожей и вообще деревню!

Едва приехав, он уже мечтал об отъезде.

Деревенский уклад жизни казался ему неопрятным, допотоп­ ным и смешным. В доме были очень низкие потолки, он не­ сколько раз задевал головой балки и стал ходить пригнувшись, чтобы не бояться каждые пять минут проломить себе череп.

А потом эти блохастые собаки, которые прыгали на него и пачка­ ли грязными лапами его белые джинсы! А кошки, которые зале­ зали в кровать, на стол, шлепались в тарелки, драли когтями его кашемировые пуловеры, — все это вызывало у него омерзение!

Я разрывалась между обязанностями, животными, домом, так мной любимым, — и Патриком!

В конце концов я стала приезжать туда одна, чтобы избежать объяснений, сцен, раздачи пинков собакам и оскорблений сторо­ жам, которые в результате уволились, потому что не желали боль­ ше терпеть такое обращение со стороны «хозяина».

Чтобы не киснуть в одиночестве, я позвала на подмогу моих амазонок. Но они не всегда могли приехать, да и не слишком по­ нимали очарование сельской глуши в феврале, когда туман сава­ ном расстилается по пустым, мерзлым полям, а похожие на ске­ леты голые деревья тощими тенями вырисовываются на фоне серо-зеленого неба.

Однажды, вернувшись в понедельник утром на авеню Поль- Думер, я не обнаружила там Патрика. В страхе и тревоге я вся­ чески пыталась выяснить, куда он делся. Мадам Рене его не виде­ ла. Но она обратила мое внимание на то, что его шкаф почти пуст, а большая дорожная сумка исчезла.

И моя маленькая машина «остин» исчезла тоже!

В довершение всего звонит мой банкир: утром у него побывал месье Патрик с просьбой выдать десять тысяч франков. Должен ли он предоставить требуемую сумму?

Как это? Он что, с ума сошел? Об этом не может быть и речи!

А кстати, известно ли ему, где сейчас Патрик? Нет, он поня­ тия не имеем!

Я чувствовала, что схожу с ума! Да, я сходила с ума.

Как же мне теперь быть с шале, который я сняла в Мерибеле, чтобы Патрик мог заниматься своим обожаемым горнолыжным спортом? Не ехать же туда одной!

Я хотела отказаться от шале, но было уже поздно. Конечно, со мной всегда могут поехать Жики, Анна и два их малыша, пяти­ летний и двухлетний. Но с тех пор как они обзавелись детьми, жизнь их сильно усложнилась, теперь она подчинялась жесткому расписанию, надо было рано вставать, выходы в свет стали почти невозможными. Меня не очень привлекала роль няньки, у кото­ рой над ухом с утра до вечера орут милые ребятишки: одному надо регулярно набивать глотку кашей, другой жалобно пищит, сидя в мокрых памперсах.

На помощь, амазонки!

Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 | 10 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.