WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 10 |

«БРИЖИТ БАРДО И нициалы Б. Б. ...»

-- [ Страница 6 ] --

«Пьеры» дали потрясающий ответ. Они всегда рады видеть меня в своей передаче, но, по их мнению, мой секс-символ плохо сочетается с таким тяжелым сюжетом, как бойни! Однако, по­ скольку в то время журналисты готовы были перегрызть друг другу горло, добиваясь от меня интервью, выступления по теле­ визору и так далее, они в конце концов приняли мои условия.

Я выступила в прямом эфире «Пяти столбцов» 9 января;

меня поддерживали Жан-Поль Стеже и доктор Трио (ветеринар Гуапы), а оппонентами были три мясника-профессионала с боен.

Я вышла из студии в слезах, но я показала моим зрителям-со- отечественникам, что мясо не растет на грядке, что каждый биф­ штекс — это мученическая смерть невинного животного. А Дег- роп еще спросил меня, делаю ли я это ради рекламы!

Эта передача очень тяжело подействовала на меня.

Я столкнулась с равнодушными мясниками, была вынуждена биться единственным оружием — своим сердцем — с аргумента­ ми, основанными на деньгах, на материальном благополучии того или иного предприятия пищевой промышленности. Когда я вер­ нулась домой, меня тошнило, и я не могла думать ни о чем, кроме несчастных животных, приносимых в жертву ради прибыли гнусных торгашей, которые живут за счет смерти оптом тысяч славных невинных созданий.

Я не спала, не ела, ничего не могда делать целую неделю.

Франсис Кон, продюсер «Отдыха воина», съемки которого долж­ ны были начаться 5 февраля, встревожился не на шутку. Я не примеряла платья, забыла о пробах грима и прочей подобной че­ пухе, нужной мне как прошлогодний снег! Я ходила по квартире из угла в угол, пытаясь найти решение больного вопроса. В конце концов, по совету Жан-Поля, я попросила Мала, мою верную секретаршу, добиться для меня приема у Роже Фрея, министра внутренних дел.

* * * Мои телохранители по-прежнему дежурили у обеих дверей квартиры на Поль-Думере. Каждый день был полон тревог, каж­ дая ночь становилась испытанием.

Тем временем папе пришло письмо от ОАС. В нем говори­ лось, что если я не заплачу требуемые 50000 франков, меня про- сто-напросто обольют купоросом. Родители мне об этом не рас­ сказали. Договорившись с моим адвокатом, мэтром Жан-Пьером Jle Me, они снова попытались потребовать для меня защиты за­ конным путем через полицию. И опять все было без толку. У по­ лиции и правительства были дела поважнее, чем защищать какую-то там француженку, которой угрожали купоросом и взрывчаткой за то, что она не поддавалась на грязный шантаж.

И неважно, что это шло вразрез со взглядами главы государства, которого она по своей доброй воле выбрала, опустив в урну изби­ рательный бюллетень.

Даже если эта самая француженка в то время приносила Франции не меньше валюты, чем заводы Рено, нести ответствен­ ность за свои действия и заботиться о сохранении своей жизни должна была она одна.

Так я и делала — всегда и во всем!

Поэтому не говорите мне о политике — я только посмеюсь и от­ вечу, что все они подонки, что я никому из них не верю, что каж­ дый тянет одеяло на себя и не делает на своем посту ничего стояще­ го и что всякая политика — только трамплин к вершинам славы для тех, кто жаждет их достичь. Мне бесконечно жаль, что власть в руках этих людей так редко служит нужному, полезному делу. Уж я- то повидала министров при разных режимах, я всех их просила сде­ лать хоть что-нибудь, чтобы облегчить страдания животных, кото­ рые не дают мне покоя, и каждый раз наталкивалась на стену враж­ дебности, разговаривала как будто с глухими, слышала высокопар­ ные и непонятные фразы: «Принимая во внимание ситуацию теку­ щего момента, не вижу реальной возможности отмежеваться от привычного и традиционного образа действий... и т. д., и т. п.».

Да пошли бы вы все куда подальше, министры, государствен­ ные секретари и прочие прихлебатели, хлыщи, шуты гороховые из правительства!

Франция задыхается, сжимается, как шагреневая кожа, — вы и только вы за это в ответе.

Я глубоко презираю чиновников. Тем глубже презираю, чем выше пост. «Чем больше вам дано, тем больше с вас спросит­ ся» — так сказано в Библии. Я никогда ничего не просила для себя — только для животных. Мне слишком часто отказывали.

Почему, Боже мой, почему?

Но пора закончить отступление;

вернемся к нашим бойням.

* * * Роже Фрей согласился принять меня в Министерстве внутрен­ них дел, на площади Бово в Париже. Я, разумеется, сказала об этом Жан-Пьеру, и он попросил мадам Жилардони, предводи­ тельницу «ФПЖС», дать мне несколько образцов пистолетов, предназначенных для забоя крупного скота, — хотя бы самых тяжких мучений, когда животное в полном сознаний медленно умирает, истекая кровью, в большинстве случаев можно было из­ бежать благодаря выпущенной в мозг стреле, парализующей нерв­ ные центры.

Я ничего не стану от вас скрывать — знайте же, что мясо съе­ добно, только если животному выпустят всю кровь. А для этого нужно, чтобы сердце билось как можно дольше. То есть просто убить животное нельзя. Оно должно жить с перерезанным гор­ лом, пока кровь не вытечет до последней капли.

Вот против этой пытки я и воевала.

Я хотела, чтобы животное избавили от мучений — пусть будет без сознания, оставаясь при этом живым, чтобы сердце выкачало всю кровь из его большого тела, ничего уже не чувствующего и не воспринимающего эту гнусную действительность. До сих пор у мясников был в ходу один-единственный метод: животных оглу­ шали ударом дубины по голове. Это стало увлекательной игрой, состязанием. С четырех часов утра, взбодрившись стаканчиком красного, эти господа демонстрировали свою мужскую силу, лупя дубинами без разбора по мордам, глазам, ушам быков, коров, ба­ ранов и коз. Невыносимо было смотреть на эти раны: глаза брыз­ гали из орбит, черепа раскалывались, животные выли и ревели от невообразимой боли. Какая разница, если они все равно умрут:

«Давай, Луи, малыш, вдарь хорошенько, накачивай мускулы!» Кровь стекала с молодцов, смешиваясь с пятнами красного вина.

Случалось, запах крови будил в них самые низменные сексуаль­ ные инстинкты. Тогда они удовлетворяли свою похоть с козой, которая, лежа с перерезанным горлом, сотрясалась в предсмерт­ ных судорогах, или ублажали себя нежным языком теленка, кото­ рый медленно агонизировал, захлебываясь потоками теплой крови, заливавшей ему глотку.

Поэтому оснащение боен такими специальными пистолетами было для меня вопросом человеческого достоинства.

Итак, холодным январским вечером я отправилась со своей сумкой от Вюиттона и тремя пистолетами, весившими, наверное, тонну, на встречу с Роже Фрейем. Перед уходом я долго смотрела на фотографию: какая-то несчастная лошадь лежала в луже собст­ венной крови с переломанными ногами на марсельской набереж­ ной. После кошмарного путешествия от берегов Греции она была в таком плачевном состоянии, что ее не смогли довести до бойни и просто-напросто прирезали в порту. Я плакала над этим сним­ ком и клялась бедной лошади, что жизнь положу, чтобы ото­ мстить за нее.

Я приехала в Министерство внутренних дел — одна, оробев­ шая, растерянная, с полной сумкой пистолетов. Очень элегант­ ный, внушительного вида привратник усадил меня в приемной.

Я напоминала себе Глупышку из комиксов! Двое строгих мужчин в штатском ходили взад-вперед мимо меня. Я запаниковала...

В Париже свирепствует ОАС — а я явилась в Министерство внут­ ренних дел и сижу с сумкой, набитой пистолетами.

Я как в воду глядела.

Один из штатских, глядя очень подозрительно, пожелал меня обыскать. Таково правило для всех, кто входит к министру.

Моему возмущению не было границ. Как он смеет оскорблять меня подобным образом, да знает ли он, кто я такая? Будь я хоть Папой Римским, ему необходимо посмотреть, что у меня в сумке.

Хороша же я была! Хоть раз моя популярность могла сослу­ жить мне службу — так нет же, эти типы, заподозрившие во мне террористку, видимо, никогда не ходили в кино и редко читали скандальную хронику в газетах. Слава Богу, Роже Фрей услышал нашу перепалку, открыл дверь своего кабинета и поспешил ко мне с распростертыми объятиями.

Он посмеялся над этой водевильной ситуацией, но мне было совсем не смешно — я думала об ужасах скотобоен и знала, что пистолеты, которые я хотела ввести законным путем, через пра­ вительство, все равно принесут с собой только смерть, смерть и еще раз смерть всех выращенных на мясо животных. В тот день я поняла, что при беседе с министром улыбка может оказаться дей­ ственнее, чем море слез. Вот только улыбаться, показывая орудия убийства, казалось мне нелепым. Однако я сдержала слезы, улыб­ нулась и попыталась заговорить на одном языке с сидевшим на­ против меня человеком. Его куда больше интересовала моя карье­ ра в кино, чем та трудная миссия, что привела меня к нему. Мы пошутили, поболтали о разных пустяках, но я упорно возвраща­ лась к проблеме, которая так волновала меня.

До чего же я, наверно, его раздражала!

Какое дело министру до страданий тысяч животных? Все же он пообещал мне рассмотреть этот больной вопрос, только не те­ перь, когда он очень занят ОАС и ее угрозами. Я, воспользовав­ шись случаем, рассказала ему о шантаже, которому подвергли меня, и о том, как я тщетно искала защиты у правительства. Его это очень позабавило: я одна оказалась столь гордой жертвой.

О! Франции следовало бы взять с меня пример!

Время, отпущенное для визита, истекло, и я ушла, оставив на столе министра три образца пистолетов. Десять лет спустя они были одобрены и введены в эксплуатацию на всех французских бойнях, включенных в систему социального страхования.

• После таких бесед я сознавала свою бесполезность, ничтож­ ность, никчемность. Зачем мне нужна эта пресловутая мировая слава, если я не могу добиться обещания более легкой смерти для животных на бойнях?

Я же не просила луну с неба! Я вообще просила о том, о чем не должна была бы просить, потому что это следовало сделать без моего вмешательства!

Много позже я познакомилась с Маргерит Юрсенар, первой женщиной — членом Академии. Она призналась мне, что стала вегетарианкой, потому что «не хочет переваривать агонию» — это ее слова.

Очень трудно, почти невозможно, зная, что творится на бой­ нях, продолжать есть мясо. Вот и я прекратила — а ведь я обожа­ ла вкус антрекота с провансальскими травками. Но всякий вкус отбивает омерзительная картина, которая встает перед моими гла­ зами, заслоняя тарелку. Я никого не уговариваю стать вегетариан­ цем, но, возможно, кто-нибудь задумается над этими строчками и хотя бы попытается есть меньше мяса, меньше плоти животных, пропитанной токсинами страдания и страха — может ли быть иначе после такой жуткой смерти?

Люди неправильно питаются.

Это может стать причиной серьезных заболеваний пищевари­ тельной системы. Мама, например, всегда была мясоедкой. Она умерла в 66 лет от рака кишечника, вызванного в немалой степе­ ни воспалением, которое возникает из-за постоянного перевари­ вания животной пищи. «Трупной пищи», как сказали бы мудре­ цы-индусы, которых никто в наше время не слушает.

Выполнив свою миссию, я готовилась уйти на три месяца в киномонашескую жизнь: мне предстояло сыграть с Робером Ос- сейном в «Отдыхе воина», ставил картину Вадим. Об этом знаме­ нитом романе Кристианы Рошфор много говорили: свобода языка и нравов шокировала тех, кому хотелось бы поступать так же, да только они не смели. Таких было много! Я знала: тот факт, что я сыграю Женевьеву Ле Тей, даст лишний повод вылить на меня ушаты грязи.

Чего только еще не наговорят обо мне?

Я по-настоящему устала от всего этого. Но я не могла не сняться в этом фильме: контракт был подписан почти два года назад. Два года — большой срок! То, чего хотелось тогда, может со временем стать невыносимым. Это был тот самый случай. Что делать, я очень хорошо относилась к Вадиму. Я не хотела ослож­ нять ему работу и жизнь, но душа у меня к этому фильму уже не лежала.

Больше подписанных контрактов, слава Богу, не было, и я решила, что это будет моя последняя картина. «Отдых Брижит» был самым дорогим моему сердцу замыслом на долгие годы вперед. Решение казалось мне окончательным и бесповоротным, и я объявляла его всем и каждому. Под впечатлением ада ско­ тобоен я была подавлена, и вообще человечество мне опротиве­ ло.

Мне было жизненно необходимо разобраться в себе, побыть наедине с собой. Вся эта жизнь представлялась мне такой пустой, такой поверхностной, такой никчемной. Только вчера я столкну­ лась с беспощадной истиной — а сегодня мне платят за то, чтобы я играла комедию, казавшуюся мне гротескной. Слишком велик был контраст.

Всякий раз, когда в столовой на студии кто-нибудь при мне заказывал бифштекс с жареной картошкой, я теряла самооблада­ ние. В каждой тарелке мне виделось животное, и это напрочь от­ бивало аппетит. Я возвращалась вечером домой расстроенная, усталая, хмурая, не хотела ни с кем разговаривать. Сэми я видела недолго: он уходил в свой театр, как раз когда я приезжала со студии.

Так какой же смысл в этой жизни?

Никакого! Я жила только в ролях, которые играла... в имени, которое воплощала.

А без всего этого — что я? Порой я завидовала моим близким.

Дедетта, моя гримерша, тогда еще составляла образцовую чету с Пьером, своим мужем. Она была счастлива, улыбалась, затевала званые ужины у себя или у друзей.

Дани, моя дублерша, была замужем за Марком. К ней посто­ янно заходили друзья, она бывала на людях, бегала по магазинам, ходила в рестораны, в кино.

Мала, моя секретарша, жена отставного морского офицера, устраивала у себя партии в бридж и коктейли, одевалась у моде­ льеров средней руки, жила на жалованье, но у нее было время, вкус и желание делать это!

Ольга, состоявшая в моих импресарио, жила на широкую ногу, принимала у себя популярных актеров и режиссеров.

Жики, мой друг-приятель, художник-фотограф, и Анна со­ ставляли крепкую чету, просто идеальное семейство, богемное и счастливое. Каждый вечер принимали друзей «как Бог на душу положит» — поиграть в карты или в «посланников», или просто поболтать обо всем и ни о чем.

Все эти люди, мои близкие, которые благополучно жили в большой мере благодаря мне, моей работе, тому, что я вносила в контракт условие об их участии в том или ином фильме, были счастливы или, по крайней мере, были вдвоем вечерами у себя дома, могли вместе подумать, поговорить, повеселиться или даже поссориться. А я, основа всего этого сооружения, сидела дома одна со своим страхом перед ОАС, и единственной моей компа­ нией были двое вооруженных стражей, охранявшие с двух сторон двери на авеню Поль-Думер.

Поскольку мне всегда в этой жизни приходилось сражаться в одиночку, я решила преподнести себе роскошный подарок к Но­ вому году. Если сама себя не порадуешь, то кто тебя порадует?

Я влюбилась в фильм Алена Рене «В прошлом году в Мариенба- де», где Дельфина Сейриг играла сногсшибательную роль в платье от «Шанель», которое запало мне в душу в десять раз глубже, чем «Номер 5»! Я решила, что должна носить точно такое же платье, и отправилась к «Шанель», где меня приняла Мадемуазель Коко собственной персоной!

Робко ступив в эту святая святых, на заповедную территорию на последнем этаже, куда не имел доступа никто, кроме прослав­ ленной законодательницы мод, я увидела перед собой Коко — вполне доступную, земную, очаровательную и, разумеется, эле­ гантную! Она говорила мне о том, как ей ненавистна расхлябан­ ность, как она борется за то, чтобы женщины всю свою жизнь оставались ухоженными и были как можно привлекательнее. Она терпеть не могла домашних тапочек, пеньюаров, халатов, если только они не были роскошными и элегантными. Она сказала, что женщина должна выглядеть безупречно и быть красивой в любое время дня и ночи!

Мне стало немного стыдно.

А ведь я специально для нее навела красоту! Я объяснила ей, что хочу точно такое же платье, как у Дельфины Сейриг! Она приказала снять с меня мерки. И подарила мне платье!

Спасибо, Мадемуазель Шанель, за этот незабываемый подарок.

XVIII В феврале я встретилась на студии в Бианкуре с Вадимом и с во­ ином, чьим отдыхом мне предстояло стать — Робером Оссейном.

Я не очень довольна этим фильмом.

Мне не удалась роль мещаночки, которая превращается в вульгарную девку ради прекрасных глаз Рено. А в Робере Оссейне было так мало от воина, что всякий поединок — будь то кулач­ ный, словесный или любовный — приводил его в панику. Плохо 10— 3341 подобранный дуэт, тусклая экранизация — всему этому не хвата­ ло живого дыхания, размаха, безумия. Высушенный фильм.

Зато я сохранила чудесные воспоминания о Флоренции вес­ ной. Из отеля «Фьезоле», бывшего аббатства, открывался незабы­ ваемый вид на Понте Веккио, комнаты были восхитительные, и в каждой возвышалась кровать с балдахином. Я грезила, слушая свист тысяч стрижей, которые вечерами, перед сном, заполоняли чистейшее небо над Тосканой, полной жасмина, фонтанов, кипа­ рисов.

Я исходила Флоренцию вдоль, поперек и по диагонали.

Я видела местных проституток, очень, надо заметить, хоро­ шеньких, которые увлекали работников съемочной группы в ла­ биринты гостиничных коридоров, и те выходили на рассвете вы­ жатые, как белье из стиральной машины. Я видела золотых дел мастеров на Понте Веккио, точно таких же, как в средние века — это моя любимая эпоха. Я увидела «Давида» Микеланджело и по­ няла, почему существует гомосексуализм! Видела я и пейзажи ху­ дожников Возрождения: кипарисы, горизонты, светлую или на­ сыщенную зелень — живопись, которую возродили примитивис­ ты и осмеяли современники. Я видела водопады цветов и потоки воды, струящиеся с холмов. Видела спагетти всех цветов и к ним — вина всех цветов. Видела «папарацци», и они видели меня, насмотрелись вдоволь, пока мы друг другу не осточертели.

Одного я не видела — счастья!

Говорят, его носят в себе. В таком случае, я была пуста!

Потом — снова Париж, Булонская студия, декорации, фальшь, «трехсторонний» мир — четвертая сторона занята каме­ рой и съемочной группой. Подобие любви, подобие жизни, подо­ бие всего.

И у меня было то же самое!

Я вновь вернулась к Сэми. У него были свои приключения на театральном и кинематографическом поприще. Пропасть между нами ширилась, вопреки нашей воле, вопреки подлинности и силе страсти, которая связывала нас. Ужасно — быть так далеко друг от друга из-за работы, а потом с таким трудом возвращаться в прежнюю колею.

Вилла «Мадраг» протянула нам руки.

В Сен-Тропезе летом еще можно было жить, и это стало спа­ сением для уставшей четы. Взяв с собой Гуапу, мы отправились на машине по автостраде № 7! По мере того как убегала из-под колес дорога, менялось все вокруг, и это было прекрасно. На смену каштанам пришли платаны, потом приморские сосны.

А запахи, главное — запахи! «Мадраг» — это было чудо, пусть даже сторожа — сущие олухи, пусть в доме могло быть больше порядка, но море плескалось о фундамент дома, но йод, водорос­ ли, и полная луна, и солнце, и жара, и катер, который я назвала «Сэбри», соединив наши имена, тихонько покачивался на волнах у причала.

Эта сказка могла бы примирить и самых далеких друг от друга людей, но как же дорого она обходится той, кто несет за нее от­ ветственность. Речь не только о деньгах — я говорю это в пере­ носном смысле. Дом — это символ, это как дитя, это сокровище вашего сердца, вашей памяти, и если его не поддерживать в по­ рядке, все придет в запустение. Но только я одна замечала, что труба в котельной протекает или сломался холодильник. Я была, есть и буду «матерью-одиночкой» моих домов, единственной, кто отвечает за их жизнь. Все, увы, приходили и уходили, а я остава­ лась.

Я все-таки любила Сэми наперекор всему, и он меня тоже. Он навсегда останется для меня символом любви — любви глубокой и разрушительной, как все слишком абсолютное. Мы родились под одним знаком — Весов, и наша неуравновешенность увлека­ ла нас в бездну всеотрицания, где мы терялись, отчаянно цепля­ ясь друг за друга. Мы оба слишком остро чувствовали, слишком ясно видели и поэтому жили как будто с содранной кожей. Мы почти нигде не бывали, жили затворниками, нам хотелось как можно дольше побыть вместе, запастись друг другом впрок, чтобы легче было смириться с мыслью, что очередные съемки, га­ строли, моя и его работа снова разлучат нас.

Дом был наполнен дивной классической музыкой — Бах, Мо­ царт, Вивальди, Гайдн. Я разучила с Сэми адажио из концерта для кларнета Моцарта. Только Жики и Анна, жившие на вилле «Малый Мадраг», допускались в наше уединение.

5 августа — я тогда пыталась позагорать, укрывшись от не­ скромных взглядов любопытствующей публики, которая заполо­ нила причал и осаждала нас, — я узнала новость, всколыхнувшую весь мир: Мерилин Монро покончила с собой!

Я была потрясена.

Как эта женщина могла дойти до столь глубокого отчаяния?

На меня нахлынули мучительные, такие еще свежие воспоми­ нания.

Значит, и она тоже! Но почему?

Ей удалось умереть. Мне — нет.

Что за странная сила толкала нас к самоубийству — ведь в глазах всех мы были существами исключительными и имели все, что нужно для счастья. Наверное, это не так, потому что, как ни прискорбно, еще немало женщин-знаменитостей наложили на ю * себя руки: Роми Шнайдер, Эстелла Блен, Мари-Элен Арно, Джин Себерг, Жаклин Юэ и, увы, многие другие.

Бедная малышка Мерилин с глазами потерянного ребенка, такая хрупкая и чистая. Она останется единственной и неповто­ римой, сколько бы ни делалось позорно грубых попыток подра­ жать ей.

Осенью этого года Эдит Пиаф через Кристину Гуз-Реналь изъ­ явила желание познакомиться со мной. Эта женщина, которой я так восхищалась, женщина, которая стала символом французско­ го народа, его глашатаем, его рупором, оттеняя цвета нации своим неизменным черным платьем и своим огромным талан­ том, — эта женщина хотела меня видеть! Не может быть!

Почему именно меня?

Я была приглашена на обед в ее квартиру на бульваре Ланн, где она жила со своим мужем Тео Сарапо. И я приехала! Не знаю точно почему, но только не из любопытства и не из жалости.

И что же я увидела — лишь тень ее тени, как выразился бы Жак Брель! Уже тяжело больная, худая до жути, наполовину лысая, в шерстяном халате, она казалась отсутствующей, но присутствие духа сохраняла. А он, человек, о котором говорили столько гадос­ тей, как будто и вправду любил ее! Тео Сарапо, ставший «Тора Сапо»!!!

Обед стал сущей пыткой.

Дворецкий был вышколен, блюда выглядели заманчиво, но вид мумифицированного кумира напрочь отбил у меня аппетит!

Не чувствовалось тепла, не чувствовалось дома, из всей безликой обстановки в глаза бросалось только огромное черное пианино в гостиной. Кресла в стиле не то Людовика XV, не то Людови­ ка XIV были завершающим банальным штрихом в этой холодной квартире, леденящий дух которой я ощущала кожей. Десять лет спустя случилось так, что я поселилась на бульваре Ланн, рядом с домом Эдит! Все семь лет, что я там провела, я каждый день могла видеть мемориальную доску, напоминавшую прохожим, что здесь жила и скончалась Эдит Пиаф.

У меня осталось о ней тягостное воспоминание: я помню из­ можденную женщину, усталую, опустошенную, наверное, непо­ нятую и наверняка невыносимую! Слава порой дает тем, кого она осеняет, способность сочетать в себе лучшее и худшее.

Я часто вспоминаю слова песни, которую напевали в дни моей юности — они так ей подходят: «Где все мои любимые, все те, что так меня любили?!» Ее, столь щедро одаренную женщину, оставили наедине с собой, с болезнью, с горем, с одиночеством души, и только один мужчина был с нею и помогал ей умереть.

Этот мужчина, Тео Сарапо, через некоторое время тоже умер, и сколько же ядовитых насмешек было отпущено в его адрес!

Сколько мерзости в душе человеческой!

Я решила больше не сниматься долго-долго... отдохнуть «на седьмой год», но оказалось, что я уже как бы запрограммирована.

Жизнь, не подчиненная строгим графикам и работе, забавляла меня только первое время.

Потом я заскучала.

Николя и Муся вернулись наконец на Поль-Думере, но тот факт, что трехлетний малыш долго жил вдали от своего дома, на­ шему сближению не способствовал. Я не отличаюсь терпением, и чем больше он орал, тем сильнее я раздражалась. Я уже не реша­ лась зайти поцеловать его, удивляясь: казалось бы, он должен быть мне необходим. Тогда я не знала, что это я ему необходима, а не наоборот.

Сэми был по-прежнему поглощен Брехтом, «Городскими джунглями», у него было свое окружение, в которое я не входила:

я-то ведь звезда! Жан-Макс Ривьер и Клод Боллен соблазняли меня новыми песнями. Еще я познакомилась с композитором, написавшим для меня «Игральный автомат». Звали его Серж Гейнзбур...

Мне запомнился Оливье Деспа — он походил на Делона, но был куда симпатичнее и хотел спеть со мной воркующим дуэтом свое сочинение. Я не устояла перед красотой и обаянием Оливье и решила записать еще одну телепередачу, поздравить зрителей с Новым годом.

Как хорошо было петь, танцевать, целовать всех подряд.

Я пела песни Гейнзбура, Жан-Макса Ривьера, отплясывала лати­ ноамериканские народные танцы. Я поцеловалась с Оливье Деспа и так проводила 1962-й и встретила 1963 год.

Безделье начинало тяготить меня, хотя я чудесно провела время в Мерибеле — в этом заповедном местечке снег еще был чистый, никаких туристов, дивные маленькие шале и пустые лыжные трассы. Слава Богу! Потому что я, пробуя съехать на гор­ ных лыжах, представляла собой опасность для окружающих. Я не умела тормозить и летела, сшибая все на своем пути.

24 февраля Мижану и Патрик Бошо, этакий неотразимый Гре­ гори Пек, наполовину швейцарец, наполовину бельгиец, теле­ граммой сообщили мне о рождении дочери Камиллы. Я обрадо­ валась и встревожилась. Мижану была дикаркой, жила богемной жизнью, ее муж пробовал себя в кино модного интеллектуального направления. Достанет ли у них средств, чтобы вырастить эту де­ вочку? По собственному опыту я знала, что воспитание ребенка предполагает определенные обязанности, порой обременитель­ ные, с которыми я, например, справлялась плохо. И все же тот день в шале в Мерибеле стал праздником: родилась маленькая Камилла.

Благодаря Патрику Бошо в начале этого года я имела честь встретиться с Жан-Люком Годаром и его шляпой. Он являл собой полную противоположность моему миру, моим взглядам.

Когда я принимала его у себя на Поль-Думере, мы не обменялись и тремя словами. В его присутствии я цепенела. А он, должно быть, был от меня в ужасе. Однако он не отказался от своего на­ мерения и непременно хотел снять меня в «Презрении».

Я долго колебалась. Подобный тип немытого интеллектуала- левака всегда раздражал меня донельзя! Он был ключевой фигу­ рой «новой волны», я — звездой классического образца.

Какая гремучая смесь!

* * * Я обожала книгу Моравиа и знала, что она будет безнадежно испорчена режиссурой и диалогами, идущими вразрез с оригина­ лом. И все-таки я согласилась. Я как будто заключила пари с самой собой, зная, что могу много проиграть, но выиграть — еще больше. И я пустилась в одну из самых немыслимых авантюр в своей жизни. В первых числах апреля я, оставив Гуапу и Николя на попечении Муси, выехала с Дедеттой, Дани, Жики и Анной в Сперлонгу, деревушку на юге Италии, где должны были начаться съемки. Моими партнерами в этой игре были Мишель Пикколи и Джек Палане, американский актер, похожий на мартышку, кото­ рый ни слова не знал по-французски.

Я всегда ненавидела уезжать, ненавидела новые места, гости­ ницы. Стоит мне покинуть свой дом, как я чувствую себя не в своей тарелке. Все незнакомое действует мне на нервы. Присутст­ вие моей постоянной команды, близких мне людей немного ус­ покаивало меня, но разлуку с Сэми я переносила плохо. Я пред­ ставить себе не могла, как буду спать одна.

Отель был из самых простых, безликий, как все на свете отели, с комнатами, одинаковыми, как близнецы. Годар, в своей неизменной шляпе и темных очках, вяло пожал мне руку и про­ бормотал какие-то приветственные слова. Я была не в духе, мне было страшно, я трусила перед первой съемкой и хотела домой.

Когда в моем номере зазвонил телефон, я так и подскочила.

Это оказался Раф Валлоне! Он был в Сперлонге и пригласил меня поужинать с ним. О да, конечно, как я рада! Я быстренько навела красоту и вышла, крадучись, чтобы ни перед кем не при­ шлось отчитываться. Но мне не повезло: в холле я наткнулась на Жики, Анну, Дедетту и Дани.

— Куда это ты собралась?

— Что за секреты от нас?

— Ты, чтобы поужинать с нами, так нарядилась?

— Ты уходишь? Одна? С кем?

Попав под перекрестный огонь вопросов, я ничего не стала отвечать и выбежала на улицу, где Раф ждал меня в машине по­ одаль. Я чудесно провела с ним вечер и вернулась рано: съемка была назначена на 7 часов утра. Войдя в свой номер, я решила, что ошиблась дверью.

Пусто! Моя комната была пуста!

Ни кровати, ни чемоданов, ни мебели, ни лампы — ничего.

Что за шутки? Было около полуночи, в отеле царила мертвая ти­ шина, за стойкой портье — никого. Единственное, что я обнару­ жила в своем номере — приколотую к стене фотографию мар­ тышки с нежным признанием за подписью Джека Паланса.

Я рвала и метала: где я буду спать?

Какая скотина ухитрилась вынести всю мебель, все веши, вплоть до туалетных принадлежностей? Я улеглась в ванне, а под голову вместо подушки подложила свои свернутые брюки. Всю ночь я не сомкнула глаз, проклиная съемки, натуру, путешествия, все на свете съемочные группы и недоумков, способных на такие идиотские розыгрыши.

К утру я просто кипела от злости.

Одетта, придя меня гримировать, вскрикнула от изумления при виде пустыни Гоби, в которую превратился мой номер! На съемку я шла как на бойню. Никто, разумеется, ничего не знал, но Жики хитро косил глазом. Не кто иной, как он, с помощью Пикколи, сыграл со мной эту шутку. Что же до Джека Паланса, он смотрел на меня умильным взглядом. Если не считать фото­ графии мартышки с его объяснением в любви, я его никогда в жизни не видела. Но я все поняла, когда он достал из кармана мою фотокарточку с нарисованным на ней сердечком и моей подписью, искусно подделанной Жики.

С этого дня съемки превратились в нескончаемую череду шуток и розыгрышей. Чего только мы ни вытворяли на Капри, в великолепном отеле, где нас поселили: были и ведра с водой над дверью, и натянутые перед входом в номер веревки, и всевозмож­ ные предметы в постели, и многое другое.

В Риме я сняла «Палаццо Веккиарелли» — роскошный особ­ няк, расположенный в двух шагах от замка Сант-Анджело и прямо напротив монастыря. В нашем распоряжении был целый штат прислуги во главе с отменно вышколенным дворецким по имени Бруно, который на работе не снимал белых перчаток.

Все они лебезили передо мной, сообщая, что «синьора контес са» (владелица дома) имела обыкновение завтракать в этой ком­ нате... пить кофе там... а аперитив здесь... Жить в анфиладе мрач­ ных раззолоченных комнат было невозможно: я бы шевельнуться не смогла в этих роскошных и неподъемных кандалах в стиле ро­ коко. Я решила расположиться в спальне и смежной с ней ком­ нате — это было что-то вроде прихожей «синьоры контессы», и, по счастью, там имелся подъемник для подачи блюд прямо из кухни.

Дедетта, Дани, Кристина в качестве пресс-атташе, Жики и Анна поделили остальную территорию — комнаты в этом дворце, с кариатидами, лепными завитушками и тяжелыми портьерами, украшенными золотым шитьем, напоминали дорогие бордели на­ чала века. Я получила бунт в миниатюре, когда стала объяснять, что есть мы будем за двумя-тремя столиками для бриджа в «при­ хожей».

Презрение — именно тогда я ощутила его на себе в полной мере.

Моя комната выходила, как почти во всех домах старого горо­ да, на очень красивую террасу. Там стояли вазоны с цветами, а как раз напротив находилась такая же терраса, принадлежавшая священникам, которая сразу же стала смотровой площадкой для всех римских газетчиков. Большущие, как базуки, телеобъективы были постоянно нацелены на нас, поэтому мы очень скоро при­ учились передвигаться на четвереньках. Это стало условным реф­ лексом. Каждый, кто входил ко мне, опускался на четыре конеч­ ности, чтобы не стать мишенью фотографов.

Один только Бруно, дворецкий, стоически оставался на ногах, в белых перчатках и с изумленным лицом. Представляю, какое у него с тех пор сложилось мнение о мире кино.

Та же комедия повторялась и на террасе. Приходилось ползать и прятаться за вазонами с геранью.

Однажды мама приехала меня навестить.

Ее реакция была такой же, как у Бруно: она решила, что мы слегка повредились умом. Чтобы показать ей, как на нас охотят­ ся, я насадила один из моих париков на длинную палку и мед­ ленно приподняла ее: тотчас защелкали фотоаппараты, замерцали вспышки, противник открыл огонь из всех батарей. Это смешно, если рассказывать как анекдот. А на деле было далеко не так за­ бавно. И все же, несмотря на постоянную осаду, мы здорово ве­ селились в этом старом и мрачном римском дворце.

Как-то вечером нам особенно не терпелось избавиться от Бруно, который, со своей безупречной выучкой, убирал со стола часами. Мы быстренько составили на подъемник все вперемеш­ ку — венецианское стекло, расписной фарфор XVIII века, столо­ вое серебро с гербами, скатерть, салфетки — и вдруг услышали оглушительное: крак! Бум! Трах-тарарах! Подъемник не выдержал тяжести, и все рухнуло вниз, в кухню.

О ужас! Но как же мы хохотали!

Упал не только подъемник — мы тоже окончательно упали в глазах Бруно: с тех пор он больше не надевал для нас белых пер­ чаток, что для него, вероятно, было выражением глубочайшего презрения.

Мне непременно хотелось сводить папу и маму в изумитель­ ный ресторан «Остериа-дель-Орсо», но, выйди я из своей крепос­ ти, вспыхнула бы гражданская война в миниатюре: хлопки и щелчки батареи фотоаппаратов, давка и гвалт «папарацци» и зевак — короче, тошно было и думать о том, чтобы высунуть нос наружу. Выручила одна мамина подруга, фигурой немного похо­ дившая на меня. Она надела темные очки, мой парик, пальто, примелькавшееся на фотографиях, села в «мерседес-600», предо­ ставленный в мое распоряжение, и водитель вывел машину из ворот, увлекая за собой беснующуюся толпу идиотов, часами под­ жидавших меня. А мы взяли такси, прикинулись обыкновенными туристами и чудненько провели вечер.

Ах, да, в промежутках между взрывами веселья во дворце «си­ ньоры контессы» еще и съемки шли своим чередом. Это было да­ леко не так смешно! Годар в шляпе набекрень работал мозгами, или наоборот — Годар в шляпе работал мозгами набекрень. Кому как больше нравится.

Мы с Пикколи и Жики прекрасно спелись, разыгрывая всех, кого только можно, но Годар неизменно сохранял серьезный вид.

Он с ним вообще никогда не расставался, как и со шляпой. Ну а Джек Палане, наверно, до сих пор не может понять, какого черта его занесло в этот фильм.

Однажды Годар сказал, что меня будут снимать со спины: я должна идти прямо, удаляясь от камеры. Я репетировала, ему не нравилось. Я спросила, почему. Потому что, сказал он, моя по­ ходка не похожа на походку Анны Карины.

Ничего себе, отмочил!

Чтобы я подражала Анне Карине — этого только не хватало.

Сняли дублей двадцать, не меньше. В конце концов я заявила:

пусть приглашает Анну Карину, а меня оставит в покое.

В этом фильме мне не грозило влюбиться в партнера! Мишеля Пикколи я обожаю, но он — мужчина не моего типа, и к тому же на голове у него постоянно была нахлобучена шляпа, даже в ванне! Вот она — «новая волна». А о бедняге Палансе и говорить не хочется.

Когда я перечисляла бранные слова, прислонясь к косяку двери ванной комнаты, где Пикколи лежал в воде, я должна была прого­ варивать их, как заученную молитву, без выражения, без эмоций.

Может быть, именно так закатывала сцены Анна Карина!

Почем я знаю.

На Капри снимали в доме Малапарте* — это что-то вроде ры- жевато-красного бункера, прилепившегося к скале, сюрреалисти­ ческое и холодное орлиное гнездо, откуда нам открывался потря­ сающий вид на море. Яростные волны, пенясь, разбивались у наших ног. На этом фоне, величественном и безумном, Годар, с помощью Фрица Ланга, замыслил своеобразнейшую «Одиссею» на свой манер. Я всегда чувствовала себя несколько чуждой этому фильму. Я не вложила в него ничего из глубины своего «я». Все что я делала — исполняла указания Годара.

Жак Розье снимал «второй план» фильма: «папарацци», ита­ льянцев, которые зачастую бывали несносны, говорили мне га­ дости или делали непристойные жесты;

снимал тревоги Годара, его противоречия и сомнения. Вся эта мешанина имела огром­ ный успех — я так и не поняла, почему!

Когда за мной приехал Сэми, нам пришлось бежать с этого острова в шторм на суперсовременном катере продюсера Карло Понти. Больше я никогда там не бывала. Для меня с Капри было покончено. Въезд запрещен. Я увезла с собой воспоминание о недолгом времени, полном веселья, жизни, друзей — это был как будто конец каникул, вернувший мне желание жить, смеяться, вдыхать полной грудью живительный воздух моих двадцати вось­ ми лет.

Я видела сфинксов, извлеченных из глубоких пещер. Я видела все виды в лучшем виде, но не видела крестьян, которые когда-то помогали Акселю Мунту строить дворец тысячи и одной волны.

Им на смену пришли туристы. И вся красота, вся тайна, все ве­ личие этого творения вдруг улетучились. Я ненавижу туристов, разрушителей мечты, ненасытных каннибалов, жадных до изобра­ жений, вампиров души.

Когда мы ехали в Неаполь в роскошном «мерседесе-600», я пришла в восторг, увидев посреди пшеничного поля римский храм сказочной красоты. Все вышли из машины. Сэми любовался Италией, наконец-то спокойной: полчиша фоторепортеров боль­ ше не гнались за нами по пятам. Я и сама была счастлива хоть на время избавиться от пожизненной пытки фотографией.

Жики тоже сложил оружие.

* Итальянский писатель (1898—1957).

Водитель объяснил, что мы в Пестуме. Мне захотелось остано­ виться прямо здесь, возле этого овеянного легендами храма, ко­ торый как будто вырос из земли среди океана золотистых коло­ сьев. Деревня оказалась ужасной. Мы нашли какую-то грязную гостиницу и расположились в ней.

Стены и потолок нашей с Сэми комнаты были выкрашены ядовито-зеленой краской. Добавьте к этому белый неоновый свет — создавалось полное впечатление, что мы плаваем в аква­ риуме. Первым делом я попробовала сделать комнату хоть чуточ­ ку уютнее. Раз-два — передвинула отвратительную кровать с сет­ кой вправо, колченогий стол — влево, взобралась на стул и тщет­ но пыталась обмотать неоновую лампу своим шейным платком в розовых и красных цветах. Все было бесполезно. Слишком мало времени и средств, чтобы сделать что-то с таким безобразием.

Я заявила, что уезжаю. Я не могу и не желаю ночевать в аква­ риуме. Сэми пообещал, что неоновую лампу мы зажигать не будем.

Начались лихорадочные поиски свечи!

Но, кроме меня, по-итальянски никто не говорил. Жики, от­ чаянно жестикулируя, умолял хозяйку дать нам свечу — «bougie».

В ходе объяснений, молений и жестикуляций бедная, ничего не понимавшая женщина была смертельно оскорблена. «Dugie» по- итальянски означает «ложь»: она решила, что Жики назвал ее «лгуньей», и вконец расстроилась, пытаясь взять в толк, о какой такой лжи идет речь. В итоге все-таки отыскалась «candela», и я провела ночь, натянув на голову простыню, чтобы не видеть этой жуткой комнаты, в которую слетались мои кошмарные сны.

* * * Летом я познакомилась с Бобом Загури, другом Жики.

Вся полнота жизни, все веселье и беззаботность Бразилии пришли в «Мадраг». Боса-нова и гитара Жоржи Бена вытеснили с проигрывателя скрипки Вивальди. Боб танцевал как бог, у него были бархатные глаза, белые длинные зубы...

Слишком долго я жила, погрязнув в проблемах и сомнениях;

меня вдруг словно прорвало, и вся жизненная сила, дремавшая во мне, выплеснулась наружу. Дом наполнился друзьями, жизнь превратилась в нескончаемый праздник, я играла на гитаре с бра­ зильцами, танцевала в объятиях Боба. К чертям злые языки и до­ сужие сплетни! Я на все плевала и ничего не скрывала.

Моя новая идиллия заняла все первые полосы, скандальная хроника распространила ее с молниеносной быстротой.

Сэми был в Париже. Он узнал обо всем из газет.

Это была трагедия.

Я всегда хотела иметь все сразу;

и сливки снять, и денежки выручить. Боб мне очень нравился, с ним было легко и весело, наш роман не отличался глубиной, но в этом и была его пре­ лесть. С Бобом мне было спокойно. Но потерять Сэми я не хоте­ ла ни за что на свете.

Мне нужны были они оба.

Сколько раз эта неспособность сделать выбор губила меня.

Желая сохранить все, я все теряла. В отчаянии я замучила вопро­ сами Жики и Анну: что бы они сделали на моем месте? Как будто кто-то мог разрубить этот узел за меня. Стоило мне решить в пользу одного из двоих, как я начинала терзаться, вспоминая все достоинства другого и все, что нас связывало. Я идеализировала все, изводя себя.

Невозможный у меня был характер.

Я звонила Сэми, говорила, что люблю его, только его, я при­ еду завтра же, мы больше никогда не расстанемся, он — моя лю­ бовь, моя совесть, моя опора, моя последняя надежда, моя жизнь, моя смерть, время и бесконечность. Я плакала, проклиная себя за то, что изменила ему, я чувствовала себя грязной и мерзкой.

Я топтала ногами валявшиеся на полу пластинки с боса-новой и бежала к Жики и Анне. Они изумленно смотрели на меня, когда я вваливалась к ним вся в слезах, с дорожной сумкой в руке и за­ являла, что закрываю дом и первым же самолетом улетаю к Сэми. Им было не привыкать... Они пожимали плечами и ждали, пока я перебешусь, спокойно занимаясь своими делами.

Между тем появлялся Боб, веселый, обаятельный, влюблен­ ный, нежный, неотразимый. Он губами осушал мои слезы, на­ шептывал ласковые слова, утешал. Он говорил, что увезет меня в Бразилию, покажет мне ее красоты, чистые и дикие, похожие на меня, он никогда меня не покинет — даже если мне придется сниматься на Камчатке, он поедет со мной. Я его девочка, его маленькая, его единственная, он хочет, чтобы я была счастлива, мне не идет плакать, я такая красивая, когда улыбаюсь. Он согре­ вал мне сердце.

Я убирала дорожную сумку и наводила красоту для Боба.

Жики и Анна поджидали нас за стаканчиком вина на причале.

Мы шли ужинать, танцевать, веселиться до поздней ночи. И я за­ бывала о Сэми. Мне было так хорошо с Бобом: он все решал за меня, мне оставалось только покоряться, с ним я отдыхала.

И потом, в нем было столько обаяния, он умел делать столько всяких вещей, которые я любила, он кружил мне голову, с ним не было проблем.

Это лавирование продолжалось недолго.

В один прекрасный день Сэми не подошел к телефону. Он по­ кинул квартиру на авеню Поль-Думер. Вот тогда-то я по-настоя­ щему осознала, что разрыв неизбежен.

Мне было очень больно: ведь я так любила его.

Я вдруг разозлилась на Боба: это он был виноват в том, что я причинила боль Сэми. Моя совесть была нечиста. Я пыталась найти в Бобе все то, что любила в Сэми.

Разумеется, не нашла! И он стал меня раздражать.

Он неспособен на глубокие чувства, он просто жиголо, танцор из кабака, картежник-профессионал, проходимец! Физиономия для рекламы зубной пасты! Но как послать его к чертям, я ведь останусь совсем одна? Этого я не могла даже вообразить. Боб принес в дом свою бритву и туалетную воду. Потом кое-какую одежду на смену. Потом дорожную сумку. Потом огромный чемо­ дан. В платяной шкаф, где еще сохранился запах Сэми, вскоре водворилась одежда Боба. Пепельницы наполнились сигарами Боба. Дом — друзьями Боба. Я деланно смеялась. Все эти люди, которых я поначалу находила очаровательными, оказались за­ урядными и бесцеремонными.

Как же меня угораздило так запутаться из-за Боба, которого я, в сущности, совсем не знала?.. Да и он не знал меня, понятия не имел о моей жизни, кроме каникул, которые мы провели вмес­ те, — но остальное, все остальное! Моя работа, обязательства, Базош...

А горничная, что скажет горничная? Найти прислугу — про­ блема, а уж если надо менять ее всякий раз, когда меняешь лю­ бовника, — с ума сойти!

Сколько бы я ни говорила, что хочу «продать «Мадраг» и по­ кончить с кино — эти желания посещали меня регулярно, — моя жизнь шла по колее, из которой так просто не выбраться.

Итак, несколько месяцев я проводила в Сен-Тропезе «заслу­ женные каникулы», а потом снова оказалась в Париже и Базоше, с Бобом, более или менее счастливая и на год старше.

* * * «Очаровательную идиотку» я прочла еще зимой, в Мерибеле.

Книга показалась мне очень смешной.

По правде говоря, история-то глуповатая, но мне в то время немного было надо, чтобы влюбиться во что угодно и в кого угодно. Ничего не поделаешь: я сказала однажды, просто так, в пространство (теперь я боюсь этого, как чумы!), что книга пре­ лестна — и все продюсеры, у которых я снималась, передрались за право экранизации. Победу одержал «Бель-Рив». В партнеры мне достался Энтони Перкинс, для того времени — то же, что Рок Войзин сегодня, «недостижимый идеал» каждой женщины.

И вот я пустилась в очередную киноавантюру — отнюдь не блистательную. Хотя Эдуар Молинаро, модный тогда режиссер, проявил все свои таланты, Энтони Перкинс пустил в ход все свое обаяние, а я выглядела как нельзя более идиоткой и, по чистой случайности, очаровательной, этот фильм остался для меня ошибкой юности, из разряда «лучше б я сломала ногу».

В Лондоне 250 журналистов и фоторепортеров оказали мне такой прием, что я начала сожалеть о Капри, о «папарацци» и об итальянцах, хотя, видит Бог, те были невыносимы! Никогда бы не подумала, что самоконтроль может так быстро превратиться в коллективную истерию. Господа англичане, ваше хладнокровие — вымирающая добродетель! Ревущая толпа толкала меня, хватала за руки, топтала, сбивала с ног. Я думала, что живой не выберусь.

Боб, не имевший опыта в таких переделках, кажется, призадумал­ ся. Он ведь любил тишину, покой, «инкогнито»!

Как трудно быть спутником, мужем или любовником звезды.

Оглядываясь назад, я жалею мужчин, которые любили меня и на­ терпелись от выматывающего, разрушительного натиска, так не­ похожего на то, к чему они привыкли в жизни. Нужна была ог­ ромная любовь и безграничное терпение, чтобы выдержать по­ добное испытание.

Между прочим, именно эта двойственность моего существова­ ния была источником всех моих метаний, всех разрывов, всех драм и измен, которыми отмечен мой жизненный путь. По нату­ ре я — дикарка, очень ранимая, робкая, восприимчивая до край­ ности. Я всегда была — или хотела быть — верной, но при этом чересчур уязвимой. Моя личная жизнь — в той мере, в какой она вообще могла существовать, — была очень простой: мне никто не был нужен, кроме мужчины, которого я любила. Мне постоянно хотелось, чтобы меня оберегали, успокаивали, утешали, нежили, хотелось жить с любимым в замкнутом мирке, только вдвоем, вдали от людей, которых я так боялась и которые причинили мне столько зла.

Но в любой момент съемки фильма, путешествие, посещение кино или театра, просто ужин в ресторане или прогулка в Булон­ ском лесу — все, что для других составляет повседневную жизнь, — могли обернуться для меня нестерпимой агрессией, травлей, вынести которую свыше сил человеческих, насилием.

Я была вынуждена терпеть все это с максимальным достоин­ ством, но во мне было сломлено чувство свободы, необходимое всякому нормальному человеку для душевного равновесия.

Этот парадокс, высветивший одну грань моей жизни и зате­ нивший другую, создал обо мне расхожее представление: секс- символ, женщина-вамп, хищница, развратница, жупел всех за­ мужних женщин. Мне бы посмеяться над этим образом, но я плакала: уж слишком он был далек от меня настоящей.

* * * Итак, в начале октября 1963 года секс-символ производил опус­ тошения в Лондоне. Отель, где должна была состояться пресс-кон- ференция, брали штурмом, толпа ревела, сметая все, веяло пани­ кой, как если бы на Англию обрушилось стихийное бедствие.

Стихийным бедствием была я!

Это нелегко — стоически терпеть перекрестный огонь фото­ вспышек, перекрестный огонь вопросов, оказавшись без всякой подготовки среди сотен человек, которые берут тебя на прицел, буравят, припирают к стене, да еще все это по-английски.

Надо знать назубок правила, по которым они играют, уметь продемонстрировать свою фигуру, смотреть на них чуточку свы­ сока, но не слишком, быть очаровательной, капризно надувать губки, избегать прямых вопросов, отвечать уклончиво и не при­ нимать себя всерьез. Что-что, а это я умела. Это была игра. Они получали свои деньги, а я — хоть небольшую передышку.

Как ни старались продюсеры, снимать на улицах Лондона было невозможно, и они решили воссоздать столицу Англии в Булонской студии — там будет спокойнее.

Мы с Бобом вышли через кухню отеля, замаскировавшись под старичка и старушку. Я смогла час походить по магазинам, ку­ пить себе непромокаемый плащ, волынку и «морган», машину моей мечты, современную копию «бугатти», ручной сборки — роскошную игрушку, какой во Франции не найти. С доставкой через год... и то только потому, что это я!

Мама Ольга была с нами в Англии, на съемках, в магазинах и на званых вечерах. Она опекала меня, как родную дочь, но не всег­ да одобряла мой выбор любовников, причесок и ресторанов. Она была импресарио весьма «благопристойных» знаменитых актрис, таких, как Эдвиж Фейер и Мишель Морган, и со мной ей прихо­ дилось лихо. Правда, она всегда принимала меня такой, какая я есть, хотя порой от моих выходок у нее волосы вставали дыбом.

Возвращение в Париж было нерадостным.

Как я и предвидела, горничная заявила, что уходит.

Оставалась, правда, секретарша, которая заменила мою забо­ левшую Мала, но эта женщина «из общества» только вскрывала мою почту, чтобы не затягивать пояс к концу месяца. Она не ос­ меливалась вторгаться в мою личную жизнь, не знала, куда обра­ титься, вообще, знала разве только, как меня зовут, — и все!

Я никогда не умела обращаться с прислугой, даже в те време­ на, когда обслуживание еще что-то значило. Я не смела командо­ вать, каждую свою просьбу заворачивала в шелковую бумажку.

Я целовала их, поверяла им мои горести и радости, даже если была с ними знакома каких-нибудь полчаса. А потом, не будучи по натуре ни терпеливой, ни снисходительной, ни великодушной, могла вдруг закатить ужасающую сцену из-за пустяка! И тогда мне швыряли передник в лицо, и я сразу же сожалела о своей вспыльчивости, сознавая свое зависимое положение. Люди, кото­ рым я платила за то, чтобы они меня обслуживали, всегда судили меня без снисхождения: они меня не уважали и не стеснялись го­ ворить в глаза все, что обо мне думают.

Мои горничные держали меня в страхе.

На сей раз предлог был следующий: она всегда работала в по­ рядочных домах, где был один «месье» на протяжении всей ее службы. Она не потерпит, чтобы ею командовал новый «месье».

Я расплакалась. Эта женщина была права, я не должна была бросать Сэми, но я не могла позвать его обратно — слишком поздно. У Сэми тоже появилась новая подруга, я прочла об этом в газетах и чуть с ума не сошла от ревности. Но что за бред: воз­ вращаться к любовнику, с которым порвала несколько месяцев назад, ради того, чтобы удержать горничную.

Я призвала на помощь маму, Бабулю, мою Дада и всех святых.

Тогда и вошла в мою жизнь мадам Рене, вошла и осталась на пятнадцать лет. Рене Мари была незаметной и незаменимой сви­ детельницей многих событий в моей биографии. Она больше по­ ходила на служанку кюре, чем на домоправительницу кинозвезды.

На нее я смогла наконец всецело положиться и доверить ей руль моего домашнего корабля. Даже когда менялся капитан (а за пят­ надцать лет это случалось не единожды...), она не покидала свое­ го поста.

Боб, со своей стороны, навел порядок в моих делах и поды­ скал мне секретаршу, достойную так называться, — она тоже ос­ тавалась со мной больше пятнадцати лет. У Боба не было опреде­ ленной профессии, он занимался тем, что ему нравилось, то в Бразилии, то за ее пределами, играл в покер, курил огромные си­ гары «Давидофф», однако все его уважали. В нем чувствовалась какая-то основательность, наверно, она-то меня и покорила: мне было с ним надежно.

Но мои родители восприняли его совсем иначе...

Кто он такой, этот проходимец? Жиголо, заокеанский авантю­ рист, да еще и картежник-профессионал к тому же! Стыд и срам!

Счастье еще, что Мижану вышла за юношу из очень хорошей семьи, красивого, образованного, прекрасно воспитанного — это немного подняло престиж семьи Бардо.

На мои подвиги как на кинематографическом, так и на лю­ бовном поприще смотрели очень косо, и мне нечем было гор­ диться перед папой и мамой.

* * * Как бы то ни было, я проводила время с Бобом и моими по­ дружками Пиколеттой и Линой Брассер в их опустевшем рестора­ не в тот день, 11 октября 1963-го, когда по телевидению сообщи­ ли сразу о двух смертях — Эдит Пиаф и Кокто.

Эта новость сразила нас наповал. Мы остолбенели, не веря своим ушам.

Как могло случиться, что в один и тот же день два великих че­ ловека встретились, чтобы вместе пойти по пути, ведущему в бес­ смертие? Тогда я еще не знала, что они останутся единственными и никто никогда их не заменит, сколько бы ни старались все те, кто тщетно пытался занять их место!

Мне посчастливилось знать их лично, и я думала о них, поне­ воле сознавая, что теперь, после их кончины, стану звеном в цепи и, чтобы эта цепь не порвалась, должна буду говорить о них, помнить их, пытаться донести их живые голоса до тех, кто придет после меня. Увы, мой голос потонул во множестве глупос­ тей, в шуме, от которого нет ничего хорошего и в котором не слышно того, кто хочет сказать что-то хорошее, не поднимая шума. Но я ношу их в себе, и, пока я жива, как ни краток мой срок на этой земле, будут жить и они.

В том же октябре в мэрии Нейи под наши умиленные взгляды Анна де Миолли стала мадам Гислен, Гектор, Нестор, Жан-Ба- тист, Огюст Дюсар — церемония сопровождалась дружным хохо­ том;

даже в глазах мэра, Ашила Перетти, плясали искорки весе­ лья. Что поделаешь, имена своих предков не выбирают.

Я всегда обожала свадьбы. И чужие, и свои. Самыми прекрас­ ными днями в моей жизни были дни моих свадеб, даже если потом все шло хуже некуда. Я бы с удовольствием выходила замуж всякий раз, когда влюблялась, потому что выйти замуж — значит по-настоящему подарить себя, пусть даже ненадолго.

Уж лучше дарить себя на время, чем одалживать навсегда.

Боб сразу вписался в мою жизнь.

В субботу вечером, после съемок, он заезжал за мной на сту­ дию, и мы отправлялись в Базош с Жики, Анной и компанией друзей.

В доме кое-что переделали. Я устроила себе спальню на черда­ ке, где раньше хранились яблоки. Труднее всего было найти вин­ товую лесенку, чтобы подниматься туда, не карабкаясь по стре­ мянке в чердачное окошко, куда убирали сено. Художник фильма «Воскресенья в Виль-д’Авре» преподнес мне в подарок чудесную лесенку с резными ступеньками. А главное — провели централь­ ное отопление!

Но вообще-то дом был еще обустроен с бору по сосенке.

Это не мешало нам здорово веселиться: все столы в доме были реквизированы для покера. Зеленое сукно и фишки убирали только на время еды, которая тоже была сущим удовольствием:

каждый готовил свое фирменное блюдо. Гараж переоборудовали в сторожку, и жена сторожа Сюзанна взяла на себя уборку, мытье посуды и покупки. Ее муж пытался хоть немного привести в по­ рядок запущенный сад, но я-то люблю, чтобы все росло впере­ мешку, как Бог на душу положит.

Анна, которая ждала ребенка и была уже на солидном сроке, радовалась, что больше не приходится жить в гостиной. Моя быв­ шая спальня на первом этаже, обтянутая розовой набивной тка­ нью, превратилась в комнату для гостей. Мы с Бобом уже поду­ мывали о том, чтобы снести перегородку между столовой и кух­ ней: получится просторная гостиная. Тогда в нынешней гостиной придется оборудовать кухню. В общем, мы строили далеко иду­ щие планы, но какой же бордель нас ожидал!

Я всегда испытывала неописуемый ужас перед работами, пре­ вращающими дом — жилой, теплый, полный милых сердцу мело­ чей — в грязную строительную площадку, где растения вянут, за­ брызганные известкой, рушатся стены, а безобразные блоки гро­ моздятся, как для сооружения противоатомного бомбоубежища.

В тот уик-энд, 22 ноября, когда мы строили очередные воз­ душные замки и смотрели телевизор, сообщили о гибели Джона Кеннеди. Трудно было поверить, это не укладывалось в голове.

Будто кошмарный сон. Смерть «напрямую», заснятая десятками кинокамер, запечатленная на тысячах снимков.

С тех пор как я купила квартиру на Поль-Думере, мне очень нравилось смотреть на маленький особняк, прямо под окном моей спальни. Там был красивый садик, деревья, птицы, все так романтично, спокойно, умиротворяюще, и главное — поверх него мне открывался великолепный вид на крыши Парижа. Напротив не было высокого дома, и солнце беспрепятственно врывалось ко мне в спальню.

И вдруг — о ужас! — однажды утром, просматривая почту, я обнаружила письмо от строительной компании, в котором сооб­ щалось, что особнячок будет снесен, а на его месте предполагает­ ся построить роскошный многоквартирный дом, последний этаж которого, с террасой, предлагается мне. Это прекрасная сделка, говорилось в письме.

Я рвала и метала!

Какой срам — ломать этот очаровательный домик, чтобы на­ громоздить тонны бетона, выстроить дорогостоящий муравейник, который закроет мне вид, похитит у меня солнце. И они еще имеют наглость пытаться всучить мне свое безобразие.

Я кипела от злости. Как оказалось, я была права: когда нача­ лись работы, шум и пыль стройки сделали невыносимой жизнь в моей милой квартирке. Приходилось наглухо закрывать окна и ставни, затыкать уши ватой, а нос — бельевой прищепкой.

Боб, воспользовавшись моментом, быстро устроил наш отъезд в Бразилию.

Я еще никогда в жизни не пересекала Атлантику. Мне пред­ стояло расстаться с самыми близкими мне людьми, с моими при­ вычками, со всем, что давало мне уверенность.

Прости-прощай, строительство, шум, Муся, Гуапа, милые сердцу привычки, мои будни, мой Николя.

Как Христофор Колумб XX века, я отчалила январским вече­ ром 1964 года на небесной «каравелле» в Рио-де-Жанейро.

Я никогда не любила всецело зависеть от спутника, но и одна бы в случае чего не справилась, будучи пленницей своего образа и своей известности, поэтому меня сопровождали Жером и Крис­ тина Бриерр, директор «Юнифранс-фильм» и «паблик-рилейшн» моих фильмов. Мало ли что! Путешествие предстояло долгое, и я, зная, что встречать меня завтра соберутся все бразильские фото­ репортеры и что мне нужно быть красивой, нарядной и фотоге­ ничной, напялила на голову темный парик: в отличие от моих длинных волос, он не будет выглядеть растрепанным после че­ тырнадцати часов полета.

Никому не понять, до какой степени это выматывает — быть постоянно на виду, выматывает, потому что это противоестест­ венно.

Короче говоря, я вышла из самолета в Рио, еле держась на ногах, чуть не плача, растерянная в незнакомом месте, усталая — и после кондиционированного воздуха меня будто окатили рас­ плавленным свинцом. Мой парик был как меховая шапка, и я чуть не потеряла сознание от жары, а вспышки между тем мерца­ ли, вопросы сыпались, и люди смотрели на меня, не узнавая: я оказалась брюнеткой! Преследуемая по пятам ревущей толпой и машинами, полными фоторепортеров, я не помня себя влетела в квартиру Боба на «авенида Копакабана».

И столкнулась с ватагой его дружков, которые жили здесь же, на паях, со своими бразильскими подружками. Вся эта братия го­ ворила только по-португальски. Я совсем растерялась, расстро­ илась, я была чуть жива от усталости. Не зная, как быть, я отча­ янно цеплялась за Жерома и Кристину.

Мне хотелось немедленно уехать домой.

* * * Окна спальни выходили в темный двор.

Все пользовались одной ванной, мебель была грязная, палас безобразный, краска везде облупилась. Правда, из гостиной от­ крывался великолепный вид на залив и на Корковадо, но глаза бы мои на него не глядели. В этой унылой квартире я жила, как в заключении, почти неделю. Внизу толпа журналистов, фотогра­ фов и просто любопытных росла день ото дня. Невозможно было ни войти, ни выйти без риска быть задавленным.

Жером и Кристина, жившие в отеле «Копакабана-Палас», были моими единственными гостями, да и они, после того как их несколько раз окружали, толкали и топтали, брали в заложники, наконец не выдержали.

Я была на грани депрессии, отрезанная от всего, всему здесь чужая, дни напролет я плакала, а по ночам закатывала сцены Бобу, умоляя его отвезти меня во Францию. Столько километров, столько сил, испытание самолетом, газетчики, жара, непривычная обстановка — нет, это слишком, я больше не могу, к черту путе­ шествия, журналистов и эту дерьмовую квартиру.

Пришлось изобрести целую стратегию, чтобы дать мне воз­ можность вырваться на свободу.

Жером и Кристина не зря были пресс-атташе: они устроили пресс-конференцию в «Копакабана-Паласе». Это меня доконало.

Я протестовала, возмущалась. Как? Я приехала отдохнуть, по­ смотреть незнакомую страну — а меня опять бросают на растер­ зание всем этим стервятникам. Раз в кои-то веки я не снимаюсь, никаких официальных мероприятий не планировалось — неужели такой дорогой ценой я должна платить за свою свободу?

Я как никогда остро ощутила, как тяжко бремя славы, которое неуклонно подтачивало меня. Все это осточертело мне, осточер­ тело, но уклониться не удалось. В очередной раз пришлось наря­ жаться, причесываться, краситься, сносить гримасы, улыбки, пус­ тые и глупые вопросы. Опять быть непринужденной, сексуальной и все такое... соответствовать своему образу, донельзя белокурому и до смерти вызывающему.

Пока все газеты и телевидение кричали обо мне, Боб без лиш­ него шума увез меня в Бузьюс. Мы загрузили в маленький «фольксваген» рис, керосин, средства от насекомых, маисовую муку, прихватили также мою гитару, всевозможные консервы и бутылки с минеральной водой.

В Бузьюсе не было ничего.

Ни электричества, ни телефона, ни холодильника, ни водо­ провода — только море, небо, уютный деревенский домик, мяг­ кий золотой песок да несколько разноцветных суденышек, на ко­ торых выходили в море местные рыбаки.

Я наконец открыла настоящую Бразилию и обрела настоящий покой: никто здесь обо мне и не слыхал, никто не мог меня уз­ нать. Из ада цивилизации я перенеслась в еще не тронутый ею рай. Я говорю «еще», потому что после моего пребывания это место превратилось в бразильский Сен-Тропез. Мне кажется, будто я повсюду приношу с собой разрушение.

Но не будем забегать вперед.

Я бережно храню дорогое сердцу воспоминание о маленьком рае, где я бегала босиком;

в обществе кошки, которую я назвала Мумун, зачарованно смотрела на колибри, на огненные цветы и бугенвилии, на прозрачную воду лазурного и искрящегося моря, которое походило на пенистое шампанское и так же пьянило меня.

Вечерами, под защитой москитной сетки, раскинутой над кро­ ватью, как фата новобрачной, я открывала для себя Симону де Бовуар, читая ее книгу «Второй пол». Парадоксально, но это так.

Мы не выбираем мест, где читаем те или иные книги. Глав­ ное — прочесть их, понять или отринуть, но узнать. Только так можно определиться в своих мыслях и в жизни. Наверное, в этом мирке, таком первозданном, таком естественном и настоящем, я провела лучшие часы, лучшие дни в моей жизни. Мне смешно, когда, куда бы я ни приехала, все считают своим долгом прини­ мать меня с красными коврами и прочими дурацкими церемо­ ниями: я-то ведь люблю все безыскусное и настоящее.

Всему на свете приходит конец.

Увы! Пришлось и мне покинуть сказочный сон и вернуться в реальный мир: снова аэропорты, люди, Париж и профессиналь- ные обязательства. Мама Ольга ждала меня с нетерпением. Я не давала о себе знать, она не могла со мной связаться — ужас! Мне предлагали очень выгодный контракт на два дня съемок в амери­ канском фильме, главные роли в котором исполняли Джеймс Стюарт и десятилетний мальчик.

Фильм назывался «Дорогая Брижит». Надо было скорее дать ответ, чтобы американская съемочная группа могла приехать и снять меня на студии в Париже.

Картина была про мальчугана, который без ума от меня. Он пишет мне письма с обращением «Дорогая Брижит» и так настой­ чиво упрашивает своего отца, что в конце концов знакомится со мной в моем загородном доме.

Я дала согласие.

Из дикой природы я попала прямиком в американскую мишу­ ру. Надо отметить, что американцы имеют обо мне весьма ориги нальное представление. Мой дом, воспроизведенный в павильо­ не, был так же чужд мне, как и компания белых и напудренных карликовых пуделей, изображавшая моих собак. Джеймс Стюарт, великолепный робот, безупречно отлаженный автомат, в каждом дубле произносил одни и те же слова, сопровождая их одними и теми же жестами, без проблеска индивидуальности, без малейше­ го чувства. Я не видела в нем ни вкуса, ни дара! Кукла, кукла, и только! Какая скука!

Я была еще вся пропитана солнцем и негой, в ушах у меня еще звучал тягучий и чувственный бразильский выговор, и я поспеши­ ла записать пластинку на 45 оборотов с одной из самых красивых моих песен «Мария Нинген», имевшей успех в узких кругах. Это медленная боса-нова, спеть которую мне стоило немалого труда: я совершенно не знаю португальского, и Боб записал мне слова в фонетической транскрипции. Я не понимала ни словечка из того, что говорила, но говорила с убеждением. Когда мне случается слу­ шать эту пластинку, я нахожу, что неплохо справилась.

Я пела по-французски, по-английски, по-испански и по-пор­ тугальски — на четырех языках, это уметь надо!

В июне 1964 года мы услышали трагический призыв Жозефи­ ны Бекер спасти «Миланд», ее дом в Перигоре, который стал приютом для ее маленьких питомцев всех цветов кожи.

Меня взволновала, потрясла глубина горя этой удивительной женщины огромной души, которая навсегда ознаменовала собой целую эпоху сказочных грез, стала незабываемым символом кра­ соты, доброты, жизнерадостности, дивного экзотического пения, но главное — я от всей души разделяла ее желание обогревать, спасать, сближать в библейском братстве все народы, всех слабых и невинных мира сего. И весь труд, весь ее труд, ее цель, ее жизнь пошли насмарку — это было слишком несправедливо.

Я немедленно откликнулась, послав ей чек на большую сумму.

* * * Тем временем Луи Маль вынашивал революционный замысел и хотел столкнуть меня с Жанной Моро в очень зрелищном и очень дорогом фильме, который он собирался снимать в Мекси­ ке: «Вива, Мария!».

О-ля-ля! Это шанс моей жизни, говорила мама Ольга, я смогу наконец доказать всем, что я не просто красивая, что я лучше, чем шаблонный образ, растиражированный газетами. Я должна была поднять перчатку, сыграть с Жанной Моро и стать равной ей в глазах публики.

Решиться было нелегко.

Дух соревнования во мне не силен, но я ненавижу проигры­ вать. Надо было играть наверняка. Я сильно рисковала. На одной чаше весов были моя беспечность, некоторая лень и стремление идти легким путем, которое порой доминирует во мне, на дру­ гой — гордость, желание победить, показать и доказать, какая я на самом деле многогранная, и безумная надежда, что непревзой­ денному таланту и сильной личности Жанны Моро меня не зат­ мить. Сниматься предстояло в Мексике. Боже мой, опять расста­ вания, опять незнакомые места, еще одно дополнительное испы­ тание.

И все-таки я согласилась, к великому облегчению всех, кто, затаив дыхание, ожидал вердикта.

В растрепанных чувствах я уехала в «Мадраг». Прихватила с собой Мусю, Николя, Гуапу и, разумеется, Боба. Я забыла обо всем — и о пластинке, которая должна была выйти в сентябре, и о съемках, запланированных на начало будущего года. Все это было далеко, так далеко, что я выбросила из головы свои обяза­ тельства и жила, по обыкновению, сегодняшним днем.

В этом году, как и всегда, у меня были проблемы со сторожа­ ми. Что за люди — целый год им платят за то, что они ничего не делают и катаются как сыр в масле, а как только приезжают хо­ зяева, они делают ручкой, потому что им мешают бездельничать.

Это всегда отравляло мне жизнь, расстраивало до слез и жутко выматывало.

Когда я не торчала у плиты, то каталась на водных лыжах или ныряла.

28 сентября 1964 года мне исполнилось 30 лет!

Это было событие, я ушам своим не верила: я перешла в клан зрелых женщин, как во времена Бальзака! Для меня самой ничего не изменилось. Я всматривалась в зеркало, искала то необрати­ мое, что должен был оставить на моем лице возраст. Ничего осо­ бенно ужасного я не разглядела. «Пари-Матч» прислал ко мне одного из своих самых знаменитых репортеров и лучшего фото­ графа. Меня допросили с пристрастием, выпытали всю подногот­ ную, сфотографировали во всех ракурсах, и событие стало досто­ янием мировой прессы: «Б.Б. 30 лет!» Это был маленький скандал, оскорбление величества.

Секс-киска, секс-бомба, женщина-вамп, неотразимая, взрыво­ опасная — старела...

Пока эту новость на все лады комментировали газеты всего мира, я спокойно пила шампанское в окружении близких в слав­ ном ресторанчике моей подруги Пиколетты в Гассене.

Я получила единственный и самый лучший подарок — ослен­ ка по имени Корнишон. А потом «упаковали лето в картонные коробки, и грустно вспоминать время солнца и песен». Боб увез меня «навстречу осени, в город под дождем, я не открыла никому мою печаль, она была со мной, как старый друг». Всем известные слова этой дивной песни «Мадраг» лучше всего иллюстрировали состояние моей души.

На Поль-Думере я бродила как неприкаянная, мне было не по себе. Николя и Муся остались у Жака. Мне предстояло уехать на несколько месяцев, у отца ребенку будет лучше, чем в пустом доме. Конечно, кто спорит! Но я чувствовала себя как-то стран­ но, думая об опустевшей квартире за дверью напротив.

Боб по вечерам уходил: ночи напролет он играл в покер почти как профессионал и возвращался на рассвете при больших день­ гах или с пустым карманом, в зависимости от везения. Я же при­ жимала к себе мою маленькую Гуапу: спать одна я не в состоя­ нии и поэтому делила постель с собакой.

Потом меня замучили примерками костюмов для «Вива, Мария!», я учила мелодии и слова песен, которые должна была петь с Жанной, и наконец познакомилась с ней. Она жила на улице Цирка вместе с импресарио, Мишлин Розан, очарователь­ ной женщиной и давней соперницей мамы Ольги, которая при­ сутствовала при встрече. Последовал вежливый обмен общими фразами, умиротворяющие, но эфемерные заверения в дружбе — все как водится при знакомстве двух священных чудовищ, непри­ миримых, но исключительно хорошо воспитанных.

Жанна оказалась безыскусной, манерной, душевной, твердока­ менной — в общем, такой, как я ее себе представляла, с ее пора­ зительным даром обольщения, за которым ясно виделся характер, выкованный из закаленной стали. Она не показалась мне краси­ вой, но это бы еще полбеды — она была опасной. Мы прорепети­ ровали нашу песню, обняв друг друга за талию, как две девчонки.

Мой голос срывался, ее — звучал в полную силу. Она ласково улыбалась мне.

Я понимала, почему мужчины от нее без ума.

В моей почте, которой все прибавлялось на письменном столе, однажды попалось отчаянное письмо от девочки, которая выкор­ мила из соски ягненка. Ягненок вырос в большого барана по имени Ненетт — хоть он и был мужского пола, — и бедняге со дня на день предстояло отправиться на бойню. Я позвонила этой славной дев­ чушке и велела немедленно привезти Ненетта ко мне в Базош.

Сказано — сделано. Осенним утром Ненетт прибыл в свой новый дом, маленькую овчарню под соломенной крышей, стояв­ шую среди бескрайних просторов восхитительно вкусной зеленой травы. Я всем сердцем полюбила этого славного барашка, кото­ рый оказался более ручным, чем самый верный пес. Я впервые узнала, какие это ласковые и преданные животные. Бедному Не- нетту было скучно одному, и я велела привезти из Сен-Тропеза подаренного мне на тридцатилетие ослика, чтобы он составил ему компанию.

С тех пор Ненетт и Корнишон были неразлучны.

Поскольку я уезжала далеко и надолго, Боб предложил мне провести Рождество в Бразилии, а уж оттуда отправиться в Мек­ сику. Несколькими днями больше, несколькими днями меньше, в конце концов, почему бы и нет?

Но на сей раз я ехала не на каникулы. Фирма «Реал», одевав­ шая меня с головы до ног, преподнесла мне королевский гарде­ роб. Наряды имелись на любой вкус и на все случаи жизни. Я на­ била платьями внушительное количество чемоданов. По правде сказать, мне действовал на нервы весь этот скарб, такой громозд­ кий, но необходимый для исполнения всех ожидавших меня обя­ занностей.

Гуапа грустила: она чувствовала, что я уезжаю, скулила и ло­ жилась в чемодан, прямо на мои новые платья, а я вытаскивала ее оттуда, вопя, что она невоспитанная собака. Я и сама была воспитана не лучше и кидалась на всех, я была на грани срыва, весь этот цирк довел меня до белого каления, мне хотелось одно­ го — остаться дома с моей Гуапой.

Отъезды всегда давались мне тяжело.

Было решено, что в мое отсутствие в Базоше будут сделаны все работы, о которых страшно было и подумать, необходимые для того, чтобы дом стал комфортабельным. В последний уик-энд мы все убирали, выносили, освобождали комнаты, превращая мое теплое, уютное жилище в пустой и заброшенный дом. Я с тоской думала, что вот так же обнажают нас перед тяжелой хирургичес­ кой операцией. Мне было больно за мой дом. Да еще шел мел­ кий, холодный декабрьский дождик, и все вокруг выглядело мрачно и наводило на мысли о смерти. Я в последний раз поце­ ловала Корнишона и Ненетта, которые, в тепле и холе овчарни, похоже, не разделяли моей печали, и с болью в сердце покинула Базош — так уходят на цыпочках из палаты больного.

Потом я простилась со всеми, кого любила: с папой и мамой, с Бабулей и Дада, с Гуапой, которая оставалась на попечении мадам Рене. Ехать так ехать. В сопровождении моих десяти чемо­ данов, Боба и Жики в качестве личного фотографа звезды я от­ была в Рио.

Парик я на этот раз не надела: я должна была выступить в своей роли с открытым забралом.

* * * Этот небольшой крюк пошел мне на пользу: в Бразилии было чудесно.

Меня ждали веселые дружки Боба, та же квартира, все такая же грязная, но уже знакомая, Пения, славная толстая негритянка, добродушная и мудрая мамаша всего этого странного семейства.

Жоржи Бен, признанный король боса-новы, пришел к нам поиг­ рать на гитаре, чтобы доставить мне удовольствие. Я бегала по антикварным лавкам, мне хотелось сувениров, я покупала стату­ этки Девы Марии из разноцветного дерева. Сгибаясь под тяжес­ тью подарков, шляп, корзин, гамаков всех цветов радуги, я выхо­ дила на улицы, а знаменитая песня «Brigitte Bardot, Bardot, Brigitte Bejo, Bejo...» звучала на всех углах. Мужчины и женщины, встречая меня на улице, посылали воздушные поцелуи: «Oh Brizzi, Brizzi, me gusta tu voze». Это значило: «Мы тебя любим».

Мне хотелось танцевать вместе с ними, кружиться в искромет­ ном вихре их жизнерадостности, затеряться в этой пестрой, улыб­ чивой толпе. Бразильцы — просто прелесть.

Иногда, когда я размышляю — а это со мной время от време­ ни случается, — я думаю, что могла бы обрести счастье и подлин­ ное равновесие, если бы жила в кибитке, играла на гитаре, ходила босиком, окруженная радостным лаем и визгом моих собак, рядом с мужчиной, который бы пел, танцевал и любил меня.

Я была бы странницей, дикаркой, свободной как ветер, останав­ ливалась бы там, где было угодно моей душе, сеяла бы радость на своем пути, живя в ритме смены времен года, шага лошадей и нашей любви, никуда не спеша, смеясь, мечтая и любя.

Это и было бы счастье!

Между тем в один удивительный вечер меня пригласили при­ нять участие в макумбе — тайном обряде заклинания духов.

Бразильцы чрезвычайно суеверны. Они традиционно просят о милости всевозможных языческих богов, которые в их довольно- таки детских представлениях смешались с нашим католическим Богом и святыми. Так, время от времени мы могли с нашего шес­ того этажа любоваться пляжем Копакабаны, усеянным тысячами свечек: мерцание множества крошечных огоньков добавлялось к мерцанию звезд в небе, и все сливалось в бесконечности молит­ вы, надежды, обетов или страдания.

Я боюсь всех этих ритуалов, от которых попахивает бесовщи­ ной.

Предпочитаю договариваться с Богом, а не с чертом. Но, с другой стороны, я любопытна — вечная моя двойственность.

И вот группа посвященных из числа друзей увела меня одну:

Боба сочли слишком земным. Мне было не по себе. В полной ти­ шине я поднялась по обшарпанной лестнице, потом пробиралась темным коридором до маленькой дверцы. После условного стука какая-то тень впустила меня и тут же остановила. Мне пришлось вынести возложение рук на голову, сопровождаемое какими-то кабалистическими словами, омовение святой — или не святой — водой, которую плеснули мне прямо в лицо.

Этим процедурам подвергся каждый из нас. Наконец я вошла в маленькую комнатку, полную людей, бормотавших молитву.

Посередине на полу лежала женщина, одержимая демоном. Она корчилась и завывала, распростертая в непристойной позе, как будто отдавалась... Невыносимо было смотреть на этот обряд, свершавшийся здесь, на моих глазах. Мне казалось, будто я при­ сутствую при жертвоприношении, было нестерпимо жарко, я за­ дыхалась. Хотелось бежать отсюда, вырваться из этой чудовищно нездоровой атмосферы. Некоторые потрясали распятиями, дру­ гие — странными и страшноватыми статуэтками, изображавши­ ми, видимо, главного бога. Мне стало по-настоящему плохо. Мои друзья это поняли, и, несмотря на скандал, вызванный моим бег­ ством, я ушла. Ноги меня не держали, я легла прямо на тротуар и наконец-то смогла глубоко вздохнуть. В ушах стоял перезвон ко­ локольчиков, перед глазами замелькали какие-то странные мошки, и я потеряла сознание.

На другой день, чтобы забыть весь этот кошмар, наш друг Денис Албанези и его жена Долорес увезли нас на своей яхте на за­ терянные в океане дикие и необитаемые острова Ангра-дус-Рейс.

Парусное суденышко было маленькое, и мы — восемь чело­ век — с хохотом теснились в единственной каюте. В конце кон­ цов я предпочла лечь на палубе. Закутавшись в одеяло, я слуша­ ла, как поскрипывает якорь каждый раз, когда яхта покачивается на волне, смотрела на мачту, которая, как поднятый вверх палец, указывала мне на звезды, и не узнавала привычных ориентиров моего детства: на месте Полярной звезды был Южный Крест.

Крики неведомых мне животных наполняли время от времени ночную тьму, и я блаженствовала.

Я не учла москитов — они вдруг тучей набросились на меня.

Спасайся, кто может! Тревога! Я вскочила и, полуголая, с во­ плем бросилась в каюту, перебудив всех. Я вся превратилась в сплошную язву, все смеялись при виде моей распухшей физионо­ мии, а я была вне себя.

После нескольких незабываемых дней, которые я прожила, как Робинзон Крузо, на девственной земле, между чистым небом и теплым морем, я стала неузнаваемой от солнечных ожогов, уку­ сов насекомых и соли, иссушившей мои волосы и кожу. Боб решил, что пора отправиться в Бузьюс: несколько дней там необ­ ходимы, чтобы вернуть мне мой изначальный вид, прежде чем я приступлю к ожидавшей меня нелегкой работе.

Рождество мы провели в Бузьюсе, у Рамона Авелланеды, ар­ гентинского консула в Бразилии, и его жены Марселлы.

Домик, еще меньше того, что мы снимали в прошлый раз, тоже принадлежал местным рыбакам. Ванной не было. Мы жили, как дикари, в окружении кур, маленьких черных свинок, коз и мух.

Рамон, красивый, нежный и безумно привлекательный мужчи­ на, часами, с ангельским терпением, учил меня играть на гитаре ритмы боса-новы. У него были бархатные глаза и бархатный голос.

В сочельник мы нарядили вместо елки пальму — шары, гир­ лянды и тепло укутанные деды-морозы грустно свисали с веток вместо кокосов. Мы наполнили всевозможными подарками наши туфли — вернее, резиновые шлепанцы и сандалии — и вместо полуночной мессы всей компанией пошли купаться.

Я сохранила странное воспоминание о единственном в моей жизни Рождестве, «не похожем на другие», о Рождестве наоборот, наперекор всем традициям, с этой жарой и обстановкой, являю­ щей собой полную противоположность всему, что символизирует Рождество. Через несколько дней — я этого почти не осознала — 1964 год кончился.

XIX В Рио меня ждали Жики, мои чемоданы, мое имя, мой статус, фоторепортеры и мое предназначение.

Я отбыла в Мексику с помпой, подобающей особе моего ранга. Путешествие оказалось долгим и утомительным. Было ужасно много посадок. При каждом приземлении и каждом взле­ те мне делалось плохо.

Когда мы приземлились в Перу, в Лиме, я умолила стюардессу разрешить мне остаться в самолете, не выходить со всеми пасса­ жирами. Было невыносимо жарко, а у трапа меня поджидала толпа. Коренастый человек с раскосыми глазами, чистокровный индеец, поднялся ко мне в самолет. Он говорил мне что-то на непонятном языке, отчаянно жестикулируя. Я ничего не понима­ ла. В конце концов мне объяснили, что это не то мэр, не то какой-то видный депутат, и он хочет подарить мне что-нибудь на память от Перу. Я должна только сказать, что бы мне хотелось, и он распорядится немедленно это доставить.

Я была тронута.

Мне редко что-нибудь дарят, ничего не требуя взамен. Все эти люди были на вид бедными и очень простыми, а мой собеседник, поставивший себя в зависимость от прихоти звезды, казался ис­ кренне взволнованным нашей встречей. Мне вдруг вспомнилось приземление, сушь, пыльно-серый цвет растрескавшейся земли, однообразная скудная равнина, какой-то лунный пейзаж овеян­ ной мифами страны. И я попросила у этого человека горсть перу­ анской земли: это будет самый лучший подарок. Он смотрел на меня, не понимая, не веря своим ушам, в растерянности обора­ чивался к окружающим:

«Земля? Почему?» Наверное, он счел меня сумасшедшей!

Я видела, как он спустился по трапу, крича: «Она хочет не­ много земли, где мы ее найдем?» И правда, мудрено было найти эту самую землю на бетонных дорожках аэропорта и в сувенирных лавочках, где ждали покупа­ телей куклы, полудрагоценные камни и изделия местных куста­ рей. Но он вернулся, весь в поту, запыхавшийся, на грани апоп­ лексического удара, с маленьким мешочком в руках — там была земля Перу.

Я сохранила этот единственный в своем роде, такой странный сувенир. Иногда я смотрю на него и думаю о далекой стране, от­ куда я увезла немного земли январским днем 1965 года.

Следующая посадка была в Боготе, в Колумбии.

Аэропорт находился на внушительной высоте: 2600 метров.

Стоял ужасный холод. Воздух был колючий и разреженный.

Я увидела существ из другого мира: точеные, изрытые морщина­ ми лица индейцев, на головах — поверх пестрых платков — шляпы-котелки. Эти величавые бедняки предлагали туристам какие-то безделушки без единого слова, без малейшей надежды, машинально, будто страх услышат^ отказ подточил их.

Мне ничего не предложили, я ничего не просила, но в памяти у меня остался величественный и горестный образ древнего, муд­ рого народа, столкнувшегося с унизительными требованиями со­ временности и цивилизации: эти люди приспособились ценой ут­ раты своего человеческого «я».

Прибытие в Мехико было сущим безумием, но я этого ожида­ ла.

Директора фильма, ассистенты и Луи Маль собственной пер­ соной встретили меня у трапа. Красная ковровая дорожка была расстелена до здания аэропорта, и я прошла по ней в адской ка­ кофонии и несусветной давке.

Жики сделал незабываемые снимки этого события, стоя на­ верху трапа, иначе его бы затоптали — эта участь постигла в тот вечер многих фоторепортеров и журналистов.

Как ни готовишь себя к худшему, бывают в жизни моменты, когда, при всем желании, выше головы не прыгнешь! Я была об­ речена на то, чтобы превосходить себя и владеть собой в безум­ ных обстоятельствах, и это повторялось так часто, что подточило до основания шаткое равновесие моей неустойчивой психики.

Этими, порой непереносимыми, испытаниями объясняется моя боязнь толпы, моя потребность и стремление жить затворницей.

Первой остановкой в моей долгой мексиканской авантюре стал отель «Лума». Там меня ждали Дедетта, ее сын Жан-Пьер, мой парикмахер и еще несколько знакомых лиц, в том числе мама Ольга — я уцепилась за них, как утопающий за соломинку.

Роскошные и безликие апартаменты, полные экзотических фрук­ тов, благоухающих цветов, перевитых атласными лентами, не могли развеять моего уныния и чувства заброшенности.

Да что я вообще здесь делаю?

С какой стати? Я не смогу, не смогу жить здесь, мне одиноко, все вокруг чужое, я устала, издергалась вконец. Я плакала, гово­ рила, что хочу домой, что уплачу неустойку... А тут еще комнаты загромождали чемоданы, расставленные в беспорядке, как пешки на шахматной доске, на которой я была королевой. Бедная коро­ лева! Королева убита? Да.

Какая же поднялась паника!

У моей команды вытянулись лица, опустились руки, все шу­ шукались вокруг меня с заговорщическим видом. Я хотела уехать.

Боб пытался образумить меня и одновременно оградить от всех этих славных людей.

Мне надо было остаться одной, в тишине и покое.

Весь этот переполох, продолжавшийся не один час, сломил мое сопротивление. Боб заставил меня выпить отлично смешан­ ный «банана-дайкири», заказал легкий ужин. Я с удовольствием приняла ванну и уснула как убитая, даже не подумав о том, что надо бы переставить мебель...

Съемки начались только через несколько дней.

Сначала пришлось знакомиться со всеми актерами и персона­ лом, примерять костюмы, пробовать грим и прически на студии в Мехико. Нам надо было притереться друг к другу и приспосо­ биться к непривычной высоте, 2250 метров, от которой порой перехватывало дыхание. За исключением нескольких францу­ зов — в их числе Полетта Дюбо, чью доброту и поддержку на протяжении всех этих нелегких съемок я никогда не забуду, — все роли исполняли мексиканцы, да еще Грегор фон Реццори, немецкий актер, который играл моего тестя в «Частной жизни» и тоже стал мне прекрасным и надежным другом.

В Мехико мы надолго не задержались.

Настоящая наша штаб-квартира находилась в Куэрнаваке, где для меня сняли великолепную асьенду. Я еще не видела Мекси­ ки, знала только один маршрут: отель — студия и студия — отель.

К счастью, я еще не успела распаковать чемоданы. Но, между прочим, я так все и не распаковала — через некоторое время они отправились домой «как были» с одним моим другом, возвращав­ шимся в Париж. Намучившись с этим ненужным грузом, я с тех пор научилась путешествовать налегке и, куда бы ни ехала, беру с собой только самый необходимый минимум в дорожной сумке.

Не избежали мы и обязательной пресс-конференции, на которой пришлось расточать улыбки, источать мед, быть душечками. Каж­ дый точил когти, втянув их до поры. Мы с Жанной, как две хищ­ ницы, первое время наблюдали друг за другом. Луи Маль, укро­ титель, прятал свой хлыст за комплиментами, которые он отпус­ кал умело и дипломатично.

В общем, все шло лучше некуда в этом лучшем из миров...

Я с восторгом открывала для себя потрясающий мир — Мек­ сику. В Куэрнаваке я сразу влюбилась в асьенду, ставшую моим пристанищем.

Это было орлиное гнездо, прилепившееся прямо посреди го­ родка, защищенное высоченными каменными стенами, которых не было видно под пышной зеленью. Огромная калитка, деревян­ ная, окованная железом, выходила в переулок, замощенный бу­ лыжником, как в старину;

по обеим сторонам в стену были вде­ ланы бронзовые кольца, чтобы привязывать лошадей. Патио, внутренний дворик, был полон цветов и экзотических деревьев — гибискусов, авокадо, апельсиновых, — которые окружали старин­ ный дом в колониальном стиле.

Я заметила, что окна представляли собой просто отверстия, которые задергивали тяжелыми занавесями. Ни рам, ни дверей — все открыто, все как на ладони. А до чего мне нравилось из бас­ сейна видеть вулканы — Попокатепетль и нежно прижавшуюся к нему Мухер Адорментата.

Я познакомилась с Марикитой и ее дочерью Марией — это были две чудесные индеанки с длинными, черными, блестящими от масла косами ниже пояса. Они прислуживали мне и оказались единственными по-настоящему работящими, добрыми, честны­ ми, верными и преданными людьми, которых мне довелось встретить в жизни. Благодаря им, у меня не было никаких хозяй­ ственных забот. Обедала ли я одна, с Бобом, или принимала пят­ надцать человек, все всегда было готово в лучшем виде, а они пребывали в неизменно хорошем настроении. Это стоило отме­ тить белым крестиком.

Я всегда обожала читать, я просто жить не могу без книг, это как будто вторая жизнь, способ уйти от действительности в мечту, в ил­ люзию. Среди множества ненужных вещей в моем багаже нашлись несколько томов «Анжелики». Я в свое время, даже не заглянув в книгу, отказалась сниматься в экранизации. Теперь я готова была локти кусать! Буду знать впредь, как выносить скоропалительные и категоричные решения. Я знаю за собой этот недостаток, он пре­ следовал меня всю жизнь, виной тому — смесь лени, равнодушия и беспечности, сыгравшая со мной не одну злую шутку.

И вот, пока Жанна Моро учила роль, репетировала сцены, вы­ страивала по камушку силу и профессионализм своей игры, я пускалась очертя голову в захватывающие приключения вместе с несравненной Анжеликой, которую блистательно сыграла Ми­ шель Мерсье. Низкий ей поклон! И браво!

Мы трое — Жанна Моро, Луи Маль и я — жили в сказочных домах в окружении необходимых нам советников. Каждый мнил себя центром Вселенной и всевозможными ухищрениями старал­ ся привлечь к себе как можно больше внимания.

У Луи все мужчины ходили с оружием и стреляли по мише­ ням, по бутылкам и просто в воздух в ознаменование различных событий, по мексиканскому обычаю. Жан-Клод Кариер, автор сценария, участвовал в этой забаве.

У Жанны пили шампанское, лакомились белыми трюфелями, которые подавала ее личная горничная на чеканных серебряных блюдах, приехавших из Парижа в ее багаже. Пьер Карден регу­ лярно присылал ей лучшие платья из своей последней коллекции.

У меня был полон дом друзей, гитара, карты, игры, единст­ венная одежда для всех — набедренные повязки, много смеха и танцы до поздней ночи под музыку мариачис. Ален и Натали Де­ лоны погостили несколько дней в нашей богемной компании.

* * * В один памятный январский день мы приступили к съемкам.

Все были немного скованны, начинали потихоньку, не гнали волну.

Фургончики с кондиционированным воздухом, служившие нам уборными, грузовики, электрогенераторы, столовая на коле­ сах и прочее заполонили маленькую площадь. Целой армией, по­ добно опустошительным полчищам саранчи, мы вторглись в мир­ ную деревушку Куаутла, нарушив ее покой.

Это был старт, первый шаг по длинной и коварной трассе, только начало ожесточенной схватки, в которую, не подавая пока виду, готовились вступить две урчащие тигрицы, две чемпионки, два лидера и претендентки на победу в финале — победу, кото­ рую ждал весь мир. Международная пресса, осточертевшая, но необходимая — еще как! — всякому дорогостоящему фильму, об­ щелкивала в упор зазывно-томную Жанну и лукаво-сексапильную Брижит.

Это был только первый день!

А нам предстояло работать... почти до середины года!

Каждое утро я выходила из дома в 7 часов. По горным доро­ гам зачастую невозможно было проехать, машины поднимали тучи пыли, и приходилось закрывать нос и рот шейным платком.

За время этих съемок мне довелось увидеть недоступные запо­ ведные места, куда еще не ступала нога туриста. Я была зачарова­ на, открыв для себя чистое и непокорное сердце великой и жес­ токой цивилизации, так непохожее на стандартные американизи­ рованные картинки всевозможных Акапулько в рекламных букле­ тах. Величественные пейзажи, бескрайние горизонты, пустыни, грозно ощетинившиеся множеством кактусов, ошеломляющие контрасты: сушь, избыток влаги и вечные снега. А над этим ланд­ шафтом вечная угроза — Попокатепетль — восседал как мудрый и строгий дед, спокойно покуривая.

За пышностью природы скрывались нищета, голод, смерть. Не сосчитать, сколько раздавленных собак, мертвых лошадей и ослов, погибающих от истощения животных видела я на наших дорогах! Сколько грифов, воронов, стервятников — они единст­ венные выполняют здесь работу мусорщиков — на моих глазах за несколько дней объедали дочиста зловонную падаль, кишащую червями и мухами.

А крестьяне, надменные, но такие бедные, а женщины-ин- деанки с королевской осанкой, которые носили тяжелейшие грузы на голове, босоногие, в лохмотьях. В глинобитных хижинах с земляным полом кишащая насекомыми детвора делила единст­ венную комнату с поросятами, курами, козами, осликами и соба­ ками. Я стала брать с собой остатки хлеба, риса, овощей, мяса и раздавала все это всякий раз, когда по пути на съемки и обратно встречалась с безнадежностью.

Даже в воскресенье, наш единственный день отдыха, который казался мне самым коротким днем недели, я иногда колесила по глухим уголкам и останавливалась, заметив где-нибудь тощую как скелет собаку, которая убегала, поджав хвост, при виде нас. Я ос­ тавляла еду у дороги, и, как только мы уезжали, опасливый и лю­ бопытный пес торопливо поглощал свой дневной рацион.

Наведывалась я и к местным беднякам, таким же обездолен­ ным, голодным и опасливым, как их собаки. Я приносила им концентрированное молоко, рис, шоколад. Через некоторое время они привыкли ко мне, они меня ждали, понятия не имея, кто я такая. Иногда, если я была не слишком вымотана, я ездила посмотреть на пирамиды Луны и Солнца.

Жики запечатлел наши встречи с этими поразительными сви 11— деталями прошлого. История манит меня, и, глядя на эти велико­ лепные снимки, я до сих пор еще мечтаю.

Я представляла себе все обряды, все наводящие страх язычес­ кие празднества, которые происходили в этих сказочных храмах красоты и могущества. Остатки древних цивилизаций глубоко взволновали и потрясли меня. Я могла часами смотреть на них, трогать их камни, пытаясь проникнуть в их загадки, в их исто­ рию. Их тайна влечет меня и завораживает. Это грандиозно!

Слава Богу, в Мексике не было «папарацци», и я могла почти спокойно любоваться диковинками, которые мне удалось посмот­ реть в немногие свободные часы.

Я побывала в разных странах, но больше всех я полюбила Мексику. В Мексику мне хотелось бы вернуться, о Мексике я храню самое глубокое и самое прекрасное воспоминание. Мне понадобилась бы целая жизнь, чтобы познать до конца эту многогранную страну поразительных контрастов и волшебного очарования. Я лишь скользнула по ней взглядом — а ведь я про­ вела там полгода жизни и близко познакомилась с самыми пота­ енными уголками.

Вот, например, однажды мы снимали в затерянной в горах де­ ревушке, недалеко от Куэрнаваки, я даже не помню, как она на­ зывается. Говорили, что это опасное место. Там будто бы до сих пор раз в год приносились человеческие жертвы. Местность была дикая, пустынная, туда вели только непроезжие дороги, похожие на русла пересохших горных рек. Когда мы ехали, водитель, ко­ нечно же вооруженный, показал мне огромный плоский камень, нависший над страшным отвесным обрывом. Именно там проис­ ходило «это» — меня бросило в дрожь.

Надо сказать, физиономии у местных жителей были самые бандитские. Они мрачно косились на нас;

у каждого мужчины из-за пояса торчал мачете.

Как ни парадоксально, в этой весьма напряженной обстановке мы снимали одну из самых веселых в фильме сцен — сцену бала!

Вот вам еще одна из причуд нашей профессии. Зачем было выби­ рать эту глухомань с риском для жизни, чтобы снять сцену, кото­ рая происходит ночью и ничего такого особенного не видно, зная, что место опасное, что полиция сюда носа не кажет и ни один турист в эти края забраться не решался, что здесь, возмож­ но, приносятся человеческие жертвы и мы рискуем на нашем балу угодить в засаду?

Если вы дадите правильный ответ, вас ждет неделя в Мексике и подписка на «Теле-Мексик»!

Пока Жанна в объятиях Джорджа Хэмилтона снималась в не­ многих любовных сценах фильма, которые она, говорят, основа тельно прорепетировала вне съемочной площадки, я поспешила в Хочимилько, мексиканскую Венецию, где гондолы, полные цве­ тов, пьянящих своими красками и ароматами, скользили по воде каналов в густой тени, под звуки оркестров мариачис, разместив­ шихся там и сям перед ресторанчиками.

Это была причудливая симфония дивного звука и света народ­ ной поэзии. Зрелище для туристов — да, несомненно, но в нем сохранилось что-то кустарное и архаичное. Я смотрела во все глаза, запасалась впрок незабываемыми воспоминаниями.

Я жила.

Съемкам не было видно конца, я от них уже устала, а между тем это были еще цветочки.

Как-то раз я сидела на сухом камне и ждала... ждала... ждала...

когда подготовят план, когда наконец вспомнят, что я здесь и что мне осточертело ждать, — и вот тут-то я натерпелась самого боль­ шого страху за всю мою жизнь. Один из рабочих-мексиканцев кинулся ко мне, схватил за локоть и рывком поднял. Под кам­ нем, на котором я сидела, копошилось целое семейство скорпио­ нов.

Самая знаменитая попка спаслась чудом!

Как Жанну, так и меня постоянно окружал шумный и назой­ ливый мозговой трест. Гримерши, парикмахеры, костюмерши, импресарио, пресс-атташе, фотографы, друзья и дружки — целая армия болельщиков, готовая грудью встать за «свою».

Мы обе стали их собственностью, и они пускали в ход все сред­ ства, чтобы выжать из каждой максимум возможного в ущерб дру­ гой. Когда мы обе были заняты в сценах, наши гримерши, как тре­ неры боксеров, не только припудривали нам носы, но и нашецты- вали на ушко, указывая на мелкие недочеты в игре или в движени­ ях. Наставлял нас Луи Маль, но тонкости исполнения на протяже­ нии всех съемок подсказывала каждой ее гримерша: зная нас лучше, чем кто-либо, они помогли обеим избежать многих ошибок.

На войне как на войне.

У меня имелось перед Жанной преимущество в возрасте и во внешности. Я была моложе, красивее, лучше сложена, умела дви­ гаться и инстинктивно играла на своей естественности, которая всегда с лихвой восполняла мои недостатки — лень и слишком вольные манеры.

Жанна брала своим отточенным умом, своим талантом опыт­ ной актрисы и играла на своих чарах, беспощадных и неотрази­ мых. С рассчитанным профессионализмом она умела использо­ вать любую ситуацию так, чтобы максимально блеснуть своими козырями. Играла она и на том факте, что у нее был с Луи бур­ ный роман во время съемок «Любовников».

11* Даже если Луи и питал некоторую нежность ко мне, когда снимал меня в «Частной жизни», в его жизни я не занимала тако­ го места, как Жанна. Правда, Луи собирался вскоре жениться на Анн-Мари, замечательной женщине, чистой, строгой, светской и прямолинейной, что должно было положить конец всем этим двусмысленностям.

Самые лучшие фотографы из самых знаменитых газет всего мира тянулись чередой на съемочную площадку. Все хотели экс­ клюзивной съемки, портретов, репортажей о нашей домашней жизни. Каждый бился, стараясь урвать больше, чем другие, это стало чем-то вроде тотализатора, а я всем отказывала наотрез.

Мне и без того хватало: съемки с утра до вечера, целый день гри­ мироваться, причесываться, надевать все эти шляпы, корсеты, са­ поги, я работаю до изнеможения, валюсь с ног от усталости, так пусть хоть в воскресенье мне дадут расслабиться, искупаться, по­ спать, погулять, поездить по стране.

Пусть меня оставят в покое!

И вдруг в один прекрасный день явилась мама Ольга. Она прилетела прямо из Парижа и в ярости потрясала пачкой газет с Жанной на всех первых полосах. Повсюду красовалась одна толь­ ко Жанна, все писали только о Жанне, по-английски, по-фран­ цузски, по-немецки, по-итальянски и даже по-японски.

Ох, мамочка! Кровь застыла у меня в жилах!

Затем Ольга рассказала мне, что Жанна уже торжествует побе­ ду. Что она видела в Париже отснятый материал, и все преиму­ щества на стороне Жанны. Она сумела выгодно подать свою роль, особенно любовную сцену с Хэмилтоном, а я лишь оттеня­ ла ее.

Ох, мамочка! Моя кровь закипела!

Что ж, так мне и надо! Коварная Жанна ловко воспользова­ лась предоставившимся случаем, разыграла козырные карты и по­ лучила перевес, но партия еще не закончилась. У меня были дру­ гие козыри на руках. Я должна выиграть!

С этого дня для меня было вопросом чести выиграть пари, ко­ торое я заключила сама с собой, согласившись сниматься. Пусть Жанна вырвалась вперед на старте, уж на финише я возьму свое, как в покере. Беспечности моей как не бывало, я рвалась к побе­ де, самолюбие и гордость двигали мной, удесятеряя мои силы. О!

Они у меня увидят, то ли еще увидят, эти паршивцы-фотографы!

И они увидели. И весь мир увидел и видит до сих пор.

Сколько я фотографировалась — и вечером, и в 5 часов утра, едва проснувшись, и в воскресенье! Я открыла им двери: прошу, я вся ваша, дерзкая и порочная, улыбающаяся и надутая. Во всех ракурсах, во всех видах, со всех сторон. Я играла им на гитаре, пела для них, танцевала, вся такая задорная и чувственная, — в общем, я им выдала сполна.

На съемках я больше не капризничала по пустякам. Я догоня­ ла поезд и карабкалась на ходу, перепрыгивала с вагона на вагон по крышам. Я рисковала сломать шею, ужасно трусила, но я это сделала. Я переходила вброд илистую реку, черную, вязкую, с пи­ явками, крабами и какими-то вонючими длинными водорослями.

Вода доходила мне до подбородка, меня тошнило, я боялась сту­ пать в этой мерзкой клоаке, но я это сделала. В Теколутле мне пришлось купаться в устье реки, где кишмя кишели акулы;

рабо­ чие били вокруг меня в барабаны, чтобы их отпугнуть. Один ли­ шился там ноги.

Я умирала от страха, но я это сделала.

Мама Ольга не могла нарадоваться новому обороту событий и подарила мне на Пасху двух утят — они были совсем маленькие, пушистые, желтенькие, беззащитные и растерянные.

А у меня в то время уже жила собачка, которую я подобрала.

Эта маленькая Гринга растрогала меня, когда, вместо того чтобы наброситься на оставленную для нее кость, прыгнула за мной в машину. Я взяла ее с собой и баловала, как могла. Она меня обо­ жала, но от прежнего жалкого существования в ней сохранились глубоко укоренившиеся кровожадные инстинкты.

Трагедия разыгралась, когда один из утят, которого я прижима­ ла к груди, выскользнул у меня из рук и упал в траву. Гринга мо­ ментально схватила его и разорвала в клочки. Я, пытаясь спасти утенка, в смятении упустила и второго. Сколько было крика и плача, какое горе! Гринга, терзая свою маленькую окровавленную добычу, второго утенка не заметила. Она получила хорошую взбуч­ ку и была заперта в моей комнате, пока мы, оплакивая крошечные останки, тщетно искали пропавшего братика. Все мои домочадцы ползали на четвереньках, обшаривая каждый уголок сада и дома.

Утенок как сквозь землю провалился!

Нашла его Марикита, поздно вечером, когда хотела подмести кухню: он дрожал, съежившись под метелкой из перьев в самом дальнем углу чуланчика, где хранились щетки и тряпки. С этой минуты мой прелестный малыш, крошечный и слабенький, стал считать меня своей матерью.

Мы были неразлучны. Он спал в постели у меня под мышкой, я брала его с собой на все съемки, ел он со мной за столом, мы вместе купались и в бассейне, и в море, он ходил за мной повсю­ ду — куда там собаке, а стоило мне оставить его хоть на три ми­ нуты, когда нужно было сниматься, начинал отчаянно пищать, создавая серьезные проблемы звукооператору. Луи Маль, прежде чем скомандовать: «Мотор!» — осведомлялся, удален ли мой уте­ нок на почтительное расстояние и хорошо ли его обхаживает «утиная няня» — няни менялись, но ни одна не заменила меня в его любящем сердечке.

На подобных опытах я убедилась, как велика моя любовь к животным, которые отвечали мне взаимностью. Это была безраз­ дельная любовь, ничем не запятнанная, основанная на абсолют­ ном доверии. Я была хранительницей их жизни.

А между тем чего только я не наслушалась про моего утенка.

Одни приходили посмотреть, достаточно ли он жирный для жар­ кого, другие намекали, что быть спутниками жизни кинозвезд — привилегия завитых пудельков, борзых, персидских кошек или гепардов. Нет, нет и нет! У меня будет утенок, и катитесь вы все куда подальше! Тупицы!

Только троньте моего утенка!

Когда пришло время окончательно покинуть Куэрнаваку и от­ правиться в далекие края, где должны были сниматься следую­ щие эпизоды фильма, я оставила Грингу Мариките, но утенка взяла с собой.

С ним я пересекла бескрайнюю сушь по дороге в Сан-Ми- гель-де-Альенде и Гуанохуато, странный городок, где достопри­ мечательностью для туристов стали мертвецы. Трупы здесь, бла­ годаря каким-то особым свойствам земли, законсервировались.

Когда их обнаружили в таком плачевном состоянии, кладбища были превращены в зловещую подземную выставку, где все эти жалкие, чудовищно изуродованные останки ждали в витринах любителей острых ощущений. Я туда не пошла, Боже сохрани, но открыток, афиш, рекламных буклетов, конфет в виде черепа или берцовой кости было достаточно, чтобы меня каждую ночь пре­ следовали кошмары.

Папа присоединился ко мне еще в Мехико и одновременно со мной, с тем же увлечением, открывал для себя несметные богат­ ства, которые дарила нам эта страна.

Наверное, пригласив папу в Мексику, я сделала ему один из лучших подарков в его жизни..Эрудированный, любознательный, неравнодушный к красоте и к истории, он зачитывал мне из пу­ теводителей, с которыми не расставался, исторические подроб­ ности, связанные с памятниками, которые мы осматривали. Так, Жики запечатлел нас, типичных туристов, на фоне легендарной пирамиды Тахина, в которой 365 ниш, по числу дней в году, и в каждой находится каменная статуэтка бога — кажется, Майя, — посвященная своему дню.

Затем вся съемочная группа, уже порядком уставшая после че­ тырех месяцев работы, медленно двинулась дальше, к тропичес­ кой жаре и нестерпимой духоте, в городок под названием Теко- лутла, а папа отправился в Камерон, поклониться мемориалу ге­ роев Французского иностранного легиона — это было 24 апреля 1965 года*.

В Теколутле комфорт был сведен до минимума.

Не было даже гостиницы — только мотель, где стены от сы­ рости так и сочились теплыми грязными каплями. Решетчатые двери выходили в единственный коридор — благодаря этому тя­ желый, душный воздух мог циркулировать. Дряхлый, скрипучий вентилятор, облепленный дохлыми насекомыми, распространял свое зловонное, обжигающее дыхание. Удобства — омерзитель­ ный умывальник в углу и стенной шкаф, кишащий тараканами.

Я разрыдалась.

От малейшего движения с меня градом лил пот, волосы и одежда стали липкими от испарины и сырости. Телефона не было. Все пахло затхлостью, смесью перегноя с морской солью:

бушующие волны океана, подернутые смолистым налетом, с ог­ лушительным гулом разбивались на множество сверкающих капе­ лек в нескольких метрах от кокосовых пальм, окружавших это странное и мрачное место. Чистя зубы, мы полоскали рот «кока- колой», чтобы не глотнуть воды;

даже принимать душ надо было с большой осторожностью.

В общем, я хотела уехать немедленно. Не могло быть и речи о том, чтобы сниматься в таких условиях, тем более что — вот не­ везение! — снимать предстояло эпизоды боев и партизанской войны, где были мои самые важные сцены, а Жанна почти не по­ являлась.

Это меня доконало!

Лежа на том, что почему-то называлось кроватью, на влажных, липнущих к телу простынях, с моим утенком под мышкой, я оста­ валась глуха к словам ободрения, которые напрасно расточали мне папа, Боб и Жики. Я обливалась липким потом, повсюду ползали всякие твари, даже скорпионы, дышать было невозможно.

А снаружи-то, снаружи! Там было еще хуже — все клейкое и склизкое!

И все-таки никуда я не делась.

Съемка на следующий день — это было нечто.

Хуже смертной казни. Загримироваться невозможно: все текло. Причесаться невозможно — все слипалось. Одеться — это и вовсе была трагедия: я задыхалась в шерстяной юбке, в корсаже * Битва при Камероне состоялась во время Мексиканской войны, 30 апреля 1863 года;

ее годовщина отмечается во Франции как день Французского ино­ странного легиона.

с накрахмаленным стоячим воротничком и галстуком и в высо­ ченных, до колен, ботинках на шнуровке. Ноги мне обрызгали каким-то составом от насекомых: среди тропических паразитов могли оказаться опасные: Инсектицид плюс жара и пот — и не­ сколько дней я ходила с ожогами на ногах и на ляжках. В общем, я пребывала в плачевном состоянии!

Луи Маль положил себе на голову пузырь со льдом и нахлобу­ чил сверху шляпу! Счастливчик. У всей съемочной группы нача­ лась «болезнь туристов». Меня она тоже не миновала! Мы все просто подыхали. Даже у моего утенка был понос!

У Жанны так упало давление, что она слегла на несколько дней. Врач-мексиканец, сопровождавший съемочную группу, день и ночь оказывал нам помощь и пичкал лекарствами. Един­ ственной пищей, которой нас здесь потчевали, были крабы и ва­ нильное мороженое: Папантла, столица ванили, находилась непо­ далеку.

Какая гадость!

Прости-прощай, серебряная посуда, белые трюфели, ужимки и кривлянья — теперь мы все были на равных и боролись, чтобы выжить в этом аду, снявши маски и штаны — по разным причи­ нам. Мы увидели друг друга такими, какие мы есть. Зрелище было не из приятных, ох, не из приятных.

В этой весьма необычной для международной киноиндустрии обстановке в одно прекрасное утро мы обнаружили у наших ни­ чего не скрывавших дверей по ландышу, вылепленному из хлеб­ ного мякиша.

Было 1 мая, и Полетта Дюбо провела много часов, лепя из хлеба крошечные белые колокольчики, а потом обернула их лис­ тьями, которые она собирала, где могла!* Может быть, смешно придавать столько значения этому пустяку, но на меня от малень­ кого искусственного ландыша повеяло не только весной — по­ веяло щедростью души прелестной и чуткой женщины, в чьем сердце тоже жила неувядаемая весна.

Это стоило сделать, до этого надо было додуматься.

Самые простые жесты, идущие от сердца, всегда бесконечно трогали меня. Это единственные подлинные ценности в жизни.

С тех пор я получала тысячи ландышей, лесных и садовых, пышных и тоненьких, с ленточками и без ленточек, с корнями и без корней. Но только один я буду помнить всегда — тот симво­ лический ландыш, что преподнесла мне Полетта Дюбо 1 мая.

Наскоро отдаю дань уважения исключительной женщине.

* Во Франции существует традиция I мая дарить друг другу на счастье буке­ тики ландышей.

* * * В этой изнуряющей жаре мои силы были на исходе, но на ис­ ходе была и война, и съемки тоже. Я победила крепости и вра­ жеские армии, я захватила — и какой ценой! — пулеметы против­ ника, скоро, скоро я смогу вернуться в цивилизованные края.

Я была сыта по горло, по ноздри этими джунглями, отсутстви­ ем комфорта, пейзажем, состоящим из лиан и зарослей всевоз­ можного мха, где гнездились ядовитые насекомые, смертоносные змеи, гигантские пауки, скорпионы — вся эта страшная копоша­ щаяся нечисть, от которой я чудом убереглась. Следующая оста­ новка предстояла недолгая.

А потом — потом для меня съемкам конец! Свобода!

Директор отеля, самодовольный, надутый тип смотрел на меня сальными глазами, когда я явилась с моим утенком.

У них в саду было что-то вроде маленького зоопарка, где ро­ зовые фламинго, утки, гуси, ибисы, самые разные птицы с грехом пополам привыкали жить общей стаей, что по природе им не свойственно. Дело в том, что уехать с утенком я не могла. Во- первых, я неминуемо должна была задержаться еще на несколько дней в Мехико. А потом — перелет с посадкой в Нью-Йорке, всякая живность и растения под запретом. Полетта Дюбо и Де- детта посоветовали мне на пробу оставить моего утенка на одну ночь в стае!

Я была в отчаянии.

Мы ни на день не расставались, он знал и любил только меня одну, сопровождал меня повсюду, дожидался, как паинька, и семе­ нил следом, поспевая за мной куда бы я ни шла. С болью в сердце я оставила его в эту первую ночь за решеткой, такого потерянного среди других птиц, абсолютно чужих ему. Он плакал, звал меня, натыкаясь на железную проволоку, которая впервые в жизни стала на его пути. Я до утра не сомкнула глаз, терзаясь угрызениями со­ вести, горюя, тоскуя без моего чудесного маленького друга.

Боб вышел из себя и закатил мне чуть ли не сцену ревности.

Ему давно уже осточертело делить постель и меня с утенком, ко­ торый повсюду гадил, его терпение лопнуло! Или утенок, или он.

Будь такая возможность, я бы не колебалась ни секунды: остави­ ла бы Боба в курятнике, а сама бы уехала с моим утенком. Но, увы, люди установили определенные карантинные и таможенные правила, преступить которые очень трудно, даже если тебя зовут Брижит Бардо.

На другой день я нашла моего утенка догола ощипанным, но еще живым. Он подвергся нападкам и насмешкам всей стаи, не умел постоять за себя, он был такой слабенький и не понимал своего нового положения. Я лечила его меркурохромом, целовала и ласкала, потом с тяжелым сердцем пошла на съемку. Еще целую неделю я держала утенка при себе, врачуя его раны.

Затем настало время уезжать.

* * * Я заехала ненадолго в Тахко — это бывший серебряный руд­ ник, где все серебряное, даже клирос в соборе. Там можно потра­ тить уйму денег на копии изделий майя и ацтеков, а я привезла оттуда полный столовый набор — вилки, ложки и ножи из черно­ го дерева и массивного серебра, который с тех пор украшает мои трапезы в Базоше, — и вернулась в Мехико.

Там я еще успела посмотреть лучший в мире антропологичес­ кий музей. Макеты в натуральную величину, доисторический ландшафт и потрясающе воспроизведенные древние люди, напо­ ловину обезьяны, наполовину гомо сапиенс, — все это переносит на много тысячелетий назад.

Меня просто обворожили сцены повседневного быта, застыв­ шие, но полные жизни. Я позвонила Полетте Дюбо, чтобы уз­ нать, как поживает мой утенок, и улетела во Францию.

* * * Дома все показалось мне тесным, смехотворно маленьким, жалким и пошлым. Я побывала в мире величия, просторов, бес- крайности, и теперь мне не хватало места в Париже, я задыхалась на авеню Поль-Думере, мне был мал французский дух, так непохо­ жий в своей узости и ограниченности на возвышенную и страст­ ную натуру людей, которых я только что покинула, чьим духом еще была пропитана. Зато моя Гуапа радовалась моему приезду.

Я помчалась в Базош.

Дом, оправившийся от работ, был великолепен — как будто по взмаху волшебной палочки он преобразился в одно мгновение.

Был даже бассейн, точь-в-точь как в Куэрнаваке! Я в свое время послала план и фотографию — теперь, если я прищурю глаза, мне будет казаться, что я снова там. Еще я велела вырыть маленький пруд на болотистом лугу — он полностью изменил пейзаж, кроме того, собирал воду всех окрестных ключей, и стало не так сыро. Глядя на пруд с плоскодонкой и почти совсем закрыв глаза, я представляла себе плавучие сады Хочимилько. Я думала о моем милом утенке — как хорошо было бы ему здесь, добейся я разрешения взять его с собой. В моей душе поднималась ужасная тоска, которую не могли рассеять ни Корнишон, ни Ненетт.

Реадаптация далась мне трудно еще и потому, что на меня свалились неожиданные проблемы.

Жак решил полностью поручить Николя заботам своей сестры Эвелины. Мать многочисленного семейства, она сумеет лучше меня обеспечить ребенку правильное воспитание в здоровой, не­ загрязненной среде, близ Монпелье. Я долго размышляла, прежде чем согласиться с этим категоричным и бесповоротным решени­ ем.

Имею ли я право воспротивиться воле отца ребенка?

Есть ли у меня желание, время, терпение, чтобы посвятить три четверти жизни воспитанию сына?

Конечно, я могла бы доверить его маме: она уже полностью взяла на себя воспитание маленькой Камиллы... Но какая разни­ ца — с мамой или с тетей Эвелиной, если Николя все равно будет лишен меня, матери. А что у него за мать? Женщина, кото­ рая еще ведет себя, как девчонка, у которой в жизни полный сумбур, неспособна серьезно заниматься воспитанием ребенка.

Нет, мне бы, конечно, хотелось.

Но в глубине души я знала, что не смогу.

Когда горничная уходит, потому что не знает, кого ей назы­ вать «месье», — это еще куда ни шло. Но если ребенок будет травмирован на всю жизнь тем, что его мать меняет любовников, как перчатки, в зависимости от погоды и настроения, от ссоры или случайной встречи, — это дело другое, гораздо серьезнее. Не зная, как быть, я дала согласие, фактически отказавшись от свое­ го единственного ребенка и лишившись счастья, которое знает каждый, у кого есть дети.

Сегодня я не убеждена, что решение, на котором настаивал Жак, было верным. Николя носит в себе глубокую рану. Наши отношения, хоть мы и близки с сыном уже много лет, страдают от недостатка повседневной близости, взаимопонимания, всего того, что соединяет людей и укрепляет кровные узы, в которые я верю лишь наполовину. Кровь — лишь носительница основных элементов, необходимых, но недостаточных для непостижимой алхимии, связывающей и сливающей воедино сердца.

Сегодня я раскаиваюсь.

Я признаю, что в этом несчастье есть доля и моей вины.

XX В это же время моих родителей, которые были не владельцами, а съемщиками великолепной квартиры в доме 1 по улице Помп, попросили съехать — и это после того, как они 23 года исправно вносили плату, да еще какую!

Папа и мама были в панике.

Я кинулась к подрядчику, который когда-то предлагал мне ку­ пить на неимоверно выгодных условиях квартиру с террасой на­ против моей спальни, на авеню Поль-Думер. Уж если кто-то дол­ жен заглядывать в мои окна, так пусть это будут мои родители!

Увы, квартира была уже продана!

Но в доме оставалась одна свободная квартира, тоже прекрас­ ная, без террасы, окнами в сад, правда, за бешеную цену! Ну и что с того? Покой моих родителей для меня не имеет цены, а если они поселятся рядом, нам легче будет поддерживать друг друга и мы снова станем близки, как когда-то. Я купила эту квар­ тиру. Семья подтягивалась к авеню Поль-Думер.

Моя Бабуля еще после смерти Бума перехала с улицы Ренуар на первый этаж дома на авеню Поль-Думер, прямо напротив меня. Достаточно было перейти улицу, чтобы увидеться, как в де­ ревне. И как в деревне, языки работали вовсю.

Бабушка целыми днями наблюдала из-за тюлевых занавесок за моими уходами и приходами. Правда, ее излюбленной темой для пересудов был всего лишь тот факт, что я-де слишком поздно встаю и слишком поздно возвращаюсь — это вредно для моего здоровья. Но проснувшаяся в Бабуле на старости лет страсть к сплетням по поводу и без повода — это было еще полбеды. Куда больше меня беспокоило здоровье моей Дада, которая бессменно прислуживала ей больше тридцати лет и в последнее время замет­ но сдала.

Бабуля считала ее своей рабыней.

Дада подчинялась ей беспрекословно, делала всю домашнюю работу и имела одно только право — молчать.

Когда я заходила к ним, стоило Бабуле отвернуться, Дада, плача, показывала мне свои руки со скрюченными суставами.

Клешни краба, да и только. Она не жаловалась, но мучилась ужасно. Ревматизм сделал ее неуклюжей. Она била посуду, а Ба­ буля постоянно бранилась, называла ее «руки-крюки» и удержи­ вала стоимость разбитых вещей из ее скудного жалованья.

Я ужасно расстроилась.

Дада пора было на покой. В этом году ей исполнилось 65, но, прожив весь свой век при Бабуле, она не имела ничего своего, и даже пенсия ей не полагалась, потому что в Фонд социального обеспечения она записалась только под старость. У Дада не было никаких сбережений, ничего, что могло бы позволить ей уйти на заслуженный и безотлагательный отдых.

Я помчалась к подрядчику.

При виде меня он заулыбался во весь рот! Да, у него еще есть несколько прекрасных квартир, окна в сад и все такое. Когда я сказала, что меня интересуют помещения, предназначенные для прислуги, улыбка погасла. Да, одна квартирка осталась... Я при­ обрела ее, обставила просто, но мило, купила телевизор, все это тайком, никому ничего не сказав. Это было нетрудно: я брала свои вещи, выносила их через черный ход и, перейдя улицу Ви­ таль, наводила уют в будущих владениях моей Дада. Когда, не помня себя от радости, я взяла ее за руку, повела посмотреть на мой подарок и вручила ключи, она расплакалась.

Я была в отчаянии.

Не быть ни у кого в услужении, пожить для себя казалось этой женщине, всю жизнь думавшей в первую очередь о других, невыносимым. Мало-помалу моя Дада привыкла к своему новому положению, а вот Бабуле нелегко было найти нового козла отпу­ щения. Как старые супруги, которые, обожая и ненавидя друг друга, помыслить не могут жизни врозь, обе недолго выдержали друг без друга. Пока я на совесть старалась залатать каждую про­ реху, вкладывая в это занятие всю душу, то и дело возникали новые проблемы, и я, подобно сенбернару, разрывалась на части, спеша туда, где требовалась моя помощь.

Мне сообщили, что Биг, моя бывшая гувернантка, которую я уже много лет как потеряла из виду, умирает в полной нищете на улице Лежандр. Я немедленно поехала туда, нашла ее лежащей в жару, в кошмарно грязной дыре, перевезла к себе и устроила в опустевшей квартире, где жили прежде Муся и Николя. Она жила подле меня еще долгие годы и умерла у меня на руках в возрасте 83 лет в октябре 1972 года.

Занятая спасением бедствующих старушек, я совсем забыла про Тапомпон, тетю Помпон, сестру Бабули, женщину порази­ тельной стойкости и мужества, которую тоже не пощадила судьба.

Похоронив сына, Жана Маршаля, она жила затворницей в не­ здоровой сырой квартире на первом этаже на улице Мадам, вдали от всех нас, единственных, кто остался у нее на свете. На этот раз подрядчик с улицы Виталь решил, что я попросту издеваюсь над ним, когда я поинтересовалась, не найдется ли двухкомнатной квартиры с кухней и ванной для тети Помпон. Да, как раз одна такая осталась — и я ее купила!

Наконец-то вся родня счастлива, семья воссоединилась, а я, как наседка, опекаю всех со своего восьмого этажа. Настало время мне немного отдохнуть: в сентябре меня снова ждала сту­ дия, озвучание фильма «Вива, Мария!».

* * * Жики и Анна встретили меня в «Мадраге», и — о чудо! — я обнаружила там тех же сторожей, что и в прошлом году. Я не ве­ рила своим глазам. Капи, грозный пес, который кусал всех моих друзей, но спокойно впускал воров, радовался моему возвраще­ нию на свой манер, чуть не отхватив мне полруки от избытка чувств. Без меня его баловали, и он стал менее агрессивным.

Благодаря новеньким стенам, отныне и навсегда оградившим мои владения от соседних пляжей, я надеялась, что в эти канику­ лы на мою долю выпадет меньше стрессов, чем обычно. После многочисленных просьб и поклонов властям мне удалось добить­ ся, в порядке исключения и очень дорогой ценой, разрешения на постройку защитных дамб, вдающихся далеко в море на десятки метров. Еще и сейчас, тридцать лет спустя, эти стены, о которых тогда кричали все газеты, остаются предметом ядовитых нападок.

А ведь если бы не они, я давным-давно была бы вынуждена рас­ статься с «Мадрагом».

Спасибо вам, мои стены.

Жики, Анна и их годовалый сын Эмманюэль по-прежнему жили на вилле «Малый Мадраг». Им стало там тесновато, тем более что жилая комната — прекрасная, но единственная — слу­ жила Жики еще и мастерской: там он писал, там же и хранил свои полотна, рисунки, эскизы. Когда они сказали мне, что по­ дыскали дом в Гримо и скоро переедут, меня это убило. Жики был моим страховочным тросом, моим буфером, моим советчи­ ком, другом, братом, а Анна — моей единственной подругой, на­ персницей, сестрой!

Что я буду делать без них?

Конечно, со мной останется Боб, но это совсем другое.

К тому же Боб начал уже мне приедаться со своим покером, своим подводным плаванием и своими длинными белыми зубами.

А когда я повздорю с ним, в чью жилетку стану плакаться? А когда все эти прилипалы из разных стран будут забираться в «Мадраг» и красть мои трусы, наволочки и лифчики с бельевых веревок, кто накроет их с поличным, кто набьет им физиономии или урезонит их? Уж конечно, не сторожа, глухие, как пни. Уж конечно, не Капи и, конечно, не Боб — он вечно жалуется, что устал.

Ведь это Жики еще совсем недавно спас меня от жуткого скандала: он в 4 часа утра изловил спрятавшегося в «Мадраге» беглого каторжника, которого искала вся французская полиция.

Все потому, что я, добрая душа, ответила на горестное письмо этого бедняги, отбывавшего наказание на острове Ре: он просил моего совета, как научиться играть на гитаре. Я послала ему «ру­ ководство» и приписала несколько теплых слов. И вот вам пожа­ луйста — когда его везли с Ре в JIa-Рошель, он сбежал.

Мое письмо попало в руки полицейских, и они устроили на Поль-Думере обыск, к ужасу и негодованию моей секретарши, которая чуть было не уволилась... Она, видите ли, не привыкла работать у пособниц уголовных преступников! Я узнала об этом только задним числом! Мой подавшийся в бега каторжник решил укрыться в «Мадраг». И пока я спокойно спала, Жики избавил меня от весьма серьезных проблем: поговорил с беглецом как мужчина с мужчиной, отвез его в Сен-Тропез, дал 500 франков и адрес своего надежного друга в Марселе. Уф!

* * * Чтобы мне легче было смириться с их отъездом, Жики и Анна предложили устроить праздник — костюмированный бал, бал- маскарад, — на котором никто никого не узнает.

Я была в восторге. Когда появлялась возможность повеселить­ ся и потанцевать, я забывала обо всем на свете. Мы пригласили всех наших друзей, а их было немало, взяв с каждого обещание до бала держать свой костюм в тайне, чтобы удивить так удивить.

Все были немы как рыбы, делали заговорщицкие физиономии, тс-с, ни словечка, берегись шпионов... Я ломала голову, пытаясь придумать достаточно простой наряд, который полностью преоб­ разил бы меня. Было жарко, о том, чтобы задыхаться в ворохе каких-нибудь пышных тряпок, не могло быть и речи.

Наконец меня посетила гениальная идея, но мне требовалась помощь Анны. У нас с ней было похожее строение лица: малень­ кий носик, пухлый рот, высокие скулы. Мы намажемся черным гримом, наденем два одинаковых черных парика, которые я оты­ скала у Дессанжа — мне дали их на время, настоятельно попросив вернуть в сохранности... Я украсила эти парики множеством раз­ ноцветных бантиков, нашла черные балетные трико, облегающие тело от шеи до пят, а для полноты картины заказала две юбочки из пальмовых листьев. Ожерелья и браслеты довершили этот по­ трясающий маскарадный наряд. В день бала мы были до того по­ хожи, что даже Жики и Боб не сразу распознали своих дам.

Какой успех!

Весь вечер мы хохотали. Я, например, шла танцевать с Клузо, который был одет пиратом, потом под каким-нибудь предлогом на минутку исчезала и присылала вместо себя Анну, а он ничего не замечал!

Праздник продолжался в том же духе!

До тех пор, пока не явилась пара, которую не ждали, но встре­ тили с распростертыми объятиями: Дионна Варвик, одетая Дион- ной Варвик, под ручку с Саша Дистелем, одетым Саша Дистелем.

Когда ее представили Брижит Бардо, которая была одета негри­ тянкой и совершенно неузнаваема, она решила, что над ней изде­ ваются, и закатила скандал. Но что началось, когда появилась Анна! Над ней, оказывается, издевались вдвойне!

Я редко устраивала у себя праздники, но этот бал не забуду никогда. Любой пустяк мог нас развеселить, это было здоровое веселье, так непохожее на то, что творится сейчас. Мы не знали наркотиков, гашиша, оргий, всего этого упадничества, которое все больше завладевает нынешними унылыми буднями.

Наутро после праздников всем приходится туго.

Но хуже всех было цветам, моему саду, превратившемуся в ги­ гантскую помойку, и еще жене сторожа, которая была на себя не похожа и прикрывала двумя руками рот.

Она потеряла вставную челюсть!

Мы все, умирая от хохота, ползали на четвереньках по саду в поисках челюсти Анжелины. Пропажа как в воду канула. Оста­ лась полная чаша пунша, и было решено допить ее за обедом.

Мы опустошили ее — и что же обнаружили на дне? Вставную че­ люсть Анжелины!

С тех пор я никогда не пью пунша.

Вообще-то пунш мне бы не помешал, когда я приступила к озвучиванию фильма «Вива, Мария!».

Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 10 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.