WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 10 |

«БРИЖИТ БАРДО И нициалы Б. Б. ...»

-- [ Страница 5 ] --

На меня навалились привычные заботы, счета, налоги, всевоз­ можные неприятности: горничная попросила расчет, Ален влю­ бился в певца с сомнительным шармом, меня, как всегда, осаж­ дали со всех сторон! Радовала меня и веселила только моя Гуапа.

Клоун был за городом: доктор Д. временно препоручил его свое­ му знакомому мяснику. Мне рассказывали, что он живет там, как принц, день-деньской гоняется за кроликами, получает все мяс­ ные отходы, грызет кости и обжирается от пуза.

Жак не получил окончательного освобождения от военной службы, ему предстояло повторно пройти призывную комиссию.

Поэтому он пока не мог ни работать, ни вообще строить какие бы то ни было планы на будущее. Дата новой медкомиссии не была назначена, и Жак жил под дамокловым мечом. Мы ни с кем больше не виделись, варились в собственном соку, только доктор Д. был вхож к нам. Он помогал Жаку как мог.

Мне снова стал звонить Рауль Леви. «Истина», похоже, долж­ на была стать потрясающим фильмом и наделать много шуму.

Клузо изъявил желание увидеться со мной, чтобы поговорить об актерском составе: он никого еще не пригласил. Ольга, наиграв­ шись в мамашу-наседку, вернулась к прежней роли агента кино­ звезды и стала очень деловой.

Жак не выдержал всего этого — нервы у него сдали.

Была ли это ревность мужа или актера?

Или ощущение своего бессилия перед человеком, который был, казалось, сломлен в самой сердцевине, но возрождался из пепла? Как бы то ни было, у него началась самая настоящая нервная депрессия. Доктор Д. прописал ему уколы «кальциброна- та», от которых он неделю пребывал в коматозном состоянии.

После этого доктор посоветовал мне почаще выезжать за город, чтобы Жак пришел в себя в тишине, на свежем воздухе.

Это было уж слишком. Я девять месяцев носила ребенка, ро­ дила его в адских мучениях, все заботы на мне, я готовлюсь к трудному фильму, в котором на карту будет поставлена моя ка­ рьера, и еще я должна нянчиться со впавшим в депрессию мужем, который становится мне обузой.

Нет уж, с меня хватит, хватит, хватит!

Тем не менее я взяла Жака под ручку и отправилась с ним за город. Мы гуляли по полям, обедали в дивных ресторанчиках, иногда ночевали в какой-нибудь сельской гостинице. Между нами установились отношения брата и сестры. Я твердо знала:

никогда, никогда в жизни я больше не смогу заниматься с ним любовью. Пережитая травма навсегда сделала меня фригидной!

Я уже пожаловалась доктору Буане;

он успокоил меня, сказав, что это со временем пройдет.

Дедетта, знавшая мою паническую боязнь беременности, как- то сказала мне: «Ничего, забудешь, женщину это только красит».

Ничего себе «красит», еще и сегодня я считаю это самым страш­ ным из всех недугов! Результат — молодая женщина, красивая, сексапильная и все такое, но холодная, как ледышка.

Мне больше всего хотелось найти загородный дом, бежать из Парижа, видеть деревья, траву, землю. Пользуясь нашими прогул­ ками, я посетила все фермы, дачи и усадьбы, адреса которых чи­ тала на витринах агентств по недвижимости. Каких только безоб­ разий мы с Жаком ни насмотрелись. Гуапа в восторге резвилась, убегала большими прыжками, все обнюхивала, возвращалась по­ делиться со мной своими открытиями;

она помолодела.

Глаза Николя стали карими! Муся с восторгом рассказывала, что он прибавил 20 граммов после последнего кормления, на что я озадаченно пожимала плечами.

Жака вызвали на комиссию.

Я одна тащила на себе все — семью, дом, «мозговой трест».

Ален совсем не помогал мне. Сердцем и мыслями он был далеко от меня, со своим певцом. Только этого не хватало! Ивоннетта ушла. К счастью, рядом была Муся, всегда готовая взяться за дело.

Как раз в этот момент, когда мне совсем заморочили голову, Кристина Гуз-Реналь сообщила об официальной премьере в Лис­ сабоне фильма «Женщина и паяц». Мы были приглашены на уровне глав государств. Португальское правительство предостав­ ляло мне усиленную охрану: моторизованных полицейских, лич­ ных телохранителей. Не сказать, чтобы я особенно гордилась этим фильмом, но меня привлекла возможность отвлечься на часов.

Я нашла в «Реале» роскошное платье, великолепный костюм для поездки, и мы — Жак по правую руку, Кристина и ее муж Роже Анен по левую — полетели в Лиссабон.

Всем уже известно: я всегда панически боялась самолетов.

В тот день мне было особенно страшно, и это вызвало сильней­ шее кровотечение. По времени оно примерно соответствовало первой послеродовой менструации.

Мы все предусмотрели, кроме этого!

Это была катастрофа!

Меня уложили в кабинке стюардесс. Все бумажные салфетки, все ватные тампоны для снятия макияжа ушли на эту течь, такую страшную и так не вовремя открывшуюся. Я запачкала юбку, жакет, как же мне теперь выйти из самолета перед всеми журна­ листами, официальными лицами, фоторепортерами? Стоило мне встать, я чувствовала, как моя жизнь вытекает между ног.

Я была на грани обморока.

Я повернула юбку так, чтобы пятно было спереди, и держала перед собой большой шарф, который дала мне Кристина. Жак набросил на меня свой пиджак, чтобы скрыть пятно на спине моего жакета, и я вышла из самолета в лиссабонском аэропорту, где меня торжественно, под звуки оркестра, встречали председа­ тель муниципального совета, мой партнер Антонио Вилар и реву­ щая толпа! Мы поспешили в отель в сопровождении эскорта из четырех мотоциклистов впереди и четырех позади — ни дать ни взять президентский эскорт.

Не будь я в таком плачевном состоянии, я бы наверняка оце­ нила оказанный мне бесподобный прием. Я сидела на пиджаке Роже Анена, чтобы не запачкать сиденье «Мерседеса-600», кото­ рый вез нас по дивному и незнакомому мне краю — Португалии.

Потом, когда приехали в отель, — новые формальности, беско­ нечные речи и тосты в мою честь, музыка, народные танцы, а я держу шарф спереди, сумочку сзади и думаю только о том, как бы поскорее лечь, сгорая со стыда, измученная, выпотрошенная.

Предоставленные мне апартаменты в отеле были роскошны.

Огромная, изумительно убранная спальня для меня, гостиная, до­ стойная английской королевы, еще одна спальня, такая же краси­ вая, для Роже и Кристины, повсюду цветы, фрукты, подарки, су­ вениры. Оставшись наконец одна, я рухнула на кровать и через телефонистку отеля попросила вызвать врача!

— Какой врач вам нужен, мадам?

— Гинеколог, мадам, и срочно!

Журналисты узнали об этом звонке раньше, чем сам врач!

Когда же он явился в сопровождении целой делегации служащих отеля и, выпроводив всех, осмотрел меня, то самым серьезным образом порекомендовал двое суток никуда не выходить и не вставать с постели. Он сделал мне уколы, чтобы остановить кро­ вотечение, потом успокоительные, массу каких-то уколов, от ко­ торых я совершенно отупела!

Но премьера-то должна была состояться в тот же вечер!

Кристина в отчаянии пыталась встряхнуть меня, заставить подняться, они с Жаком даже попробовали натянуть на меня ве­ чернее платье, но я была как ватная, не держалась на ногах, и из меня непрерывно текло.

И все же, несмотря ни на что, я присутствовала на премьере «Женщины и паяца».

Я сидела в ложе, полной цветов, чувствуя себя прескверно.

Потом был изысканнейший ужин, на котором собралась в мою честь вся знать, все сливки португальского общества. Целый город чествовал меня, ждал, поднимал бокалы за меня и за фильм — лучшего лечения нельзя было придумать. Студенты уст­ роили мне «почетную стезю», положив на землю свои плащи, это было грандиозно и трогательно, это был триумф.

XVI Мой час «Истины» близился.

Я сделала пробы с несколькими молодыми актерами. Я заново осваивалась в студии, училась играть и каждому из оцепеневших от испуга юношей давала шанс. Клузо заставил меня целый день повторять одну и ту же сцену — с Жан-Полем Бельмондо, Юго Офрэ, Жераром Бленом, Марком Мишелем, Жан-Пьером Кассе­ лем и Сэми Фрейем.

Это была любовная сцена!

Я сжимала их в объятиях и чувствовала их дрожь, их пот, их страх. Я говорила им всем одни и те же слова с одинаковым пылом, а они отвечали мне каждый по-своему.

Жан-Поль Бельмондо был слишком самоуверен, хоть его серд­ це и билось очень сильно у моей груди. Жан-Пьер Кассель не подходил по внешности! Жерар Блен оказался ниже меня ростом!

Юго Офрэ чересчур нервничал, я даже испугалась, что он потеря­ ет сознание в моих объятиях. Марк Мишель не обладал достаточ­ ной индивидуальностью, был слишком «как все», да еще страх мешал ему быть самим собой! А Сэми Фрей был именно таким, как надо — отчужденным и родным, суровым и нежным, влюб­ ленным и проникновенным. Он и был приглашен на «Истину» вместе с Шарлем Ванелем, Полем Мёриссом, Луи Сенье, Мари- Жозе Нат и Жаклин Порель.

Вернувшись домой, я узнала от доктора Д., что Жак находится в частной клинике где-то за городом: его окончательно признали негодным к воинской службе. Это было победой и поражением одновременно. Алён, совсем потерявший голову от любви, давно не появлялся. Почты накопилась гора, горничная ничего не дела­ ла. Только верная Муся оставалась на своем посту, надзирая за Николя.

Я устала, страшно устала. Мне хотелось другой жизни, с на­ дежным человеком, который был бы всегда со мной, взял бы мою ношу на себя, я больше не могла! Я примеряла костюмы с Тани­ ной Отре, делала фотопробы с Арманом Тираром. 2 мая 1960 года я снималась в первой сцене у Клузо, на студии в Жуанвиле.

По вечерам я навешала Жака в клинике. Он был совершенно не в себе. Я плакала о нем, о себе, о нас!

Когда я возвращалась домой, на меня наваливались проблемы:

кефир для Николя, Ален со своей любовью, хозяйственные во­ просы. Сколько надо было иметь энергии, чтобы все это вынести.

Каждое утро я уезжала, меня ждал утомительный день, и я не знала, что еще будет уготовано мне вечером. Жак вернулся домой, но ему пришлось еще много дней лежать в постели.

Актриса днем, сиделка ночью — вот какая была у меня про­ грамма.

Однажды вечером мне позвонил Лазарефф:

— Брижит, детка, вы даете согласие на откровения вашего сек­ ретаря?

— ???

— Полноте, Брижит, не будьте ребенком! Вы согласны на пуб­ ликацию «Записок» вашего секретаря?

— Пьер, уверяю вас, я не в курсе! Я ничего не понимаю!

— Брижит, он продал свои «Записки» за 50 миллионов старых франков «Франс-Диманш», где я главный редактор, так что, по­ скольку мы с вами друзья, я решил узнать, что вы об этом думае­ те!

Земля ушла у меня из-под ног.

Как? Ален, мое доверенное лицо, единственный, на кого я по­ лагалась, продал «Франс-Диманш» за 50 миллионов старых фран­ ков мои переживания, мои тайны, мою такую бурную жизнь?

Этого не может быть!

— Спасибо, Пьер, я правда была не в курсе, это, наверно, какое-то недоразумение, я все выясню и перезвоню вам завтра.

Час был поздний. Я сразу же позвонила моему адвокату, мэтру Жан-Пьеру Ле Me:

— Жан-Пьер, я только что узнала от Лазареффа, что Ален продал «Франс-Диманш» свои «Записки», такое возможно?

— Да, Брижит, секретари не обязаны хранить профессиональ­ ную тайну!

— Поверить не могу, этого просто не может быть. Что мы можем предпринять?

— Ничего, дорогая Брижит, разве что попытаться достигнуть договоренности по каждой строчке этих так называемых «Запи­ сок».

Я была потрясена, убита!

Как мог Ален сделать такое? Нет, не может быть, это сон! Од­ нако после встречи с этим идиотом-певцом Ален очень переме­ нился. Он не оставил мне телефона, и связаться с ним я не могла. Я не сомкнула глаз до утра — ждала его. В эту бессонную ночь мне не хватало Жака, хотелось поговорить с ним о случив­ шемся, но он спал, одурманенный успокоительными уколами доктора Д. Опять я была одна, но только теперь на мои плечи лег груз непростительного предательства.

В 9 часов, стоя в прихожей, я услышала лифт, потом скрежет ключа в замке. Ален вошел — в самом радужном настроении, улыбаясь во весь рот! При виде моего грозного лица он застыл как вкопанный!

— Брижит, что случилось?

— Ален, вы продали ваши записки «Франс-Диманш»? Отве­ чайте честно: да или нет?

Ален помертвел. Я видела, что он не может солгать мне, но и признаться не в силах.

— Брижит, о чем вы? Я не понимаю!

— Вы все прекрасно понимаете, Ален! Вы продали мою лич­ ную жизнь «Франс-Диманш» за 50 миллионов франков? Да или нет?

— Но Брижит, я ничего не понимаю! Что это с вами сегодня?

Он был бледен как полотно.

— Ален, Пьер Лазарефф, крестный Николя, мне все рассказал.

Я хочу, чтобы вы мне ответили: правда это или нет?

— О!.. Пьер Лазарефф вам звонил?.. Но я имел дело с Максом Корром, и он обещал мне полную тайну!

— Значит, это правда?

— Да о чем вы говорите? Я предложил «Франс-Диманш» без­ обидную статейку, Макс Корр, редактор, купил ее у меня, вот и все.

— Ален, скажите мне правду: вы продали «Франс-Диманш» ваши «Записки секретаря Б.Б.» за 50 миллионов франков?

— Да, Брижит, но я не виноват, это мой друг меня заставил, иначе он ушел бы от меня, я так люблю его, мне так плохо!

— Ален, отдайте ключ.

Он протянул мне ключ от квартиры.

Я выставила его на лестничную площадку и закрыла за ним дверь — навсегда!

Из-за моей жажды справедливости и безупречной честности я порой попадала в затруднительные положения. Я вычеркнула Алена из моей жизни за то, что он гнусно предал меня. И оста­ лась одна с грудным ребенком, больным мужем, домом и хозяй­ ством, без горничной и с ролью, которую ни за что нельзя было провалить! С такой ситуацией любому нелегко было бы справить­ ся, а мне — так просто невозможно.

Я позвала на помощь маму.

Было достигнуто соглашение между объединением «Франпар», куда входили такие издания, как «ELLE», «Франс-Суар», «Франс- Диманш», «Иси-Пари», которое возглавлял Лазарефф, и моим ад­ вокатом мэтром Ле Me. Лазарефф, Макс Корр — редактор «Франс-Диманш», мой адвокат и я вместе прочтем рукопись Алена Каре. Любое не соответствующее действительности слово, фраза, ситуация будут непременно вычеркнуты. Но помешать им опубликовать эти записки, столь интересные для читателей и купленные за такую дорогую цену, было невозможно.

Я с отвращением думала, что этой гнусности обязана не толь­ ко Алену Каре, но и Лазареффу, крестному моего сына.

Когда я вернулась домой вечером, после съемочного дня, вся компания была уже в сборе в гостиной на Поль-Думере. Читал Макс Корр. Я слышала чистую правду, до того безжалостную правду, что мне хотелось крикнуть: «Протестую!» Я молчала, зная, что вычеркнута может быть только ложь. Но меня еще ожидало самое подлое вероломство — моя наспех нацарапанная записка, в которой я сообщала Алену, что поехала прогуляться к озеру в Бу­ лонский лес, что у меня скверно на душе и я не уверена, что в это самое озеро не брошусь! Клочок бумаги, исписанный моим почер­ ком, был сфотографирован. Все пущено на продажу, все!

Я по натуре стыдлива.

Да, я показывала на экране мое обнаженное тело, но в моих фильмах это всегда что-то значило. Это никогда не делалось про­ сто так. Я обнажала свое тело, красивую оболочку, почему бы нет?

Но я никогда не обнажала свою душу!

Я никого не допускала в глубины моего «я». Именно поэтому я вдвойне мучилась во время родов. Приоткрыть самое сокро­ венное — даже для такого естественного акта — казалось мне верхом бесстыдства. И вот я продана толпе, обнажены мои самые потаенные мысли, меня отдали на растерзание публике за звонкую монету — это было для меня худшей в мире несправед­ ливостью, гнуснейшим предательством. Однако пришлось мне снести и это. Сенсационные материалы появлялись каждую не­ делю в течение нескольких месяцев. Публика с упоением читала о моих страхах, о наших ссорах, о моих родах и отказе от мате­ ринства, об уплаченной мною сумме налогов, обо всех моих тер­ заниях и о попытках самоубийства, которые до сих пор удава­ лось держать в тайне.

* * * Все это время я, как стойкий солдатик, продолжала снимать­ ся — под пересуды статистов, под смешки гримеров, водителей и костюмерш.

Однажды Жан-Клод Симон явился ко мне в уборную с тремя фотографиями. На них были запечатлены великолепная плакучая ива, прелестный домишко, маленький пруд. Эта дача в Базоше близ Монфор-л’Амори продавалась. В воскресенье я поехала с Жан-Клодом посмотреть ее. Это была моя мечта: крытая соломой старая овчарня, холмы, столетние деревья и водоем.

Я купила без промедления!

Я бы с удовольствием осталась в этом домике, но надо было сниматься. Я сказала ему «до свидания», твердо решив укрывать­ ся здесь всякий раз, когда появится возможность.

Мои отношения с Жаком стали просто невыносимыми!

Он выздоравливал после болезни, уж не знаю, насколько мни­ мой, я же действовала, трудилась, боролась. Да еще и снималась!

По утрам я приходила в студию подавленная, расстроенная, ус­ тавшая от унизительного существования, которое приходилось влачить дома. Мои девочки поднимали мне настроение. Клузо мне его портил, чтобы я не выбилась из тона.

Клузо был деспотом.

Он хотел, чтобы я принадлежала ему безраздельно, и чувство­ вал себя надо мной полным хозяином. Если он говорил мне «плачь», я должна была плакать. Если приказывал хохотать, я должна была немедленно повиноваться. А ведь нет ничего тяже­ лее для актрисы, чем плакать или смеяться по команде.

Однажды мне надо было сыграть трагическую сцену. Клузо отвел меня в уголок и тихо говорил со мной о грустном, о страш­ ном, стараясь вызвать во мне эмоции, которые заставили бы меня заплакать. Потом он оставил меня, чтобы я сосредоточилась. На съемочной площадке стояла гробовая тишина. Все ждали моих слез. Закрыв лицо руками, я думала о родителях, о том, какой трагедией была бы их смерть. Сквозь пальцы я видела, как рабо­ чие сцены поглядывают на часы, слышала чей-то кашель. И вдруг я осознала, до чего все это смешно, залилась нервным смехом и никак не могла остановиться.

Съемочная группа так и ахнула.

Клузо подбежал и в ярости влепил мне пару звонких пощечин.

Не раздумывая, я тотчас дала ему сдачи.

Он остолбенел! Никто никогда не позволял себе так с ним об­ ращаться!

Вне себя — его смертельно оскорбили, унизили при свидете­ лях! — он со всей силы наступил мне на ноги своими каблуками.

Я была босиком. Я взвыла и разрыдалась от боли. Он тут же ско­ мандовал «мотор!» — ему-то только моих слез и надо было, чтобы снять сцену. Но я, хоть и хромала на обе ноги, покинула площад­ ку с видом оскорбленной королевы и, вернувшись в свою убор­ ную, потребовала вызвать судебного исполнителя.

Когда тот официально засвидетельствовал, в какое плачевное состояние привел Клузо пальцы моих ног, я уехала домой, за­ явив, что не появлюсь в студии, пока ноги не заживут, а Клузо не извинится.

В другой раз снимали сцену самоубийства.

Я будто бы наглоталась барбитала и должна была лежать в бреду, хрипло дыша. Мне эти вещи были, увы, хорошо знакомы...

Я думала, что выгляжу в полукоматозном состоянии естественней некуда, но Клузо не нравилось. День кончался, все с ног вали­ лись от усталости, на съемочной площадке было нестерпимо жарко. Клузо хотел, чтобы я обливалась потом, пускала слюни;

гримеры наносили мне пену в уголки рта, глицериновую воду на лоб. У меня разболелась голова, не было больше сил без конца повторять эту тягостную сцену.

Я попросила принести мне стакан воды и две таблетки аспи­ рина. Клузо сказал, что у него есть аспирин, и я проглотила две белые таблетки, которые он мне дал.

Я почувствовала себя странно: какое-то оцепенение сковало меня, глаза весили по тонне каждый, я слышала как сквозь вату...

Двум рабочим пришлось нести меня домой на руках. Дедетта, перепугавшись, сообщила маме, что Клузо дал мне вместо аспи­ рина две таблетки сильнейшего снотворного.

Я не могла проснуться 48 часов!

Зато сцена была снята с натуры и получилась более чем прав­ дивой.

Папа, обезумев от ярости, явился к Клузо и грозил ему судеб­ ным преследованием. Раулю Леви пришлось вмешаться, и Клузо письменно обязался не повторять подобных злоупотреблений!

Шум поднялся невероятный.

Таков был Клузо — он не отступал ни перед чем, если хотел добиться своего.

Перед Сэми Фрейем я ужасно робела.

Он был очень сдержан, даже замкнут, так сказать, соблюдал дистанцию и смотрел на все ироничным, слегка насмешливым взглядом. В перерывах между сценами он читал Брехта, разгова­ ривал мало, не откровенничал. Это был актер в самом глубоком смысле слова.

Он обожал репетировать каждую сцену множество раз, пыта­ ясь сыграть лучше. Полная противоположность мне! Репетиции наводили на меня тоску, я выдавала все, на что способна, только в момент съемки. К чему выкладываться, повторяя одно и то же, какой в этом смысл?

Сэми был вежлив, но не более;

насколько я понимаю, он сто­ ронился той экстравагантности, которую я олицетворяла.

Я знала, что он живет с Паскаль Одре, — и только. Это был очень скрытный человек. Его равнодушие и некоторая отчужден­ ность смущали меня. Раздражало то, что я не могу ближе сойтись с человеком, который будет любить меня безумной любовью, иг­ рать со мной сцены бесподобной страсти. Он, должно быть, счи­ тал меня ограниченной и пустоголовой, может, и некрасивой, может, я вообще была ему противна. Когда он обнимал меня, я чувствовала, что краснею до ушей. Его взгляд становился удиви­ тельно нежным в любовных сценах. То, что он говорил мне, зву­ чало так естественно, что на меня порой накатывало безумное желание в это поверить. «Снято!» Клузо падало как нож гильоти­ ны, безжалостно рассекая мир грез, в который я уносилась, а моя голова оставалась на плече Сэми чуть дольше, чем следовало бы после того, как сцена была закончена.

Я привязывалась к Сэми, а он ко мне — нет!

Однажды я пришла совершенно убитая.

Бурная ссора с Жаком доконала меня.

Мы с Сэми стояли за щитом и ждали, когда загорится сиг­ нальная лампочка. Мы были одни, каждый в своих мыслях. Я си­ лилась и не могла удержать подступавшие к глазам слезы. Сэми заметил это. Он не сказал ни слова, просто взял меня за руку, сжал крепко-крепко и не выпускал. Мне стало хорошо, я ощути­ ла острое, как боль, счастье. С тех пор, стоило нам остаться вдво­ ем, Сэми брал мою руку или прижимал меня к своей груди, и его глаза говорили мне все, что невозможно было сказать иначе.

Как это прекрасно — влюбиться!

Как сразу переменилось все!

То, что происходило между мной и Сэми, озарило светом мое лицо и мою жизнь. Ради него я старалась раскрыть лучшее во мне, перестала отлынивать от репетиций, свой текст знала назу­ бок, не капризничала и не заводилась понапрасну. Клузо не узна­ вал меня: я стала почти шелковой. Мои девочки что-то почуяли и тактично удалялись, когда подходил Сэми.

Мы хотели сохранить в тайне нашу новорожденную любовь из уважения к Паскаль и Жаку, а также чтобы избежать сплетен.

Эти «шу-шу-шу», которые опошляют все, неизбежно достигли бы ушей репортеров желтой прессы. Сэми потихоньку узнавал меня, совсем непохожую на ту, что он себе представлял. Мы оба робе­ ли, не давали воли своим чувствам, это не способствовало скоро­ му развитию романа. Мы раскрывались друг другу застенчиво, це­ ломудренно. У нас было время, и мы не торопили его — мы по­ любили друг друга надолго.

* * * Возвращаться на авеню Поль-Думер было тяжко.

Там меня ждали одни проблемы.

Мама отыскала мне секретаршу среди своих знакомых. Мадам Малавалон, в высшей степени «комильфотная» дама, жена мор­ ского офицера в отставке, работала впервые в жизни.

И какая это была работа!

Разобрать почту, копившуюся два месяца, в которой письма попадались порнографические, а счета ужаснули бы самого мини­ стра финансов. Эта женщина неопределенного возраста, исклю­ чительного обаяния и такта, целыми днями краснела до корней волос и поведала мне, что за несколько месяцев своего секретар­ ства узнала больше, чем за тридцать лет брака.

Вместе с мадам Малавалон я, содрогнувшись от истории Кэ­ рила Чессмена, написала президенту Эйзенхауэру письмо с про­ сьбой помиловать его.

Американец Кэрил Чессмен был без весомых доказательств обвинен в изнасиловании. Он находился в заключении с года;

времени для пересмотра его дела было более чем достаточ­ но. Он написал книгу, рассказав в ней о своих злоключениях;

ис­ полнение смертного приговора без конца откладывалось и в оче­ редной раз было назначено на весну 1960 года.

Решительно, американцы вели себя по-скотски, проявляя бес­ человечность, недостойную народа, который претендует на роль мирового лидера и желает освободиться от замшелых традиций предков-европейцев.

Я получила ответ из Белого дома: мне советовали обратиться с просьбой о помиловании Чессмена к губернатору штата Вашинг­ тон. Но отправить это новое письмо я не успела. Через несколько дней Кэрил Чессмен был казнен. Орудием казни был избран циа­ нид газовой камеры.

Несколько лет спустя, вновь посмотрев замечательный фильм «Я хочу жить», финал которого — газовая камера, я не могла не вспомнить о Кэриле Чессмене, которого убили через двенадцать лет после ареста, без подлинных доказательств его виновности.

Позор вам, люди, способные на такие ошибки, на такую жес­ токость, на такой неправедный суд.

* * * Муся сообщала мне, как растет и умнеет Николя, но протес­ товала всякий раз, когда я хотела взять его на руки!

Микробы! Вирусы!

Весь этот бесконечно крошечный народец не дремал, готовый наброситься на бедного малыша, и меня не подпускали близко, размахивая грозным предостережением «берегись инфекции!».

У меня и так не был особенно развит материнский инстинкт — этого хватило, чтобы я не рвалась к сыну.

Только моя Гуапа дарила мне всю нежность, всю теплоту, всю бесхитростную привязанность, которых я так ждала. Жак, видя, как я ласкаю собаку, отпускал неуместные намеки: эта любовь, по его мнению, должна была бы достаться ребенку. Но Гуапе-то было наплевать на микробы, вирусы, инфекцию, я могла вдоволь насладиться ее теплом, телом, глазами, и никто не протестовал.

Сэми снял однокомнатную квартирку возле парка Монсо.

Первый этаж, темный, унылый, грязный! Боже, какие мерзкие квартиры бывают в Париже! Но для нас это была единственная возможность спокойно побыть вдвоем, уйти ненадолго от всего света — а нам так этого хотелось. Мы слушали концерт для двух скрипок Баха, концерт для кларнета Моцарта, Дворжака. Музыка окружала нас, раздвигая унылые серые стены повседневности.

Сэми был редким человеком — какой-то вулкан нежности, бездна тепла и глубины. Он был и останется мужчиной моей жизни, которого я, увы, встретила слишком рано — на десять лет!

В августе Сэми уехал на несколько дней с Паскаль Одре. Мы начали снимать сцены суда, в которых он не участвовал, так как я его убила.

Эти сцены давались особенно трудно.

Клузо каждый день готовил меня к съемке, показывая мне жизнь с ее самой неприглядной, самой несправедливой, самой жестокой стороны. Я снималась без грима, с волосами, собран­ ными в неопрятный пучок, в куцем черном костюмчике жалкого вида. Я была на скамье подсудимых, одна против всех, наталки­ ваясь на стену непонимания обывателей со спокойной совестью.

Мои адвокаты — Шарль Ванель и Жаклин Порель — умно и не­ многословно старались спасти мне жизнь в битве с грозным со­ перником — адвокатом противной стороны, Полем Мёриссом.

Это были тягостные сцены.

За стенами павильона стояла прекрасная погода, август;

хоте­ лось каникул, простора, песка и солнца. А в «зале суда» было душно, пахло потом, раскаленной резиной и табачным дымом.

Я по-настоящему входила в роль. Мне уже казалось, что это суд надо мной. Речь шла о моей дурной репутации, о моем скандаль­ ном поведении, о моем непостоянстве и полном отсутствии нрав­ ственных устоев. Беспутная жизнь, сменяющие друг друга, как в калейдоскопе, любовники — все это было так же применимо к Брижит Бардо, как и к Доминике Марсо, героине фильма.

Это на меня показывали пальцами, меня обвиняли, моей крови жаждали!

Клузо каждый день подливал масла в огонь, проводя отчетли­ вые параллели между моей жизнью и жизнью моей героини.

Я ведь оставила мужа и ребенка, а мой любовник на данный мо­ мент оставил меня. Я — олицетворение разврата, я всеми прези­ раема, я одна, одна, одна! Подавленная, целыми днями в слезах, я терпела пытку этой двусмысленной ситуации. Мне предстояло произнести длинный монолог, очень искренний и трогательный.

Это было мое последнее слово, последняя отчаянная попытка смягчить сердца присяжных.

Зал был битком набит статистами. Суд в полном составе, при­ сяжные, адвокаты, полицейские, судебные исполнители.

Все ждали моего выхода!

Наверняка придется переснимать десять раз, думала я, я обя­ зательно собьюсь, запутаюсь, забуду текст. Все титулованные ак­ теры смотрели на меня с усмешечкой, как смотрят на укротителя, которого вот-вот сожрет лев.

Клузо подошел поговорить со мной.

Текст я знала назубок, но если вдруг что-то забуду, это неваж­ но, надо продолжать, импровизировать, говорить своими слова­ ми, своим нутром. Он крепко сжал мои руки и сказал, что это будет лучшая сцена в фильме, что я должна им всем показать, на что способна, своей искренностью взять верх над их мастерством, и пусть утрутся все эти остолопы, что смотрят на меня.

Ванель обернулся ко мне перед самой командой «мотор» и с нежностью шепнул «ни пуха, ни пера». Он очень любил меня.

Наступила гробовая тишина.

«Мотор!» «Съемка!» «Пошла!» Я помедлила секунду или две. Я смотрела на них, на всех этих людей, судивших меня за то, что я посмела жить!

Потом зазвучал мой голос. Надломленный, хриплый, сильный.

Я им сказала, я им всем сказала все, что накипело на сердце.

Моя сила поднималась откуда-то из нутра, я дрожала, как натя­ нутая струна, на карту была поставлена моя голова, моя жизнь, моя свобода. Я плакала, слабела от слез, мой голос срывался, но я договорила до конца и рухнула без сил на скамью, уронив голо­ ву на руки, во власти самого настоящего безысходного горя.

На мгновение воцарилась тишина, потом Клузо крикнул:

«Снято!» И тогда весь зал суда зааплодировал мне, судьи были взволно­ ваны, присяжные потрясены. Это было одно из самых сильных переживаний в моей жизни. Я была опустошена, выложилась до донышка, но сцена получилась.

Я победила.

Разумеется, переснимать не стали.

Клузо был доволен, Ванель горд мной, Дедетта роняла слезы в пуховку. Рабочие говорили мне: «Слушай, и впрямь пробрало, а мы уж всякого насмотрелись!» Я не могла спасти жизнь Домини­ ки Марсо, зато спасла свою репутацию актрисы.

А между тем я никогда не была актрисой. Или мне было без­ различно, и я отбарабанивала текст как есть, без всяких усилий, или я в полной мере переживала то, что и фала, готова была даже убить себя, веря, что это «по-настоящему». Я никогда не влезала в шкуру моих героинь — я натягивала на героинь мою шкуру. Су­ щественная разница.

Потом снимали сцену самоубийства Доминики Марсо в каме­ ре женской тюрьмы Рокетт.

Мое отчаяние достигло предела!

Клузо сознательно держал меня в состоянии глубокой депрес­ сии. Жизнь лишена смысла, люди — чудовища, род человечес­ кий — мразь, только смерть может дать долгожданный покой и отдохновение. Я разбивала зеркальце своей пудреницы и оскол­ ком вскрывала вены. Бледная, исхудавшая, полубезумная... я должна была изо всех сил надавить стеклом на левое запястье, одновременно сжав в руке резиновую фушу с гемоглобином.

Я почувствовала, как липкая теплая жидкость течет по руке.

Было полное ощущение, что я и вправду покалечила себя, и слезы сами брызнули из моих глаз, которые постепенно закатыва­ лись, и в конце эпизода мое безжизненное тело оставалось непо­ движно лежать на тюфяке.

Вот в таком состоянии со знаком минус я снова встретилась с Сэми.

Он порвал с Паскаль Одре. Их каникулы были сущим адом.

Вернувшись, он нашел дома повестку и должен был в конце сен­ тября отправиться в армию. Через год после Жака, день в день.

Все правильно — он был на год младше!

Боже мой, ну почему эта проклятая воинская служба так неот­ ступно преследовала меня? Да потому что я, сама того не ведая, всегда выбирала мужчин моложе себя!

Жак почти не жил дома, то уходил, то приходил без всяких объяснений. Я их, впрочем, и не требовала. Думаю, он тайком от меня выспрашивал, куда я хожу и что делаю, у Муси, мадам Ма- лавалон и горничной.

Дани, моя дублерша в «Истине», жила в прекрасной квартире на бульваре Сен-Жермен, прямо над кафе «Рюмри». Она сама любезно предложила мне приютить нас с Сэми, чтобы мы могли спокойно побыть вдвоем, не боясь, что заявится Жак.

Однажды вечером мы вышли из студии, собираясь ехать прямо к Дани, — и каково же было наше удивление, когда мы увидели Жака, поджидавшего нас у входа. Прямой удар в челюсть Сэми был его первым словом. Тут же как из-под земли появились репортеры, не меньше десятка, и защелкали фотоаппаратами!

Жак схватил меня за руку выше локтя и не отпускал, а Сэми за другую руку тащил к машине. Двое мужчин разрывали меня на глазах у фотографов, которые уж отвели душу. Моя сумочка упала, Жак наклонился, чтобы поднять ее, а я, воспользовавшись этим, кинулась со всех ног к машине, оставив ему сумочку со всеми документами, с деньгами, с письмами Сэми. Жак бросился за нами, еще раз ударил Сэми через открытое окно машины...

Мерцали вспышки, толпа загородила нам дорогу. У Сэми текла кровь, заливала глаз, надо было ехать очень осторожно, чтобы не задавить кого-нибудь из падких до скандала зевак, теснившихся вокруг машины. Мы поехали прямо, куда глаза глядят. Свежий ночной ветерок обдувал нас, стало полегче.

Мы ехали потрясенные, ошарашенные. Не обменялись ни словом.

Сколько отвратительных и более чем явственных картин тес­ нилось у каждого в голове!

Поздней ночью мы без предупреждения ввалились к Даниэль Делорм и Иву Роберу. На мельнице, служившей им загородным домом, они приняли нас с распростертыми объятиями. Обласка­ ли, накормили, приютили.

* * * Мы с Сэми мечтали об одном — умереть!

Только смерть могла стать нашей избавительницей. Мы были сыты по горло обществом с его законами и запретами. Мы уно­ сились вместе в райский мир грез, принимая всевозможные сно­ творные таблетки. Мы любили друг друга наперекор всему и не находили себе места в этом обществе, которое отвергало нас.

Сэми пора было уезжать в армию!

Он поклялся мне, что покончит с собой, если ему не удастся добиться освобождения.

Я поклялась ему, что тоже умру, чтобы соединиться с ним.

Оставшись одна на Поль-Думере, я по-прежнему целыми днями спала, укрываясь от действительности. Мама, встревожен­ ная моим подавленным состоянием, сказала, что мне нужно переменить обстановку. Она договорилась с Мерседес, подружкой Жан-Клода Симона, и отправила нас вдвоем в Ментону, в уеди­ ненный дом, который любезно предоставили в наше распоряже­ ние друзья Мерседес.

Мама решила, что там мне будет спокойнее.

В доме не было телефона, не было горничной. Только старый, глухой как пень садовник заходил раз в день. Я дала себя пере­ везти, как мебель. Ничего не ела, ни на что не реагировала, не хотела видеть даже море, отворачивалась от солнца, лежала в по­ стели, а время шло.

28 сентября, в день моего рождения, Мерседес вернулась из поселка без почты — никакой весточки от Сэми не было в почто­ вом ящике, который она абонировала на мое имя. Видя, какая я печальная, она договорилась, что мы поедем на ужин к ее дру­ зьям, жившим в нескольких километрах. Глядя в никуда, в пусто­ ту моей души, я ждала, когда пройдет этот день, мой двадцать шестой день рождения. Цикады пели мне серенаду, солнце еще пригревало, раскинулась пустошь, поросшая низким и душистым диким кустарником, — она отделяла меня от общества, которое я так ненавидела. Часов в шесть вечера Мерседес откупорила бу­ тылку шампанского и пожелала мне «много счастья в день рожде­ ния».

Мои слезы капали в бокал и поднимались пузырьками.

Мне хотелось остаться одной, и я отказалась ехать на ужин.

Мерседес была очень раздосадована и не знала, как быть. Теле­ фона нет, чтобы предупредить друзей, надо ехать к ним. Если она оставит меня одну, у нее на душе будет неспокойно... Я уговори­ ла ее поехать. Я прекрасно могу остаться одна, в конце концов, сегодняшний день ничем не отличается от любого другого. Пусть она весело отпразднует мое рождение с друзьями, но без меня.

Мне не хочется никого видеть, я устала, я лучше посплю...

Как только она уехала, я прикончила шампанское, запивая каждым глотком таблетку имменоктала. Как раз хватило на всю упаковку. Я твердо решила умереть, уйти из этой невыносимой жизни - я не создана для нее. Я вышла из дома, ночь была теп­ лая. В правой руке я сжимала бритву, которой собиралась вскрыть себе вены. Я шла в темноте наугад и остановилась у за­ гона для овец. От барашков хорошо пахло, они тихонько блеяли.

Я села на землю и изо всех сил прижала лезвие к одному запяс­ тью, потом к другому. Было совсем не больно. Я легла среди ба­ рашков и увидела над собой звезды. Мне стало хорошо и спокой­ но: сейчас я сольюсь с землей, которую всегда так любила.

Мерседес тем временем замучила совесть: она только выпила с друзьями стаканчик и уехала домой. Не найдя меня, стала звать, вышла в сад, искала, но тщетно. Встревоженная, она пошла к ближайшим соседям, фермерам, спросить, не видел ли кто моло­ дую светловолосую женщину. И тогда все семейство, вооружив­ шись электрическими фонарями, отправилось искать меня по ок­ рестностям.

Когда меня нашли, я еще дышала, но очень слабо — лежала в глубокой коме, вся перепачканная кровью и землей.

48 часов спустя в больнице Святого Франциска в Ницце со­ знание мало-помалу вернулось ко мне.

Я лежала, связанная по рукам и ногам, на реанимационном столе, вся в каких-то трубках;

я приходила в себя, и с каждой се­ кундой все невыносимее становилась боль. Я была одна, предо­ ставленная самой себе в этой стерильной палате, и мои слабые стоны никому не были слышны. Мое возвращение на грешную землю обернулось сушим кошмаром. Врачи сочли меня сума­ сшедшей и препоручили психиатрам.

На меня надели смирительную рубашку!

Я была так слаба!

Мне делали рентген черепа, электроэнцефалограммы... Я по- прежнему была привязана к столу пыток, все тело у меня ныло, и я билась, спасаясь от судорог и боли, которые бывают от долгого неподвижного лежания на железе. Приезд мамы положил конец этим мучениям. Я получила наконец право на нормальную пала­ ту, кровать и почти человеческое обращение. Однако меня запи­ рали на ключ, а окно было зарешечено.

Слишком измученная, чтобы пытаться встать, к тому же при­ кованная к кровати капельницами, я удивлялась: зачем столько предосторожностей, неужели они думают, что я убегу? Мои за­ пястья были туго обмотаны марлей и бинтами.

Пускали ко мне только маму. Часами она сидела у меня, и мы обе молчали. Я знала, какую боль ей причинила, но мне самой было так тяжело, что я не могла попросить прощения.

Мне не удалось умереть, улететь, освободиться.

Я была наказана за попытку убить себя: меня заперли, со мной обращались как с помешанной, не признавая никаких смяг­ чающих обстоятельств. Регулярно приходил психиатр и задавал мне безжалостные вопросы о том, что я сделала! Я очень скоро поняла, что следует во всем с ним соглашаться, иначе я рискую остаться здесь на веки вечные. Еще я узнала, что больница окру­ жена фоторепортерами. Осада продолжалась с того дня, как меня привезли сюда, и мою палату запирали именно для того, чтобы кто-нибудь меня не щелкнул. Медсестры рвали друг у друга из рук «Франс-Диманш» и «Иси-Пари», где новость о моем само­ убийстве красовалась крупными буквами на первых полосах.

Меня подняли на смех — ведь у меня хватило наглости не уме­ реть.

Зачем я вернулась в этот мир?

Я всегда знала, что люди жестоки, злы, несправедливы, ковар­ ны, бесчеловечны, я хотела бежать от них, по-настоящему, пред­ почтя им другой тлен, более здоровый, — тлен смерти. Мне не дали погибнуть сразу, это произойдет по-другому, в течение всего отпущенного мне времени. Сама жизнь, через тех, кто делит ее со мной, будет уничтожать меня, постепенно, потихоньку, день за днем, утрата за утратой, разочарование за разочарованием.

Рауль Леви и Франсис Кон приехали помочь маме вызволить меня. Они были моими продюсерами, но главное — они были мужчинами, бравшими на себя ответственность в самые трагичес­ кие моменты жизни.

Под руку с Фран-Франом я покинула этот ад. Я едва держа­ лась на ногах, а вокруг щелкали фотоаппараты всей мировой прессы. Рауль Леви отвез нас с мамой в Сен-Тропез, где должно было начаться мое долгое выздоровление под пристальным над­ зором. В домике на улице Милосердия я спала с мамой в ее по­ стели: она не отпускала меня от себя ни на шаг, боясь, что я по­ вторю свою попытку.

Мне всегда говорили, что тонущий человек, достигнув дна, обязательно всплывает. Я побывала на самом дне, глубже некуда, теперь я должна всплыть на поверхность, это неизбежно.

Но пока я плавала в мутных водах.

Мама, не переносившая одиночества, пригласила своих под­ руг. Дом вдруг наполнился очаровательными и недалекими жен­ щинами, которые трещали, как целый вольер попугаев, объясняя мне, что жизнь прекрасна, что не стоит забивать себе голову про­ блемами, что их интересуют только драгоценности, любовники, путешествия, зрелища, что они счастливы, когда идут к парик­ махеру, счастливы, что у них богатые мужья и т.д. Я жила в дру­ гом мире, параллельном тому, о котором говорили они, и твердо решила, что к их миру никогда принадлежать не буду.

Эти дамы были ужасные зануды.

Они отнимали у меня маму. Мне было одиноко из-за них.

Они вскрывали почту и комментировали адресованные мне пись­ ма. Однажды они прочли вслух, издавая охи и ахи, анонимное письмо, автор которого сожалел, что я не довела дело до конца, одной шлюхой стало бы меньше на земле, и советовал мне в сле­ дующий раз броситься с восьмого этажа, вернее будет, а пока я бы лучше занялась своим ребенком, может, не останется времени таскаться по мужикам... Сидя поодаль, я слушала их смех, их пересуды!

Это меня доконало. Ну почему я не умерла?

И всех бы это устроило. А теперь этот долгий путь с множест­ вом препятствий я должна пройти до конца — нет, я не выдержу.

Я начала задыхаться в обществе мамы и ее подруг с их дурацкой болтовней.

Фоторепортеры маячили по всему поселку, подстерегая меня.

Я снова была пленницей.

Приехал Жан-Клод Симон и привез мне письмо от Сэми. Он ждал меня в одном загородном доме недалеко от Парижа. Его ко­ миссовали, это глубоко отразилось на его состоянии, физическом и моральном. В тот же вечер я уехала с Жан-Клодом на машине, невзирая на причитания мамы и вопли ее подружек.

Дом был уединенный, очень старый, его сняла Марселина Jle- нуар, импресарио Сэми, специально чтобы скрыть от всех нашу встречу. Какой это был патетический момент! Сэми, худой как скелет, еле держался на ногах, я была бледная, осунувшаяся, еще с повязками на запястьях. Мы обнимали друг друга, боясь сло­ мать. Марселина и Жан-Клод полностью предоставили нас самим себе, купив запас продуктов и настоятельно посоветовав ни под каким видом никуда не выходить, чтобы никто не узнал, что мы здесь.

Телефона в доме не было, до ближайшей деревни — четыре километра.

Там, в полной изоляции, мы с Сэми вместе выздоравливали;

с нами был огонь в камине, наши пластинки с классической музы­ кой и наша любовь. Мы обрели наш собственный мир, так непо­ хожий на мир живых, но и на мир мертвых тоже. Когда кончи­ лись припасы, мы питались молочной смесью для новорожден­ ных.

Все, что не «мы», было нам абсолютно чуждо.

Сэми рассказывал мне о своем детстве.

Нас окутывала музыка — концерт для двух скрипок Баха — и освещало пламя.

Однажды, в 1941 году, на улице Розьер в Париже его мать за­ нималась кройкой и шитьем;

он был тогда совсем маленький, или 4 года. Он играл на полу и вдруг услышал на лестнице шум.

Мать тут же спрятала его под ворох ткани и сказала, что это такая новая игра: надо молчать и не шевелиться, пока она не ска­ жет, что игра окончена. Он слышал громкий стук в дверь, потом незнакомые голоса и топот сапог. Думая, что это все входит в игру, он сидел тихо. Потом он услышал, как мать открыла дверь и сказала: «Подождите минутку, я только возьму пальто, я здесь одна, я сейчас!» Кто-то гремел мебелью, звучали все те же чужие голоса, стучали по полу сапоги, наконец дверь захлопнулась, топот стих на лестнице, и больше он ничего не слышал!

Он уснул.

Когда он проснулся, было темно. Он проголодался, игра ему надоела;

он вылез из своего укрытия и стал искать маму. Нигде ее не найдя, он ухитрился открыть дверь и оказался один на лест­ ничной площадке. Там он расплакался и плакал до тех пор, пока его не обнаружила соседка.

Ни папу, ни маму он больше не увидел;

их отправили в Ос­ венцим. Все детство его передавали с рук на руки соседи, дальние родственники;

какие-то фермеры давали ему приют, а он пас их коров. В школу он то ходил, то нет, его крестили в католичестве, эксплуатировали все, кто только мог. Он прятал свое семитское происхождение под панцирем комплексов, сторонился людей, как дикий звереныш, запуганный, мечущийся, всеми отринутый.

Как жестоко преследует иных людей беспощадная судьба!

Позже, читая романы Ежи Козинского «Пестрая птица», «Шаги», я думала о Сэми — он тоже польский еврей и в каком- то смысле тоже был проклят!

К нам приехала Марселина. Она привезла письмо от Ольги для меня, контракт для Сэми. В наш тщательно оберегаемый мир вторглись чужие.

Я забыла обо всем на свете. Но они-то — нет!

Ольга очень деликатно напоминала мне, во-первых, о своем существовании, немного обиженная, что я не даю о себе знать, во-вторых, о необходимости озвучания «Истины» и о существова­ нии контракта с Франсисом Коном на фильм режиссера Жана Ореля под названием «Отпустив поводья», съемки которого долж­ ны были начаться в январе. Я о нем совершенно забыла! Это Жак заставил меня встретиться с Орелем в Сен-Тропезе. Господи, только бы Жак не был продюсером картины или исполнителем одной из ролей! Ну зачем я дала втянуть себя в эту историю? По­ чему бы не оставить меня в покое!

Посеяла ветер — пожинай бурю!

Пришлось вернуться в Париж, к людям, на авеню Поль- Думер! После полутора месяцев отсутствия дом показался мне странным и чужим. Николя чувствовал себя хорошо, Муся была заботлива и безупречна. Мадам Малавалон как могла исполняла обязанности главы этого маленького семейства и истратила все деньги, которые я оставила! Больше всех обрадовалась мне Гуапа.

Я обнаружила в доме новую горничную, больше ничего но­ вого.

Жизнь входила в свою обычную колею. Счета, налоги, сло­ мался пылесос, течет биде, соседи жалуются на постоянные хож­ дения по площадке из квартиры в квартиру! Дел прибавилось, почта второй месяц ждала меня, дом в Базоше, где я так и не ус­ пела побывать, ограбили! Жак подал на развод... В «Мадраг» нужно то, другое, третье...

Мне безумно хотелось уйти куда глаза глядят, навсегда.

Ну почему, почему сплошь плохие новости, хоть бы что-ни­ будь приятное, веселое, положительное — так нет!

Сэми жил у Марселины Ленуар в Нейи. Там, вместе с Гуапой, я проводила ночи, растворяясь в нем, погружаясь в его любовь до утра.

Однажды вечером, вернувшись с озвучивания «Истины», я за­ стала Жики. Он выглядел как нашкодивший кот, кружил вокруг да около, явно не решаясь заговорить о том, ради чего пришел.

В конце концов он спросил меня, не продала ли я дом в Базоше и не разрешу ли ему съездить туда на несколько дней с одной де­ вушкой, в которую он безумно влюбился. Я дала ему ключи.

* * * 2 ноября 1960 года фильм «Истина» вышел на парижские эк­ раны. Меня, разумеется, на этот раз снова не было на премьере.

Однако, несмотря на мое отсутствие, фильм был хорошо принят и имел огромный успех.

Вот что писал, например, Жан де Баронселли в «Монд»:

«Наконец-то мы увидели Брижит Бардо такой, какая она есть.

Клузо преобразил ее. Явившись поначалу в своем привычном образе избалованной девочки, взбалмошной и капризной, она превращается во взрослую женщину на скамье подсудимых. По­ разительно, как она меняется — другой голос, другой взгляд, даже тело вдруг теряет свою броскую красоту. Когда она кричит о своей любви и о любви человека, которого она убила, это потря­ сает до глубины души. А ее взгляд затравленного зверя ночью, в тюрьме, когда она сжимает в руке осколок зеркала, — от этого взгляда больно... Насколько велика роль режиссера в этой мета­ морфозе? Трудно сказать, но наверняка она была решающей».

Итак, ценой своей жизни я стала наконец титулованной акт­ рисой?

По правде говоря, мне больше хотелось быть настоящей, ис­ кренней, быть самой собой, со щитом или на щите, чем назы­ ваться «актрисой», которой я никогда не была!

Фильм имел огромный успех у публики и по сей день остается одной из моих самых больших удач в кино. Он получил награды на многих фестивалях, а я была признана в нескольких странах лучшей актрисой года.

Что ни говори, а приятно!

* * * Разбирая с Малавалон почту, мы наткнулись на письмо, кото­ рое глубоко тронуло нас.

Восемнадцатилетний инвалид — он прислал свою фотографию в кресле-каталке — просил меня подарить ему к Рождеству ак­ кордеон: для него это была единственная возможность осущест­ вить свою мечту, так как его семья была слишком бедна, чтобы купить ему инструмент. Некоторые послания западают мне в сердце: так тронули меня письма Бернадетты. Помогать ей, пови­ нуясь своему сердцу, было для меня радостью — вот и после этого письма мне захотелось сделать то же.

Мы обегали весь Париж в поисках аккордеона. Каково же было наше изумление, когда мы узнали цены. Хороший аккорде­ он стоил 20000 или 30000 франков, футляр от 5000 до 7000. Ужас!

Я позвонила моему другу Жан-Максу Ривьеру, музыканту-про- фессионалу — и попросила найти мне что-нибудь приличное за разумную цену. Вскоре он принес подержанный аккордеон в хо­ рошем состоянии;

только футляр был немного потертый, и все за 5000 франков. Играть на этом инструменте ни я, ни Малавалон не умели, пришлось поверить на слово. Не помня себя от радос­ ти, я послала юному инвалиду этот аккордеон в подарочной рож­ дественской упаковке и приложила записочку с пожеланием самого большого счастья.

Ответ ошеломил меня.

Да как я посмела, это с моей-то кучей денег, как только у меня наглости хватило прислать ему подержанный аккордеон...

Я могу загладить свою вину, разве только если пошлю его матери стиральную машину — новую. И вообще, никакой он не инва­ лид, он специально сфотографировался в кресле, чтобы узнать, правда ли я такая скряга, как пишут в газетах. Он здорово меня раскусил, а теперь, убедившись в моей жадности, ждал стираль­ ную машину!

Для меня это был жестокий удар. Я разрыдалась. Я была еще слаба и угнетена, у меня не укладывалось в голове, что люди могут быть такими злыми!

Человечество в целом опротивело мне, жизнь тоже. Я поти­ хоньку обратилась мыслями к Николя и стала готовить для него первое в жизни Рождество. Увы! Жак предъявлял права на сына, и я неминуемо заставала его у кроватки Николя в любой час дня и ночи. У меня не было сил выносить эти встречи. Я заходила все реже, просила Мусю предупреждать меня, когда территория будет свободна. Я разрывалась между Сэми, Николя и моей квар­ тирой, такая жизнь не способствовала моему душевному равнове­ сию. У меня на Поль-Думере — никакой семейной обстановки:

Малавалон уехала, и по вечерам в доме было пусто и тихо.

От того, что мы с сыном жили в разных квартирах, пропасть между нами, естественно, увеличивалась.

В январе начались съемки фильма «Отпустив поводья»;

моим партнером был Мишель Сюбор.

Мне так хотелось быть «другой», что я даже перекрасила воло­ сы в каштановый, мой естественный цвет;

это совсем не понра­ вилось продюсерам, Жаку Ройтфельду и Франсису Кону. Но фильм все равно был идиотский!

Я только начинала выходить из очень глубокой депрессии, и мне было плевать, что из этого получится. Это был просто способ развеяться — не хуже любого другого.

Жан Орель, режиссер, мнил себя гением. Я же гениальности в нем не находила, можно сказать, даже искала, но тщетно. В нем была какая-то мягкотелость, нерешительность, и в то же время самодовольство, весьма опасное для главы такого предприятия, как постановка фильма. По вечерам, просматривая отснятый ма­ териал, безнадежно серый, мы слышали одинокий смех Жана Ореля — он был в восторге, находя каждый кадр шедевром века...

• * * Жики, пылко влюбленный в свою Анну, скрывался с ней в Базоше. Он с юмором рассказывал мне об их первой ночи в не­ знакомом и нежилом доме. Когда приехали, все было чудесно: за­ терянная хижина, внутри холод, они согрелись, вовсю растопив камин, пламя было единственным освещением — какая романти­ ка!

Но любовь и свежая вода... этого мало.

Особенно когда воды нет!

Жики взял ведро и пошел в непроглядной темноте искать род­ ник. Он упал в воду, вернулся промокший и продрогший до кос­ тей, но с полным ведром! Потом им захотелось есть! Я когда-то неопределенно распорядилась доставить какие-нибудь консервы, на всякий случай... Они нашли так называемый «продуктовый шкаф» — полупустой стенной шкафчик, где красовались две банки рагу с фасолью, сардины и три пакета лапши. Они выбрали рагу... но белая фасоль и сосиски оказались не первой свежести.

Им было худо всю ночь. Одного ведра воды не хватило, Жики пришлось пять раз подряд бегать к роднику. Он получил силь­ нейший насморк вдобавок к поносу, который мучил обоих в те­ чение суток.

С тех пор Жики успел отремонтировать водопровод и заново провести в дом электричество. Он очень мило обставил комнату, которая служила им привратницкой;

там же они спали, ели, лю­ били друг друга и однажды пригласили нас с Сэми на воскресе­ нье.

Была зима;

места, которые я видела такими красивыми, стали голыми и унылыми. В мае, когда я покупала дом, его не было видно под побегами вьющихся роз — теперь же он походил на старуху с изборожденным глубокими морщинами лицом, которое не скрывала больше вуалетка из цветов и листвы. Я была убита!

Не решалась войти... боялась увидеть, сколько предстоит сделать, переделать, привести в порядок. Но, толкнув низкую дверь разде­ ленной перегородкой надвое конюшни, я застыла в изумлении.

Жики сотворил чудо: немногочисленная мебель была живой и милой — большая кровать, стол, накрытый клеенкой, такой гос­ теприимный, с салатами, бутылками, стаканами, свечами. Боль­ шое и яркое пламя в камине.

Пахло счастьем.

Я впервые увидела Анну, очаровательную молоденькую жен­ щину с упрямым личиком девушки с далеких островов. Она жила легко, считая вполне естественным, что Жики все делает и за все отвечает! Как она была права — надо пользоваться этим благо­ словенным отрезком времени, который предшествует собственно супружеству в социальном и бытовом смысле. Этот день пошел нам на пользу: мне тоже не пришлось ничего делать, и каждую минуту я вкушала в полной мере. Я решила не продавать Базош и попросила у Жики позволения проводить здесь воскресенья. Хо­ рошо приезжать к себе, если тебя принимают как в гостях! Ни о чем не болит голова, наслаждаешься сегодняшним днем спол­ на — а то ведь я уже падала под грузом забот!

Фильм, к которому я возвращалась каждый понедельник, мало-помалу становился самой большой клюквой века. Однажды я попросила продюсеров зайти ко мне в уборную и без обиняков заявила им: «Я — пас!» Только что вышла «Истина», это был шедевр.

После нее меня признали «актрисой» в полном смысле слова, даже самые желчные критики, скрепя сердце и перо, выдавливали из себя: «Надо признать, что Брижит Бардо...» Мне это далось дорогой ценой, и я не желала все испортить из-за колоссальной ахинеи, которая мне надоела до смерти.

Я пошла на риск — дело могло кончиться скандальным процес­ сом, так, кстати, и случилось, — и поставила их перед дилеммой:

или я просто-напросто прекращаю сниматься, или пусть пригла­ шают другого режиссера. Я знала, что учу ученых: продюсеры сами за голову хватались при виде того, что за фильм получался.

Они были просто счастливы, что вопрос об отставке Жана Ореля решила я.

Капризом больше, капризом меньше — мнё-то терять нечего!

Проблема была в том, чтобы найти замену. Режиссеры — народ дружный, никто из «маститых» не хотел занять место уво­ ленного товарища, пусть даже отставку он получил по причине полнейшей бездарности. Однако Вадим — ради дружбы с Фран­ сисом Коном, из симпатии ко мне и еще потому, что он глубоко презирал Ореля, — согласился помочь нам в этой исключительно щекотливой ситуации.

Нет ничего труднее, чем вот так, на ходу, включиться в нача­ тый фильм!

Вадиму пришлось перекроить сценарий на свой лад, пригла­ сить нового автора диалогов — Клода Брюле, просмотреть весь отснятый материал и отобрать хотя бы минимум, чтобы не вы­ брасывать три недели работы в корзину. Штопать и подклеивать было в десять раз труднее, чем создавать собственную картину.

В это же время меня вызвали в суд для примирения с Жаком!

С ума они сошли, что ли, эти судьи, если думают, что я поми­ рюсь с Жаком? Мы решили развестись не для того, чтобы упасть в объятия друг друга перед согласительной комиссией.

Все эти формальности — дело ужасно грустное и удручающее.

Каждый в сопровождении своего адвоката, мы избегали смотреть друг на друга, говорили вполголоса и стали еще более чужими, чем прежде. А ведь у нас было немало хорошего, были какие-то чувства, было согласие, мы произвели на свет ребенка, с нежнос­ тью сжимали друг друга в объятиях — все эти прекрасные кар­ тинки из книги, которую мы закрыли, терялись в нагромождении обид, печали, боли, непонимания.

Ну почему это невозможно сохранить? Я снова мысленно переживала наш брак, отвечая «да» на традиционный вопрос «вы абсолютно уверены, что хотите развода?». «Да», чтобы соединить­ ся, «да», чтобы расстаться — какая насмешка! Я вышла оттуда по­ давленная.

Бабуля неотлучно была при Николя.

Она обожала своего правнука и часами ползала на четверень­ ках, играя с ним. Ему только что исполнился год. День его рож­ дения отпраздновали в семейном кругу, даже Жак принял участие в этом маленьком событии. Был и пирог, которого именинник в упор не видел, куда больше заинтересованный пламенем свечки.

Каждый раз, когда я приходила, он начинал вопить как реза­ ный!

Я чуть не плакала...

Бабуля называла его «своим дорогим сокровищем» и всячески оправдывала. Муся, движимая чувством собственницы, изгоняла меня из их мира. Она пеняла мне, что ребенок из-за меня нерв­ ничает. Весело, ничего не скажешь! Я спрашивала себя, какого черта я вообще здесь делаю, и, поджав хвост, уползала к Гуапе.

* * * Съемки «Отпустив поводья» возобновились с Вадимом.

Мы выехали на натуру в Виллар-де-Лан. Немного снега, атмо­ сфера зимнего курорта должны были оживить картину. Сэми ос­ тался в Париже, и я, злая как собака, слонялась по гостиничному номеру, затянутому пыльными гардинами. Здесь было еще безоб­ разнее, чем в Кортина д’Ампеццо, хотя уж там-то!.. Снег казался грязным за грязными стеклами! Встав в семь утра, в полной тем­ ноте, и загримировавшись в восемь, при электрических лампах, я была отвратительно бледной в девять, когда мы начинали съемку на лютом холоде. От мороза у меня немело лицо, краснел нос, зе­ ленела кожа. Дедетта с заледеневшей пуховкой, замороженными карандашами и застывшими румянами при всем своем таланте была бессильна.

Каждый был здесь при своей. Вадим притащил с собой сем­ надцатилетнюю брюнеточку, которая носила прическу, как у меня, и одевалась, как я. Звали ее Катрин Денёв. Она выглядела этакой простушкой, чем иногда ужасно раздражала.

Однажды мы отправились снимать в «Мушротт» — затерян­ ный высоко в горах приют, куда можно было добраться только по канатной дороге. Там, вдали от машин, автострад и прочих при­ мет цивилизации, природа была прекрасна.

Гостиница, вся деревянная, но очень комфортабельная, с ог­ ромным камином и диванчиками из козьих шкур, наконец-то по­ ходила на то, что хочется увидеть в горах. Светило солнце, рабо­ тать было приятно и легко. Часам к трем пополудни яростные порывы ветра нагнали тяжелые облака. В надежде, что солнце еще появится, мы ждали, коротая время за большими бокалами подогретого вина с корицей. Но чем дальше, тем сильнее стано­ вился ветер и чернее тучи. Когда идет съемка, никто не имеет права уходить до конца рабочего дня, даже в случае дождя или снега: продюсеры всегда надеются, что долгожданный солнечный луч проглянет и позволит доснять эпизод.

В результате в 6 часов вечера, когда нам объявили, что можно расходиться до завтра, директор гостиницы, витиевато извиняясь и сокрушаясь, объяснил, что из-за бурана канатная дорога не ра­ ботает.

Уехать невозможно. Мы отрезаны!

Я хотела стать олицетворением и символом Франции.

И я этого добилась.

ИнициалыЪ.Ъ.

3 августа 1933 года.

Свадьба моих родителей Луи Бардо и Анн—Мари Мюсель в церкви Сен— ермен— Ж де—Пре.

Я, совсем еще крошка, с игрушками в своей комнате.

Брижит Бардо Июнь 1945 года. На причастии в платье, которое принадлежало моей бабушке и маме.

Мне 8 лет, и я учусь танцевать.

Это моя первая артистическая фотография.

1945 год. С моим котенком Крокусом.

Надо ли напоминать, что уже с детства я обожала животных.

Ш ициалыЪ.Ъ.

Мне 16 лет. 1949 год. Танец стал смыслом моей Первый публичный жизни: я только что получила спектакль на «Де Грасс». первую грамоту в консерватории.

Брижит Бардо Первые пробы к фильму «Лавры сорваны» режиссера Марка Аллегре.

Фильм не удался, зато я встретила молодого ассистента режиссера Вадима Племянникова и нашла свою любовь...

Журнал «ELLE» № от 8 мая 1950 года.

Режиссер Марк Аллегре увидел эту обложку и предложил встретиться.

Тут против моей воли и изменилась моя судьба.

Инициалы Б.Б.

21 декабря 1952 года. День моей свадьбы.

С моими родителями и матерью Вадима.

Париж.

В гостях у Марка Аллегре.

Марк разрабатывает с Вадимом сценарии, которые должны сделать из меня звезду.

Брижит Бардо Октябрь 1953 года. Мой первый и последний театральный опыт.

Клоун, милый коккер— спаниэль, поддерживает меня в театре «Ателье». В день премьеры автор Жан Ануй написал мне:

«Не волнуйтесь, я приношу удачу».

И/щгшы Б.Б.

1955 год. Рим.

Знаменитая сцена купания в фильме «У ик-энд с Нероном», в котором я снималась с Альберто Сорди.

Я потребовала, чтобы крахмал заменили молоком.

1956 год. Фильм «И Бог создал женщину», после которого меня по-настоящ ему заметили. Мой партнер Ж ан— Луи Трентиньян пронзает меня взглядом.

Брижит Бардо Нежные моменты с Жаком Шарье, 1960 год. Мой любимый фильм моим партнером по фильму «Истина».

«Бабетта идет на войну». С Сэми Фрейем.

18 июня 1959 года После этого фильма он стал моим вторым мужем. я стала известной актрисой.

С Жаком Шарье. Я снимаю свое кино по другую сторону камеры!

И/щидлыБ.Б.

Сентябрь 1958 года. Фестиваль в Венеции. Саша Дистель (справа) и Рауль Леви (слева), удачливый продюсер картины «И Бог создал женщину».

Когда я снималась в фильме «Женщина и паяц», меня учили секретам дивного и чувственного танца фламенко.

17 апреля 1970 года.

С Ж ан-П олем Бельмондо и Ж ан—Пьером Касселем, моим партнером по фильму «Медведь и кукла».

Брижит Бардо 1956 год. Фестиваль в Каннах. Пикассо приглашает меня в свою мастерскую. Я очарована, но не решаюсь попросить нарисовать меня.

Незабываемая встреча с Жаном Кокто во время гала-концерта в «Опера». Он сказал про меня, что я «жила как все, не будучи ни на кого похожей».

ИнициалыЪ.Ъ.

Февраль 1965 года. Мерибель. Система «звезд» обязывает, и я только что подарила себе «роллс-ройс».

28 сентября 1965 года. С Жанной Моро и Бобом Загури в гостинице в Гассене.

Брижит Бардо Загримированная под мать-настоятельницу, Дедетта, моя гримерша, между своими звездами — Анни Жирардо и мной.

И/щидлыБ.Б.

Съемки фильма Годара «Презрение».

В Голливуде я встретила великих американских «звезд».

И была очарована голубыми глазами Пола Ньюмана.

Осень 1968 года.

Лондон.

Меня представляют принцессе Маргарет во время премьеры вестерна «Шалако» с Ш оном Коннери.

Брижит Бардо И нициалы Б.Б.

1965 год. Мексика. Съемки фильма «Вива, Мария!» Я приручила симпатичную маленькую уточку, которая повсюду следовала за мной. Вся съемочная группа меня дразнила, что бросят ее в кастрюлю.

Папа приехал С моей дорогой бабушкой. ко мне в Мексику.

Брижит Бардо Моя сестра Мижану, которая очень похожа на Гарбо, и ее муж, актер Патрик Бошо.

С сыном Николя Ш ициалыЪ.Ъ.

1966 год. Дождь из роз, прошедший над «Мадраг», сделал миллионера и плейбоя Гюнтера Сакса моим третьим мужем. Настоящий господин.

Брижит Бардо 31 марта 1971 года.

Перед 30 тысячами зрителей я делаю первый удар по мячу в футбольном матче между Францией и Бразилией.

Пеле представляет мне свою команду.

Кристиан пытается заставить меня забыть прошлое.

В Мерибель с моей верной мадам Рене.

ШнициалыЪ.Ъ.

День усыновления.

В приюте для животных в Женневиле.

Растроганная и разъяренная от того, как страдают животные, я беру пять собак и десять кошек.

Брижит Бардо За мной идет крестьянка, у которой я только что купила ягненка, чтобы спасти его от неминуемой смерти.

Пишну и Колинегга, козочка, делили мою постель, несмотря на неудовольствие директора гостиницы.

ИнициалыЪ.Ъ.

1973 год. Последний кадр из моего последнего фильма «Колино...» — символ моей будущей жизни, посвященной животным. Прощай, кино!

Нет, это только со мной вечно что-то случается, и что за па­ кость эта «канатка» — чуть подует ветерок, и она уже не работает.

Я просто взбесилась и заявила, что спущусь пешком: мне было невыносимо чувствовать себя пленницей чего бы то ни было. Но, едва высунув нос наружу, я тотчас передумала. Снежная буря, до­ стойная степей Великой Руси, яростно билась в окна и двери. За два шага ничего не было видно. Телефонные провода были обо­ рваны, ветер угрожающе завывал в вершинах елей, Дракула на­ верняка бродил где-то поблизости! Ничего не поделаешь, при­ шлось смириться.

Несколько имеющихся комнат отдали женщинам;

рабочие по­ лучили раскладушки и спальные мешки. Свет вдруг погас, нас ос­ вещал только огонь в камине да свечи. Нам подали фондю из сыра на пятьдесят человек.

Все это начинало походить на роман Жюля Верна.

Меня бесило, что при мне нет зубной щетки и что я не могу предупредить Сэми — теперь он будет всю ночь названивать в отель и строить всякие догадки, почему я не вернулась. Без толку клясться и божиться, что я была отрезана в «Мушротте», высоко в горах, — он все равно не поверит.

Нас с Дани и Дедеттой устроили в прелестной маленькой спа­ ленке, но спать нам не хотелось, и мы присоединились ко всей компании в общей комнате, которая походила на приют для бе­ женцев.

Снаружи бушевала буря.

Внутри пламя камина и свечей освещало наши движения, когда мы стали играть в «посланников» — игра заключается в том, что надо сообщить своей команде какую-нибудь фразу, на­ звание фильма или книги без единого слова, только жестами, ми­ микой, ужимками и гримасами, и это то и дело давало повод к взрывам хохота. Мы разделились на «толковых» и «бестолковых».

На тех, кто угадывал с пол-оборота, и лопоухих недотеп, ни черта не понимавших. Клод Брассёр, Вадим и Серж Маркан были при­ знаны «несравненными». Я вместе с Дедеттой, ассистенткой ре­ жиссера, Франсисом Коном и Мишелем Сюбором попала в «тол­ ковые», а дальше шла длинная вереница «бестолковых», в том числе Катрин Денёв, Мирей Дарк и Дани, неловкие, неестествен­ ные, скованные и начисто лишенные воображения!

Я сохранила чудесные воспоминания о приюте «Мушротт» и поклялась себе, что когда-нибудь приеду сюда отдохнуть.

Заканчивали съемки в Париже, в павильоне. Я танцевала полуголая — вероятно, чтобы подороже продать фильм. Вадим придумал сон Мишеля Сюбора, что давало простор всяким не­ правдоподобиям.

9— 3341 К реальной же действительности я возвращалась каждый вечер.

Она звалась Сэми, Николя, Муся, Малавалон, Гуапа! Дом на Поль-Думере походил на корабль, покинутый капитаном. И я ре­ шила вернуться в родные пенаты вместе с Сэми. В конце концов, я развожусь, не требую никакого содержания, денежного или иного, с Жаком у меня не осталось ничего общего, и я имею право, если мне так нравится, спать в своей постели с мужчиной, которого люблю!

Но приручить Сэми оказалось нелегко!

Он был из той породы мужчин, что не приемлют зависимости от женщины, даже если любят без оглядки. В доме пришлось сде­ лать полную перестановку! Гостиная превратилась в спальню, угол заняла большая кровать, заваленная диванными подушками, моя спальня стала комнатой Николя и Муси, маленький кабинет остался обителью Мала, как я вскоре стала называть госпожу Ма­ лавалон. Квартира напротив была сдана внаем с мебелью. Полу­ чилось что-то вроде роскошного кемпинга, зато все было по-но- вому — только при этом условии Сэми согласился поселиться со мной.

Кристина Гуз-Реналь, зайдя меня навестить, нашла эти пере­ мены странными. Кровать в гостиной показалась ей извращени­ ем: что это мне вздумалось устроить какую-то привратницкую, где и спят, и едят, и принимают гостей, в то время как квартира дает возможность более целесообразных решений — для нее это был нонсенс. Когда же горничная, замарашка в очках, принесла нам шампанского, держа высокие бокалы в правой руке и зажав бутылку под мышкой левой, негодование Кристины достигло предела:

— Брижит, как ты — ты! — можешь терпеть подобное обслу­ живание?

— Но я же не могу ей объяснять, у меня нет времени, она все равно ничего не поймет и уйдет!

— Дорогая моя, ты — звезда, ты должна иметь обслугу на должном уровне, принимать гостей как подобает;

тебе нужно на­ нять супружескую пару!

— Пару?

— Ну да, чтобы жена готовила и вела хозяйство, а муж испол­ нял обязанности дворецкого, занимался машиной и так далее!

— Но комната для прислуги крошечная, и кровать в ней одно­ спальная!

— Не беспокойся, завтра же тебе доставят двуспальную кро­ вать, и уж сделай мне одолжение, обзаведись достойной прислу­ гой.

Сказано — сделано.

В дом чередой потянулись «пары».

Мала производила отбор. С ума сойти, до чего они все были требовательны!

Окинув взглядом тесную комнатушку и жалкого вида малень­ кий умывальник — рудимент отсутствующих удобств, — они ухо­ дили с презрительными гримасами. В конце концов мне удалось отыскать итальянцев. Я была счастлива, что говорю на их языке, и заранее облизывалась, предвкушая, как они будут стряпать нам свои спагетти.

Но дом оказался совершенно не оборудованным для роскош­ ной обслуги. Пришлось покупать тарелки, блюда, ведерки для шампанского, скатерти и салфетки, форменные куртки для дво­ рецкого, черные блузы и белые фартучки, всевозможные мясо­ рубки и овощерезки, — в общем, кучу барахла, которое нам абсо­ лютно негде было держать. Я освободила один из стенных шка­ фов и, не зная, куда девать свои платья и свитера, запихала их в дорожную корзину.

В половине восьмого утра мы с Сэми просыпались от грохота посуды и причитаний на итальянском языке: это наша «пара» в кухне, за стеной гостиной, с нетерпением ожидала нашего про­ буждения, чтобы начать «вести хозяйство». Я выходила из «спаль­ ни-гостиной» и шла в ванную, которая располагалась прямо на­ против кухни. Всякий раз я, почти голая, сталкивалась нос к носу с моим дворецким. Он взирал на меня похотливым взглядом, а толстуха-жена из кухни поносила его на чем свет стоит.

Это было невыносимо!

Я пригласила Кристину выпить чаю, который был подан по всем правилам церемониала: столик на колесах, салфеточка, чашки, серебряный чайник, вазочка с печеньем и прочая морока.

Дворецкий стоял за столиком навытяжку, следил, чтобы у нас не было ни в чем недостатка, и не дал нам сказать друг другу ни слова. Он слушал наш разговор, сцепив руки за спиной, в белой форменной куртке, уж такой благопристойный, дальше некуда.

Я была на грани истерики!

Кристина была на седьмом небе.

Вот как мне полагается жить, вот мой жизненный уровень!

До чего же смешно: Кристина, свояченица Франсуа Миттера­ на, первого социалиста Франции, ратовала за безупречную обслу­ гу, а я, всегда державшаяся правых взглядов, плевать на эти вещи хотела с высокой колокольни!

На следующий же день я их уволила: уж лучше все делать самой, чем до такой степени лишиться личной жизни. Вся гро­ моздкая кухонная утварь отправилась в подвал, а платья верну­ лись в мой милый стенной шкафчик.

9* * * * Всякий раз, выходя куда-нибудь вдвоем, мы с Сэми спуска­ лись по черной лестнице, чтобы случайно не столкнуться с Жаком. Но вот незадача — Жак, когда приходил повидать Нико­ ля, тоже предпочитал черную лестницу, чтобы не встретить нас!

В результате мы натыкались друг на друга!

XVII В марте 1961 года я проводила все воскресенья в Базоше, «у Жики и Анны». Домишко XVIII века стал моей тихой гаванью, где я обретала покой и простые радости жизни.

В субботу мы с Сэми выезжали сразу после работы и поспева­ ли к обеду. Пахло тушеным мясом, деревней, дымком от камина, попахивало плесенью в нежилой комнате, где мы ночевали, на­ спех проветренной и протопленной к нашему приезду. Перед тем как мы ложились, Жики наполнял грелку раскаленными углями и согревал ледяные простыни. Мы жили по старинке, без удобств, зато в человеческом тепле, которое стоит — о, еще как! — всех достижений современного комфорта. Шел снег, было бело и хо­ лодно, вечером у камелька я предавалась ностальгическим воспо­ минаниям о «Мушротге».

Мы решили переменить обстановку и отправиться туда завтра же. Жики сел за руль моего «рено» с откидным верхом, но наглу­ хо закрытого. С ним была Анна, а еще — Маша, белая кошечка, которая жила в Базоше;

мне подарил ее Жан-Поль Стеже, юный друг животных — с 12 лет он начал непримиримую борьбу за их защиту и подобрал однажды полуживого котенка в канаве в Вен- сенском лесу. Сэми, Гуапа и я ехали следом в «симке».

Автострады не было.

Дороги обледенели;

мы остановились на ночь в гостинице в Бург-ан-Бресс. Нас попросили заполнить карточки. Меня никто не узнал... Сэми написал: «Камилло Гуапа, испанец, танцор», а Жики записался под своим настоящим именем — Гислен Дюс- сар, — но указал профессию: «канатоходец». Мы пришли в вос­ торг от нашей выдумки!

Каково же было наше изумление, когда мы, просматривая местную газету, которую нам принесли на подносе вместе с за­ втраком, прочли: «Брижит Бардо провела ночь инкогнито в Бург- ан-Бресс в сопровождении Камилло Гуапа и знаменитого канато­ ходца Дюссара». Решительно, нет никакой возможности изба­ виться от этих липучих как смола идиотов-газетчиков, готовых прославить совершенно незнакомые имена по той единственной причине, что они были связаны с моим. «Знаменитый канатохо­ дец Дюссар» запомнился нам навсегда. Жики сохранил заметку и даже поместил ее в рамку, гордясь, что его официально признали «канатоходцем», — это при том, что у него кружилась голова, когда надо было пройти по подвесному мосту.

Добравшись наконец до места, мы оставили машины на сто­ янке и, подхватив вещи, кошку и собаку, сели на «канатку».

Прибыв наверх, в «Мушротт», мы просто ошалели от счастья.

Было так красиво, так тихо, мы — единственные постояльцы, вокруг — ни души, ну просто рай! И Анна, и я были азартными игроками в «крап». Мы тотчас уселись за столик с колодой карт, а Сэми с Жики тем временем занимались нашим багажом и зве­ рьем.

На следующее утро пробуждение было далеко не столь радост­ ным.

Снежная буря опять отрезала нас от мира, причем на неопре­ деленный срок. Канатная дорога вышла из строя, багажную плат­ форму завалило снегом, податься нам некуда. Я была на грани истерики! Хозяин в тот день, наверно, выслушал больше оскор­ блений, чем за всю свою жизнь. Уж я не поскупилась на эпитеты.

Я была вне себя, я ни минуты лишней не могла вытерпеть этого нового заточения. Пусть устроят в этом «Мушротте» тюрьму, а не гостиницу, ишь ты — комнаты с пансионом, день заключения влетает в кругленькую сумму! Да они это нарочно делают, ей- богу, чтобы задержать постояльцев как можно дольше! Не помня себя от ярости я расплатилась за ночь и решила спуститься пеш­ ком.

Кто любит меня — за мной!

Первой на мой призыв откликнулась Гуапа, за ней последовал Сэми с чемоданами. Анна семенила далеко позади: туфельки на каблуках и сумка от «Шанели» мешали ей идти быстрее. Жики, посадив кошку к себе под пуловер — ее голова торчала на уровне ключиц — и взяв по дорожной сумке в каждую руку, проделал половину пути на пятой точке.

Спускались мы часа два или три, не меньше. Жики был весь в крови: кошка вцеплялась в него всеми когтями при каждом паде­ нии. Чемоданы съехали своим ходом, подгоняемые пинками. Мы, насквозь мокрые от снега и пота, были не похожи на людей.

Первое же бистро стало нам пристанищем.

Жики зашел в туалет, разделся донага и вымылся с ног до го­ ловы, не обращая внимания на ошеломленную официантку. Я за­ казала шампанского, чтобы нам взбодриться после пережитых волнений!

Шампанского?!

Кукла-официантка вытаращила на меня круглые глаза. Даже вид голого Жики не произвел на нее такого впечатления, как мой заказ. Да она что, правда не знает, что это такое? Я потребовала хозяина;

явился этакий пентюх, в котором не было ничего чело­ веческого, кроме, разве что, удостоверения личности. Его мутные глаза тоже удивленно вытаращились. Решительно, судьба была против нас. Гуапа выпила воды, Маша — молока, а мы — пива, шампанского отсталых горцев!

В тот же вечер мы отправились обратно в Базош. Ехали всю ночь, чтобы не столкнуться с местной прессой, которая опять могла заинтересоваться «знаменитым канатоходцем Дюссаром» и не менее знаменитым «танцором Камилло Гуапа»! Наш домик спал под толстой снежной шапкой. Вокруг было тихо и прекрас­ но. И взбрело же мне в голову куда-то ехать за тем, что было у меня здесь!

Вот она, глупость человеческая!

* * * Я никогда не проявляла особого интереса к политике.

Но перед Де Голлем я преклонялась, я питала к нему почти дочернее чувство. Под властью этого человека французам жилось спокойно. Он был нашим лидером, нашим отцом. Опытный и компетентный политик, он правил нами мудро и твердой рукой, что позволяло целиком и полностью полагаться на него. У него хватило мужества предоставить независимость Алжиру... Это не всем понравилось! ФНО, ОАС — я уже слышала эти аббревиату­ ры, они не слишком пугали меня. По-настоящему я осознала се­ рьезность ситуации, только когда апрельским вечером, возвраща­ ясь из Базоша, увидела десятки танков, перегородивших мост Сен-Клу!

Так значит — война!

Это напомнило мне мое детство!

С большим трудом я добралась до авеню Поль-Думере. Свод­ ки новостей по телевидению и радио были самые пессимистич­ ные.

В Париже запахло жареным!

Я решила немедленно уехать в Сен-Тропез с Николя, Мусей, Сэми и Дедеттой. Там, по крайней мере, не было ни танков, ни военных кораблей, все как будто тихо. Было начало весны, «Мад­ раг» вновь обретал день ото дня свою тропическую пышность, и я могла бы там жить да радоваться с Капи, который был счастлив, что я приехала, и с Гуапой, которая была счастлива, что у нее снова появился воздыхатель. Так нет же — опять я столкнулась с массой бытовых проблем. Муся дулась из-за того, что я поселила ее с Николя в комнату для гостей, выходящую прямо к морю.

Там-де неудобно, сыро, бедный малыш простудится насмерть!

В результате Николя, закутанному, как луковица, не позволя­ лось и носа высунуть наружу... даже когда ласково пригревало со­ лнце, он проводил дни в кроватке, укрытый одеялами.

Я бесилась! Разве так воспитывают детей?

Сэми тем временем дулся, потому что его раздражала Дедетта:

она, видите ли, думает только о жратве!.. Что-нибудь вкусненькое на завтрак, блюдо по новому рецепту на обед, отведайте, такого вы никогда не пробовали!

Сэми не любил есть.

Для него еда была необходимостью, а не удовольствием. Он закрывался в нашей спальне и грыз галеты «Миликаль» — диети­ ческое кушанье для женщин, боящихся располнеть. Дедетта сади­ лась за стол одна — даже Муся отказывалась от ее любимых рагу и считала, что они слишком тяжелы и жирны для Николя. Я же металась между ними, пытаясь сгладить острые углы, пробовала, оценивала, очень нравится, не очень нравится... как же мне это все надоело!

Я оставляла Сэми с его метафизическими проблемами, Дедет- ту с ее кастрюльками, Мусю с ее претензиями и бежала из собст­ венного дома, надеясь за его стенами найти хоть немного веселья, хоть немного тепла!

Над пустынным еще портом пахло йодом и мокрым деревом;

чайки с криком носились вокруг тралов, которые поднимались, полные рыбы. Франсуа из «Эскинада» и Феликс-Портовый гре­ лись на солнышке, потягивая анисовый ликер. Они говорили с теплым средиземноморским акцентом, они находили меня краси­ вой и смешили до слез своими живописными рассказами. Роже Урбини, компаньон Франсуа, итальянец, искрился жизнерадост­ ностью и юмором, превращая самые серые будни в праздники.

Они окликали туристов, называя их «мамаша» и «папаша», отчего возникали уморительные ситуации. Или принимались отплясы­ вать ча-ча-ча на набережной и, подхватив первую попавшуюся кумушку, кружили ее в объятиях.

С ними время проходило быстро, и мне было весело.

Когда же я в последний раз смеялась?

Я тащила на себе тяжкий, неподъемный груз, он омрачал мои дни, и я видела только темную сторону жизни. Мне было 26 лет, благодаря чуду из чудес я еще жила — но как же, если вдуматься, мало жила! Мне вдруг захотелось сбросить с себя весь этот незри­ мый, но чересчур тяжелый груз, мешавший мне насладиться самым драгоценным, что было у меня в этом мире — молодостью!

Мои Весы редко бывают в равновесии, меня может в мгнове­ ние ока бросить из одной крайности в другую. К чертям песси­ мизм Сэми, кулинарные изыски Одетты, лупоглазую физионо­ мию Муси и хныканье Николя. Меня увлекла здоровая жизнера­ достность моих друзей, опьянила свобода, танцы, смех и джин с тоником. Они обнимали меня за талию, я видела свое отражение в их глазах, и оно мне нравилось. Франсуа был особенно нежен и внимателен ко мне. В конце концов, имею я право пожить не­ много для себя!

Мои побеги из «Мадрага» не способствовали мирной жизни.

Сэми решил вернуться в Париж, чтобы репетировать пьесу Брех­ та, которую ему предстояло играть в Театре-студии на Елисей- ских Полях. Воспользовавшись его отъездом, я отправила домой Мусю, Николя и Одетту. Уф-ф!

На смену им заступили Кристина и Роже Анен.

Дом снова стал таким, каким я его любила.

С Франсуа мы теперь не расставались...

Он чудесно ладил с Кристиной и Роже: ее смешил до слез, а с ним состязался в рассказывании забавных историй, причем Роже говорил с алжирским акцентом, а Франсуа — с марсельским.

Я купалась в безмятежном блаженстве, ничем больше не занима­ ясь. Франсуа освободил меня от всех забот. У него был опыт в приготовлении прекрасных обедов, веселых вечеринок, все он делал с отменным вкусом. Стояла дивная погода, и я забывала Сэми с его нравственными терзаниями в объятиях Франсуа — этот мужчина, шестнадцатью годами старше меня, наконец-то подставил мне надежное плечо, о котором я так мечтала.

После ужина мы все отправлялись в «Эскинад», ночное каба­ ре, которое держали Франсуа и Роже Урбини, лучшее в Сен-Тро- пезе. Там мы танцевали до упаду, смеялись, флиртовали. Кристи­ на была счастлива, видя меня в такой прекрасной форме.

В июне я должна была начать сниматься в фильме, продюсе­ ром которого была она, а режиссером Луи Маль. Картина назы­ валась «Частная жизнь» — собственно, это была моя жизнь, пред­ ставленная в виде романа под кинематографическим соусом.

Кристина очень рассчитывала на успех этого фильма, чтобы за­ явить о себе как о продюсере.

«Истина» стремительно возвела меня в ранг настоящей траге­ дийной актрисы. Но следующая моя картина, «Отпустив пово­ дья», своей серостью и пошлостью тормозила мой взлет к верши­ нам славы.

Кристина для своего фильма припасла сильный козырь: муж­ чиной моей жизни должен был стать Марчелло Мастроянни, звезда итальянского кино. Но у меня еще был контракт на начало мая: мне впервые предстояло встретиться с Аленом Делоном в одной из новелл «Знаменитых любовных историй», которые ста­ вил Мишель Буарон. Новелла называлась «Агнес Бернауэр».

* * * Я поручила Капи и «Мадраг» Жики и Анне, в очередной раз проклиная злосчастное ремесло актрисы, которое вечно заставля­ ло меня покидать домашний очаг, чтобы зарабатывать на свою собачью жизнь!

Мы выехали на машинах в сумерки. Кристина и Роже — впе­ реди, в их американском автомобиле с откидным верхом, мы с Франсуа и Гуапой — следом в его «ягуаре».

Наше путешествие было прекрасным сном.

В Авиньоне мы остановились поужинать. По радио передавали зажигательную мелодию ча-ча-ча. Мы поставили приемники в наших машинах на стерео и принялись танцевать прямо на пло­ щади, а посетители ресторана смотрели на нас и улыбались. Было тепло, хорошо, и мы от души веселились. Если меня и узнали, то я этого не заметила... и это тоже было приятно! Остаток пути мы продолжали в том же духе. Пользуйся, детка, пользуйся, пока мо­ жешь!!!

Мы приехали в Париж;

мне было тяжело расставаться с Фран­ суа у дома на Поль-Думере. Он тоже помрачнел. Любовь на кани­ кулах — самая прекрасная, как поется в песне. Я вернулась к Сэми, поглощенному Брехтом и «Городскими джунглями». Он не мог говорить ни о чем, кроме этого шедевра, который ставил Ан­ туан Бурсейе на Елисейских Полях, с ним в главной роли. Я слу­ шала вполуха, думая о другом, и мне ужасно хотелось чаю с мо­ локом после шампанского, которым мы накачивались на каждой остановке.

Николя, увидев меня, заревел. Муся тщательно закутала его, боясь рецидива ангины. Мала, как всегда, выложила мне гору счетов, хлопот и забот, накопившихся с моего отъезда.

У новой горничной в глазах было ума столько же, сколько у коровы, которая глядит на проходящий поезд! Хорошо, что со мной не было Кристины, она бы тотчас заставила меня указать ей на дверь... чего бы корова уж точно не пережила.

Я с тоской думала о ча-ча-ча, о ночах в «Эскинаде», о глазах Франсуа, прищуренных, с тяжелыми веками, как у коккера, пол­ ных нежности, искрометного юмора, любви. Надо было быстро приходить в себя. Меня ждали «Знаменитые любовные истории», Агнес Бернауэр и Ален Делон.

Танина Отре, моя верная художница по костюмам, знала все мои размеры, но дивные средневековые платья надо было приме­ рить хотя бы один раз. Эскизы декораций и костюмов делал Жорж Вакевич. Он был до того талантлив, что я сохранила эски­ зы — так же, как и те, что остались от «Женщины и паяца», — и они до сих пор у меня, оправленные в рамки, их чтут как дорогие реликвии.

Мои съемки продолжались неделю. Фильм состоял из новелл, я блистала в нем вместе с другими замечательными актерами.

Кроме Алена Делона, были приглашены Пьер Брассёр, Жан-Клод Бриали, Сюзанна Флон, Мишель Эчеверри, Жак Дюмениль.

В других новеллах — Бельмондо, Дани Робен, Филипп Нуаре, Симона Синьоре, Пьер Ванек, Франсуа Местр, Эдвиж Фейер, Анни Жирардо, Мари Лафоре.

Всегда труднее справиться с небольшой ролью, если еще при этом приходится соперничать с другими актерами, так непохожи­ ми на тебя, чем играть без конкурентов роль, которая может быть очень большой, однако допускает некоторые слабости.

В первый съемочный день, приехав на Булонскую студию, я немного нервничала. Непричесанная, на носу — темные очки, в руке — сумочка. Я как всегда опаздывала, бежала через вести­ бюль и вдруг на кого-то наткнулась.

«Извините!» — и я чуть не упала в обморок! Это был Жан- Луи, я не видела его с тех пор, как... с тех пор... в общем, после нашего разрыва.

— Как поживаешь?

— Хорошо.

— Ты снимаешься здесь?

- Д а.

— А, ну ладно, до свидания.

— Да, до свидания...

Я повторяла про себя: «до свидания», «свидание», «наше сви­ дание», и эти слова рифмовались у меня с «ожиданием» и «стра­ данием».

Как сомнамбула, я поднялась по лестнице.

Я так его любила, и теперь еще любила, но не смогла ему этого сказать, я была слишком взволнована, я спешила, он тоже.

И потом, я была такая страшная в этих очках, даже не подмазан­ ная. Это произошло в мае 1961 года.

Больше я его никогда, никогда не видела.

В растрепанных чувствах я вошла в свою уборную, полную цветов от режиссера, от съемочной группы, от партнера, от Де- детты — маленькая роза в стаканчике для грима и т. д. Я расска­ зала девочкам, что со мной случилось.

— Я видела Жана-Луи.

— !!!

— Я сама не своя, у меня был такой дурацкий вид, и я говори­ ла банальности!

— ???

Моя реакция их огорошила. Я не могла выбросить из головы Жана-Луи, в то время как собиралась сниматься с Делоном и жила с Сэми Фрейем!

Делон раздражал меня донельзя.

Надо сказать, что в то время он был невыносим: на съемках думал только о своих голубых глазах, о своем орудии любви и вовсе не думал о партнерше. Позади его я видела лиловые глаза, дивной красоты лицо, великолепное тело, принадлежавшие Пьеру Массими, который играл роль его оруженосца. Ален в любовных сценах никогда не смотрел на меня, он смотрел на софит, стояв­ ший за моей спиной, чтобы подчеркнуть голубизну своих глаз.

Я делала то же самое — говорила слова любви, глядя через плечо Делона в глаза Пьера Массими, читая в них ответную страсть.

Это было потрясающе!

Делон объяснялся в любви прожектору, я — его оруженосцу!

И кто-то еще удивляется, что новелла не удалась!

Если бы на место Делона поставили Пьера Массими, в нашу любовь можно было бы поверить!

Если бы на мое место поставили фонарь — тоже можно было бы поверить.

Коктейль Делон-Бардо получился невыразительным!

Жаль, потому что сегодня я считаю Алена Делона одним из самых красивых и самых правдивых французских актеров, одним из тех, кто способен занять место Габена и других великих. Его та­ лант неоспорим, его наружность изменилась с годами, как и харак­ тер, он стал мужественнее, похорошел. Когда я думаю о нынешних героях-любовниках, то благодарю небо, что больше не снимаюсь.

* * * Покончив со «Знаменитыми любовными историями», я уло­ жила чемоданы, чтобы ехать в Женеву, где мы должны были на­ чать «Частную жизнь». Я терпеть не могу путешествовать — и всю свою жизнь вынуждена говорить «до свидания» тем, кого люблю, садиться в самолет, в общем, выдирать себя с корнем из родной почвы.

Кристина, моя лапочка, хитрая бестия, сняла для нас на берегу озера великолепный дом, принадлежавший Петеру Нотцу, которо­ го мы называли «месье шоколад с орешками», хотя он не имел ни­ какого отношения к прославленной марке. Это был швейцарский плейбой, медлительный во всем, что типично для этого понятия.

Луи Маль когда-то ходил в воздыхателях моей сестры Мижану и не успел еще остыть от объятий Жанны Моро — он был одним из ее любовников во время съемок фильма с таким же названием.

Этот фильм обскакал меня на фестивале 1958 года в Венеции.

В общем, я оказалась среди старых знакомых. Луи Маль был хо­ лоден и исполнен нежности. Он стыдился выказывать свои чувст­ ва и прятал их под толстым панцирем сдержанности, который делал его неуязвимым.

Поначалу мы с ним не очень ладили.

Я — горячая, непосредственная, вся как на ладони, что на уме, то и на языке, — столкнулась с человеком вдумчивым, мето­ дичным, который пресекал всякую импровизацию, всякий порыв и добивался действий продуманных, взвешенных, отрепетирован­ ных, черт бы их побрал! Наше с Луи Малем несходство характе­ ров трудно было преодолеть.

По вечерам я возвращалась с Кристиной на нашу роскошную виллу над озером и горько плакала. Еще толком не начали, а я была уже сыта по горло. Этот тип оказался полной противопо­ ложностью моему представлению о режиссере, который мне нужен. Опять я буду ни на что не похожа!

И вот тут-то Кристина преподнесла мне сюрприз.

Придя однажды вечером, как всегда в унынии, я кое-кого за­ стала в гостиной. Это был Франсуа! С ним ко мне вернулись ра­ дость жизни, веселый смех, глаза коккера, находившие меня кра­ сивой, тепло Сен-Тропез, уморительные шутки, надежная рука, обнимавшая мои плечи.

Ах, Франсуа! Какое это было счастье — увидеть тебя в тот вечер! Дом стал прекрасным — раньше я этого просто не замеча­ ла;

я вдруг обнаружила, как ласково лижет вода озера мои ноги, как хороша полная луна над головой. Как ни в чем не бывало я отвечала на звонки Сэми из комнаты Кристины! Я обманывала вас обоих, но делала это не со зла, я просто решила быть счас­ тливой. Непрочное, недолговечное счастье, да, наверно, но все же это было счастье!

Назавтра я снималась поздно вечером с Мастроянни, Урсулой Кублер и Дирком Сандерсом. Мы выходили из пиццерии с паке­ тами всякой снеди, собираясь с друзьями на пикник. И вдруг — хлоп! — посреди съемки в трех сантиметрах от моей головы пада­ ет горшок с геранью. А потом поднялось настоящее «народное возмущение»: в нас швыряли помидорами, старыми ящиками, банками с водой.

Со всех сторон неслось: «Убирайся во Францию, шлюха!

Пусть дома творит свои мерзости!

Оставь Швейцарию в покое!

Чтоб она сдохла!

На помойку эти помои!

Пусть уж тогда откроют дома терпимости, чтоб она там сни­ малась!» Я даже не сразу поняла, что все эти цветистые речи адресова­ ны мне. Всевозможные метательные снаряды летели прямо в меня. Я вдруг почувствовала, как чья-то рука схватила меня и по­ тащила в тень, подальше от камеры, туда, где гроздьями висели зрители, зеваки, желающие поглазеть.

Это был Франсуа! Он втолкнул меня в машину, и вскоре я оказалась в тишине нашего дома на берегу озера. Я ничего не по­ нимала. Что я такого сделала? Я работала, больше ничего!

Я думала, что умру...

За что меня так ненавидят?

Почему называют шлюхой?

Чтобы мне опять захотелось бежать, умереть?

Мои слабенькие нервы в очередной раз сдали. Я безудержно рыдала над глубоким озером в глубоком отчаянии.

Кристина вернулась сама не своя. За ней приехал Луи Маль, он был в ужасе! Меня как будто избили — не тело избили, а душу. Да что же я сделала людям, почему они так ненавидят меня? Я была собой, и только. Я никогда не лицемерила, никем не прикидывалась, никого не обманывала! Меня усыпили с помо­ щью таблеток и уколов, которые срочно вызванный врач с на­ слаждением всадил в мои ягодицы. Мой зад, международный секс-символ, даже для швейцарского эскулапа-тугодума представ­ лял собой не только мягкое место для опорожнения шприцев.

Я оправилась: у меня все всегда заживает быстро.

Мы вернулись в Париж и продолжали съемки в павильоне, на студии «Сен-Морис». Был июль, погода стояла теплая и солнеч­ ная, я мечтала о «Мадраге», о море и южных закатах. 8 часов — подъем, 9 часов — отъезд на студию, 10 часов — прибытие;

далее:

гримироваться, одеваться, трепаться — три кита, на которых дер­ жится кино, — до полудня;

полдень — готовность номер один к съемке, 19.30 — конец съемки, 20.30 — прибытие домой. Итог — двенадцать часов жизни каждый день я отдаю фильму!

Я приезжала домой без сил, падая от усталости.

И подумать только, что мне завидовали! Ну конечно, я же «снималась в кино». А что делали тем временем задницы, кото­ рые не были международными секс-символами? Они покрыва­ лись золотистым загаром на солнышке, плавали в соленой водич­ ке, которую я обожаю, их любили мужчины — у всех были кани­ кулы!

А я — я снималась в кино!

Никаких каникул! Двенадцатичасовой рабочий день, в субботу тоже, и в августе не легче, один черт!

Звездам со скандальной репутацией лета не полагается.

Моя роль была написана «под меня», но на самом деле это была не я. Меня порой всю переворачивало от стыда, когда при­ ходилось играть какое-то драматическое событие из моей жизни.

В фильме от меня было все, что лежит на поверхности. Не было глубины, вопроса «почему?», метаний, подлинного страдания.

Одним из последних в Париже снимался эпизод в лифте, на авеню Эйлау — воспроизведение подлинной кошмарной сцены в клинике Пасси. В 6 часов утра какая-то служанка, вооруженная щетками и совками, пытается, узнав меня, выцарапать мне глаза, оскорбляет, называет шлюхой и потаскухой. Круто!

Я была счастлива снова увидеть Сэми.

Это может показаться глупым, но он был неотъемлемой час­ тью меня. Франсуа остался прекрасным воспоминанием из опре­ деленного образа жизни. Сэми должен был вскоре сниматься с Милен Демонжо на Лазурном берегу, а мне предстояло в августе заканчивать «Частную жизнь» в Сполето! Не успели мы снова встретиться, как уже приходилось расставаться. Думаю, всем по­ нятно, почему браки актеров недолговечны!

Итак, опять чемоданы, опять прощания, опять самолет. Место назначения — Сполето, Италия. Сполето — прелестная деревень­ ка, обнесенная крепостной стеной, в самом сердце Италии, — она может напомнить вам Раматюэль в департаменте Вар или любую другую из французских деревень, которые убереглись от застройщиков и сохранили свой первозданный облик в неприкос­ новенности с XVII века.

В Сполето, как во всех старых деревнях, есть площадь. Вокруг площади — устремленные вверх дома, такие же, какими они были прежде, немного похожие на рыбацкие домики Сен-Тропе- за. Один из них, самый красивый, принадлежал другу Луи Маля, Джанкарло Менотти, который предоставил его нам на время съе­ мок. Луи Маль занял первый этаж и второй. Мы с Кристиной де­ лили третий. Наверху была еще маленькая терраса, крытая чере­ пицей и увитая бугенвилиями.

Все было красиво, как в сказке!

Я спала в гостиной, уступив спальню Кристине. Ванная у нас была одна на двоих. Под нами Луи Маль разместил своих много­ численных друзей, своих жен или невест, кому как больше нра­ вится! Нас это не касалось. Внизу всегда царила веселая суета, а наш этаж был каким-то ненужным промежуточным этапом чужо­ го праздника.

В красивом доме, днем и ночью окруженном «папарацци», я жила как в заточении, и мне захотелось поучаствовать в веселой жизни Лулу и его друзей. Однажды я вместе с Кристиной подня­ лась на террасу. Там были гитаристы, Антуан Робло, большой друг Луи Маля, Клод Дави, занимающийся связями с прессой, Марчелло Мастроянни, Жан-Поль Раппено, автор сценария, какая-то женщина, очень красивая и неразговорчивая, судя по всему, «та самая» на сегодняшний день. Были спагетти, такие, как я люблю, а мне хотелось есть. Светили звезды, было тепло, и я чувствовала себя почти счастливой, как вдруг со всех крыш ок­ рестных домов нас ослепили тысячи фотовспышек.

Это была война. Холодная война, беспощадная, в которой мы были безоружны. Вспышки полыхали, как зарницы предгрозовым вечером. Луи Маль вежливо, но твердо попросил меня спуститься «к себе».

Меня выпроваживали, отправляли назад, к моему одиночеству.

Причиной всей этой суматохи была я. Я испортила им вечер своим присутствием — а ведь я держалась такой скромницей, такой тихоней. Ничего не поделаешь, пришлось смириться с по­ ложением вещей. Вечерами, после съемок, «они» всей гурьбой от­ правлялись в какую-нибудь тратторию, где было уютно и про­ хладно, и проводили приятный вечер за кьянти, спагетти и неа­ политанскими песнями, а я тем временем пережевывала свою обиду и холодную куриную ножку за двойными шторами, запер­ тая на все замки на третьем этаже дома Джанкарло Менотти.

Этот случай подсказал Луи Малю идею концовки фильма.

Взаперти, за наглухо задернутыми шторами, я коротаю время в «нашей» комнате, открывая дверь только лучшему другу, Антуану Робло. Марчелло Мастроянни ставит «Катарину Хайльбронн- скую» Клейста;

спектакль будет играться на площади Сполето, на которую мне в фильме нельзя выйти, как и в жизни. В вечер пре­ мьеры, желая во что бы то ни стало быть причастной к творению любимого человека, я пробираюсь на крышу, чтобы посмотреть.

Меня видит Антуан Робло, наш друг-фотограф;

он нажимает на вспышку, на мгновение ослепляет меня, и я теряю равновесие.

Долго, бесконечно долго я падаю в пустоту под дивные звуки «Реквиема» Верди. Некоторые считают, что для моей героини это был единственный выход. Для меня тоже.

Как странно было столкнуться с истиной, от которой я хотела бежать навсегда. Смерть — она была мне так знакома, я сама звала ее, смотрела ей в лицо, она влекла меня и пугала и виделась мне единственной возможностью бежать от моих проблем, от моих страхов, от самой жизни.

Что такое эта жизнь?

Череда скандалов, любовников, фильмов. Только смерть могла дать мне безмятежный покой, в котором я так нуждалась! Очень долго я в это верила. Я всегда носила с собой тюбики со снотвор­ ным, зная, что смогу воспользоваться ими «в случае несчастья».

Это давало мне силы. Если я не выдержу больше — у меня есть возможность бегства.

* * * Гораздо позже, после многих неудавшихся попыток к бегству, я нашла другой, совсем другой образ жизни, который примирил меня с ней: я облегчаю страдания тех, кому неизмеримо хуже, чем нам, — животных. Но об этом мы еще поговорим.

А пока, в Сполето, я жила узницей. Заточение — это очень тяжко, особенно если единственное твое преступление — громкая слава. К Кристине приехал Роже Анен, Луи Маль ворковал со своей невестой. А я одна, всеми брошенная, тосковала, валяясь на своем диване в гостиной.

По воскресеньям съемок не было.

Это день Господень, день отдыха. Самый томительный день для меня. В другие дни я снималась, работала, виделась с людь­ ми, меня, конечно, фотографировали, но, в конце концов, мне платили за это! Пусть они мне надоели, осточертели, достали, но я была на виду, я снималась, и приходилось все это терпеть.

Но в воскресенье!

Все уходили на озеро... купаться.

А я ползком выбиралась на террасу и, прижавшись к стене, позволяла себе чуть-чуть позагорать. Вскоре жара и голод начина­ ли меня донимать. Одна в большом доме, я принимала холодный душ, пошарив в холодильнике, жевала холодные макароны с сыром. Время тянулось бесконечно.

В один из воскресных дней я не выдержала и решила пойти с Роже и Кристиной на озеро — искупаться, развеяться, пожить, наконец, как все. Я замаскировалась: косынка, очки Кристины, старая шаль, старая юбка сделали меня похожей на итальянскую служаночку. Никто не заметил, как я вышла из дома, как села в машину. Я нарочно сутулилась. Радость переполняла меня. Сво­ бодна, СВОБОДНА, наконец-то свободна, я смогу провести вос­ кресенье НА СВОБОДЕ! На берегу озера я отшвырнула свой мас­ карадный наряд и, оставшись в бикини, растянулась на прохлад­ ной траве.

Мы были счастливы — Роже, Кристина и я.

Они — своей любовью, я — своим покоем. Я купалась. Они тоже. Я обсыхала на берегу, как вдруг услышала плеск весел. Мне было так хорошо, что я не сразу поняла, что происходит. Десант «папарацци» высадился и оккупировал берег в мгновение ока.

Меня топтали ногами! Я вопила!

Роже Анен дрался с тремя молодчиками, защищая Кристи­ ну — ее тоже затоптали. Я осталась одна. Как хочешь, так и спа­ сайся.

Это был кошмар.

Я вскочила на ноги, и два стоявших на мне фотографа полете­ ли в озеро. Потом, схватившись за ремень какого-то аппарата, я принялась размахивать им, как палицей, нанося удары наугад во все стороны, по лицу, по руке, по ноге, по голове... Одного фото­ графа, обвешанного аппаратурой, я столкнула в воду.

В общем, панику в их рядах я посеяла.

Но телеобъективы-то работали, и мне их было не достать!

Роже упал в озеро, сцепившись с одним из фотографе, Кристина истошно вопила на берегу. Я думала только об одном — как бы смыться.

Какая же это была мерзость!

Нас окружили, обложили, не давали нам добраться до маши­ ны, я была у них в руках, они догнали меня, повалили, опять за­ топтали, изнасиловали в моральном смысле слова. В меня плева­ ли, били ногами в лицо, я отбивалась как могла кулаками и коле­ нями, потом, обессилев, упала лицом в землю.

* * * Я оправилась: на мне все заживает как на собаке.

Кристина позвонила Ольге. Ольга позвонила Сэми. Сэми при­ ехал.

Он разделил мое заточение, наша любовь сделала его добро­ вольным. Мы совсем не видели Сполето, только, как слепые, слышали колокольный звон и бой часов, крики ласточек на зака­ те, гомон толпы, теснившейся у дверей дома Менотти, ночную тишину, в которой пробуждались цикады и кузнечики.

Кончался август, пришел конец и моей каторге. Я села в ма­ шину и вместе с Сэми навсегда покинула Сполето рано утром, с первыми лучами рассвета, когда люди еще спят — мне всегда ка­ залось, что именно в эти часы все имеют равное право на жизнь.

Я походила в этом на зверей — диких и пугливых.

Путешествие через всю Италию стало еще одним непреодоли­ мым испытанием.

Мои нервы были на пределе. Телеобъективы виделись мне по­ всюду.

Остановиться где-нибудь, чтобы поесть или освежиться, было невозможно. Шумная, крикливая, потная, любопытная, праздная толпа заполоняла все. Стоило машине замедлить ход, мне каза­ лось, будто меня ощупывают глазами, узнают. Не выдержав, мы поехали через Швейцарию. Там было тише, прохладнее и спокой­ нее. Мы заночевали в Бригге, в маленьком шале среди альпий­ ских лугов;

здесь только коровы смотрели на нас своими больши­ ми добрыми глазами, дружелюбно позвякивая колокольчиками.

Я с удовольствием осталась бы на всю жизнь в этом малень­ ком раю, где холмы пестрели горными цветами, где тишину можно было слушать с благоговением, где деревянные стены в доме пахли свежей смолой, перина походила на большой мягкий живот, а сыр был такой свежий, что от него еще пахло коровой или овечкой.

Приехав в Сен-Тропез, я была счастлива снова увидеть Капи и Гуапу, а также Жики и Анну, которые проводили каникулы на Лазурном берегу.

Но мой дом был окружен телеобъективами. Страхи снова одо­ лели меня. Каждое мое движение отслеживали, фотографировали, препарировали. Сколько можно? Я выплатила положенную дань фотографиями, съемками, интервью, мне надо было снять напря­ жение и немного отдохнуть, а меня лишали такой возможности.

Почти год назад я хотела умереть, уйти от всего этого, — и вот вернулась к исходной точке, затравленная охотниками за сенса­ цией. Я вздрагивала, стоило шелохнуться листу на ветке, бежала от малейшего шороха, принюхивалась, как зверек, всматрива­ лась — не маячит ли поблизости что-то хоть отдаленно походя­ щее на фотоаппарат. Мои нервы были напряжены до предела.

Я жила затворницей, никуда не выходила — ни в рестораны, ни в ночные клубы.

Я снова впала в депрессию.

Однажды я загорала, свернувшись клубком в уголке между во­ ротами и причалом, где меня не было видно, и вдруг заметила в воде презабавную американку, которая плыла, толкая перед собой деревянный ящик. Я решила, что это американка, потому что на голове у нее красовалась пестрая купальная шапочка, на которой были изображены все существующие на свете цветы — только американки способны напялить на себя такое.

«Это мне», — смеясь, заметил Жики.

Анна и Сэми спали на солнышке. Я еще глубже забилась в угол, мельком подумав, почему эта курортница купается с ящи­ ком и что это она плывет прямо на нас. Собаки яростно залаяли, и вдруг американка встала на ноги, в одно мгновение вытащила из ящика фотоаппарат и общелкала меня в упор суперпрофессио- нальным объективом.

Поздно, я попалась в собственном убежище, зажатая в угол.

Жики молнией метнулся, заслонив меня и осыпая американку отборной руганью, а та сняла свой шутовской колпак — и мы уз­ нали Жоржа Калаэдита, одного из самых опасных фоторепорте­ ров желтой прессы.

Ловко, ничего не скажешь.

В своей работе он проявил поистине дьявольскую фантазию.

Они с Жики хохотали как безумные: выдумка казалась им очень смешной. Но я не смеялась. Опять меня затравили, загнали в ло­ гово, как дикого зверя, не давая ни минуты отдыха. Для них это стало игрой. Ну-ка, кто сумеет? Кто продаст за бешеные деньги ничем не примечательный снимок несчастной молодой женщи­ ны, съежившейся в самом укромном уголке прелестного дома?

Да чем же я провинилась перед Господом Богом, что он так меня наказывает? Наверно, то же самое думают животные, когда их убивают на сафари или ловят живыми, чтобы пополнять зоо­ парки.

Чем они провинились перед Господом Богом?

Но они-то платят дань человеку своей жизнью или своей на­ всегда утраченной свободой... Какой позор — так жестоко карать животных, вся вина которых состоит в том, что они редкие, дикие и свободные.

Когда фотографы давали мне относительную передышку, меня одолевала публика, люди. Они влезали на ограду, совали нос в ворота, запросто заходили со стороны моря, часами несли вахту у причала. Некоторые даже ухитрялись забраться на крышу виллы «Мадраг».

Сколько раз, на грани истерики, я вызывала полицию! Я за­ ставала гостей у себя в ванной, в гостиной, на качелях в саду или просто расположившихся в шезлонгах на берегу. «Пляж — не ваша собственность» — вот что обычно отвечали мне эти крети­ ны, когда я орала, пытаясь их выгнать.

— Пляж, может быть, и нет, но моя ванна, мой диван, мебель в моем саду — это моя собственность! Убирайтесь отсюда, своло­ чи!

— Пойдем, Робер (или Марсель), ну их, ишь, раскомандова- лась.

Чтобы кретины убрались, требовались пинки ногой под зад, струя воды из шланга или половая щетка! Судите сами, в каком состоянии я была после таких баталий! Полицейские ходили во­ круг дома, чтобы защитить меня.

Однажды Жики в половине третьего открыл ворота, чтобы пойти прогуляться. Прямо за воротами стоял огромный автобус, набитый немцами. Ничего не понимавшего Жики тотчас со всех сторон обступили туристы.

— Ах-х! Наконец-то фи откривайт, ми уше час штём экскур­ сии ф том Пришит Пардотт.

Ошарашенному Жики стоило немалого труда не дать им войти. Он быстренько запер ворота и попытался разобраться, в чем дело. Это была якобы экскурсия от Средиземноморского клуба. Билеты с корешками действительно были напечатаны на бланках Клуба. Жики, вне себя от ярости, позвонил в Клуб и об­ ругал их последними словами. Увы! У них украли билетную книжку, и негодяй, продавший за бешеные деньги экскурсию в «Мадраг» группе немецких туристов, скрылся в неизвестном на­ правлении.

Еще как-то раз целый пансионат юных девиц оккупировал со­ седний пляж. Девицы лезли на деревья, совали носы в каждую щель и канючили: «Мы хотим посмотреть на нее, мы так хотим посмотреть. Ах! Посмотреть бы, хоть одним глазком!!!» Жики, вы­ веденный из себя постоянными вторжениями, крикнул им:

— Ну что, правда хотите посмотреть?

— Да, да! Хотим посмотреть, хотим посмотреть...

Тогда Жики спустил плавки, показал им свою штучку и ска­ зал:

— Ну, посмотрели? А теперь катитесь отсюда, чтоб я вас боль­ ше не видел, идиотки сопливые!

Мое терпение лопнуло, и однажды, окруженная со всех сто­ рон, я решила, что буду защищаться, как могу. Я взяла ящик пе­ тард для фейерверка и бросала их всякий раз, стоило мне увидеть мелькнувшую тень, чью-то ногу, фотоаппарат, нос, голову, руку.

Это отлично подействовало. Взрывы петард было не отличить от ружейных выстрелов. Но эта война совершенно меня вымотала.

Не для того я купила «Мадраг», чтобы играть в Форт-Шаброль.

Жики, считая, что любой спорт — лучшее лекарство от деп­ рессии, продемонстрировал мне, как здорово катается Анна на одной водной лыже. Я была просто заворожена. Когда они отча­ ливали и она вставала из волн, как морская богиня, я не верила своим глазам!

Мне тоже захотелось попробовать. Мой большой недостаток состоит в том, что я всегда все хочу делать так же хорошо, как другие, даже лучше. Я не успокоилась, пока не попыталась, в во­ семь часов вечера, когда бухта наконец опустела, встать на вод­ ные лыжи. Жики надел на меня для начала две. Ноги разъезжа­ лись, я орала, торчали только концы лыж, моя голова ушла под воду, я захлебывалась. Потом меня поддерживали под руки на глубине в двадцать сантиметров;

катер тронулся, лыжи разъеха­ лись;

хоть я и сохранила гибкость балерины, но такого четверто­ вания не выдержала — я беспомощно барахталась в воде, не­ сколько раз получила лыжей по голове и провалилась в черную бездну.

Я рвала и метала.

Конечно, Анна училась этому все лето, пока я работала, но все-таки! Если она катается на одной лыже, значит, и я должна прокатиться на одной! Никогда еще бухта Канубье не слыхала та­ кого изобилия ругательств! Жики, управляя катером, называл меня «бездарной засранкой». Я, из воды, пытаясь поймать ус­ кользающую лыжу, на чем свет стоит поносила его таланты руле­ вого, его методы обучения, его самого, его семью, предков и по­ томков до седьмого колена.

Короче говоря, бранились мы, как извозчики!

Моей гордости был нанесен чувствительный удар!

Но все это время я не думала о телеобъективах и репортерах, чего и добивался Жики. Я должна прокатиться на одной лыже — и пропади все пропадом! Я нахлебалась воды на всю оставшуюся жизнь. Я наговорила Жики кучу мерзостей! Он в долгу не оста­ вался! Наконец, через неделю я сумела принять вертикальное по­ ложение, но так испугалась, что разжала руки!..

На другой день я попыталась опять, под свой привычный запас ругани, и на этот раз рук не разжала! Я сделала круг в бухте, оцепенев от страха — но я стояла на одной лыже и сколь­ зила в кильватере. В следующие дни я научилась выходить из кильватера;

я была вся как деревянная и из-за этого падала тыся­ чу раз. Потом, наконец научившись сгибать колени перед встреч­ ной волной, я заскользила вправо и влево, совсем как Анна! Это был счастливейший день.

Я вернулась в Париж, проклиная свою судьбу и фильм, съем­ ки которого должны были начаться в первые дни 1962 года — «Отдых воина». Сэми уже играл «В городских джунглях» Брехта на Елисейских Полях. На премьере я не была, но потом не раз приходила посмотреть на него и поаплодировать из-за кулис или из литерной ложи в те вечера, когда она пустовала.

* * * Со мной случилось нечто невероятное.

Я получила письмо. Привожу его текст полностью:

«Настанет день, когда все французы, от Дюнкерка до Таманрас- сета, воссоединившись, вновь обретут радость жизни».

В этой цитате из выступления генерала армии Рауля Салана, главнокомандующего ОАС, 21 сентября 1961 на волнах «Радио- Франс» — суть борьбы, которую мы ведем против власти господина Де Голая, представляющей собой последний этап перед захватом страны коммунистами.

ОАС — последний шанс Франции. Это наш оплот против кол­ лективизма;

она сражается одновременно на нескольких фронтах:

против государственной власти, против коммунистов и против фронта национального освобождения. Ее мощь растет день ото дня, но необходимы большие жертвы: ежедневно люди отдают нашему делу свои жизни.

Наша задача нелегка. Нам нужна поддержка всех французов.

В связи с вышеизложенным ОАС постановила, учитывая Ваше материальное положение — актриса, дочь Луи Бардо, члена правле­ ния «Сосиете», — взыскать с Вас сумму в 50000 новых франков.

Инструкции по поводу передачи указанной суммы будут Вам сооб­ щены позднее. Просим Вас иметь в виду, что со дня получения на­ стоящего письма Вы должны быть готовы вручить указанную сумму лицу, которое представится от имени господина Жана Франка.

Предупреждаем Вас, что:

1) Указанная сумма будет учтена и возмещена Вам при первой же возможности.

2) Невыполнение данного распоряжения повлечет за собой дейст­ вия со стороны специальных подразделений ОАС.

От имени и по поручению генерала армии Рауля Салона, главно­ командующего ОАС — Ж. Ленуар, начальник финансовой службы.

12 ноября 1961».

Я остолбенела!

Как? У меня вымогают деньги? В животе заныло! Я не знала, что делать! Это было очень опасно. Я уже слышала о взрывах в квартирах Франсуазы Жиру и Мишеля Друа, которые не дали по­ ложительного ответа на призыв Салана. Я все рассказала родите­ лям.

Разыгралась драма, настоящий катаклизм.

Папа немедленно позвонил в полицию и потребовал обеспе­ чить мою безопасность. Мама раздобыла фальшивый паспорт для Николя и отправила малыша с Мусей в Швейцарию! Для меня это проблемы не решило. Я осталась одна на Поль-Думере, где было взрывоопасно в прямом смысле слова. Полиция вежливо послала нас подальше! Они завалены подобными просьбами. Об­ ращайтесь к частным детективам.

Тем временем весь дом на Поль-Думере умирал от страха.

Но не в моем характере было склонять голову.

Вот и на этот раз я решила дать отпор. Филипп Грумбах, муж Лилу Маркан, близкой подруги Вадима, был главным редактором «Экспресса». Я позвонила ему, объяснила, в чем дело, и попроси­ ла предоставить две страницы газеты для открытого ответного письма Салану и его мозговому тресту. Он согласился. В то время для этого требовалось известное мужество. Вот что я написала:

«Господин главный редактор!

Посылаю Вам письмо, полученное мною от ОАС. Я передаю его в Ваши руки, чтобы Вы использовали его наилучшим образом в Вашей борьбе против этой организации.

Сообщаю Вам также, что я, через моих адвокатов, подала жа­ лобу на попытку шантажа и вымогательства. Я убеждена, что ав­ торы подобных писем и те, кто за ними стоит, будут быстро обез врежены, если натолкнутся на решительный и сделанный достояни­ ем гласности отказ со стороны всех людей, которых они пытаются запугать своими угрозами и покушениями.

Лично я не пойду ни на какие уступки, потому что не хочу жить в нацистской стране.

Примите, господин главный редактор, заверения в моем искрен­ нем уважении.

Брижит Бардо» Комментарий «Экспресса»:

«Брижит Бардо получила письмо от ОАС.

На письме стоит штемпель почтового отделения на улице Кро- затье, откуда было отправлено большинство листовок и писем за подписью «Салат. Приведенный ниже текст отпечатан на рота­ торе, на машинке впечатаны только имя намеченной жертвы шан­ тажа и требуемая сумма. Многие уже получили точно такие же письма. Все промолчали. Некоторые заплатили, другие еще раздумы­ вают.

Брижит Бардо написала в «Экспресс». Одновременно на этой не­ деле ее адвокаты, мэтры Жан-Пьер Jle Me и Робер Бадинте, вручи­ ли ее жалобу старшему следователю. Это первое судебное дело, воз­ бужденное против ОАС за попытку шантажа и вымогательства.

«Экспресс» Я всегда сражалась в одиночку, подвергая себя порой огром­ ному риску. Этот ответ — тому пример. В конце концов, себя и только себя я подставила под удар. Николя спокойно жил в Швейцарии с Мусей! Сэми съехал на несколько дней, пока все не уляжется! Папа и мама были достаточно далеко от дома 71 по авеню Поль-Думер, чтобы взрыв бомбы мог угрожать им непо­ средственно... А я сидела, насмерть перепуганная, на восьмом этаже, не зная, у кого просить помощи.

Нашлось одно частное детективное агентство, которым руко­ водил бывший сотрудник «Пари-Матча», приятель Вадима, Жоэль Jle Так. Он прислал двух своих детективов в штатском — один дежурил у моей двери, другой у черного хода. Три раза в день они сменялись. Восемью три — двадцать четыре. Меня надо было охранять двадцать четыре часа в сутки. Каждый пост стоил мне целое состояние. Но моя жизнь стоила дороже.

В то время я получала много подарков, а тогда, перед Рожде­ ством, особенно. Консьержке было дано указание звать охранни­ ка с восьмого этажа, от парадной двери, когда приходили посыл­ ки или письма. Он вскрывал все на улице, потом отдавал то, что находил безопасным, мадам Аршамбо, а та относила все мне. Од­ нажды консьержка получила посылку, из которой слышалось:

тик-так, тик-так, тик-так. То-то все перепугались! Никто не со­ мневался, что это прислали бомбу, чтобы взорвать мою квартиру.

Немедленно вызвали охранника. Он отошел подальше от дома и с большими предосторожностями вскрыл пакет. Каково же было его удивление, когда он увидел прехорошенькие стенные часы, которые один поклонник прислал мне из Лозанны.

А как-то раз останавливается лифт на моем этаже, выходит моя соседка, в высшей степени достойная пожилая англичан­ ка, — и вдруг ей в нос тычут дулом пистолета! Какой был скандал с домовладельцами!.. Жилось с охраной спокойнее, но хлопот прибавилось.

* * * Клод Боллен и Жан-Макс Ривьер решили, что я должна петь.

Они не отступились, пока не одолели мою робость.

Я зачарованно слушала Жан-Макса, когда он вечерами пел мне о «Мадраге». Как он ухитрился найти точные слова для моего дома и для моей тоски о прошедших каникулах:

«Упаковали лето в картонные коробки, и грустно вспоминать время солнца и песен».

«Ветер привыкнет дуть, не надувая парусов, но будет особенно скучать по моим взлохмаченным волосам».

Жан-Макс был чародеем слова, гитары и дружбы. Боллен — асом оркестровой адаптации.

И вот я стою перед микрофоном и лепечу слова под дивную музыку. День ото дня мой лепет становился все музыкальнее, все больше походил на пение, и фальшивые ноты тушевались перед известным нахальством, постепенно бравшим верх над болезнен­ ной робостью моего растреклятого характера.

Только год спустя я записала как профессионал эту легендар­ ную песню. Была еще «Создана, чтобы спать» — трудная песня о том, как я глубоко под водой кручу любовь с усатым сомиком, занявшим место моих возлюбленных, которые слишком часто ос­ тавляют меня. Мне даже понравилось петь.

А непритязательную песенку «С Новым годом, Брижит» я пре­ поднесла телезрителям в качестве новогоднего подарка. Это было мое первое выступление, дирижировал Франсуа Шатель. Подарок был мой, и только мой — действительно подарок, потому что я отказывалась от какой бы то ни было платы за эти передачи. Для меня это было что-то вроде переменки, а если бы я и за это по­ лучала деньги, то чувствовала бы, что работаю. Шатель робел передо мной, в то время как я робела перед ним!

* * * Как раз тогда, перед Рождеством, когда в моей жизни царила полная кутерьма в связи со всеми этими событиями, я получила поразительное и трогательное письмо. Оно пришло из больницы в Ларибуазьере, от одной старой женщины, которая была совсем одна на свете и умирала от рака горла. Липкой лентой к листку бумаги было приклеено обручальное кольцо, единственная ее драгоценность — она дарила его мне по выбору своего сердца, даже не зная лично, она назначала меня наследницей.

Я была тронута до слез.

Письмо было написано фиолетовыми чернилами, в очень изысканных выражениях. Она ни о чем меня не просила, не жа­ ловалась, принимала свою судьбу с большим достоинством. Она только хотела, чтобы это кольцо, связанное для нее со столькими воспоминаниями, не попало в неизвестно чьи руки. Если я приму его, она умрет спокойно.

Это письмо потрясло нас с Мала.

Памятуя об истории с аккордеоном для лже-инвалида, я пору­ чила Мала навести справки в больнице, чтобы удостовериться, что все это правда. Увы, да! Не долго думая, я купила портатив­ ный телевизор, украшенную елочку, шоколадные конфеты, халат из пиренейской шерсти и, нагруженная всем этим скарбом, яви­ лась на следующий день в больницу с Мала и шофером киносту­ дии, которого я с перепугу позвала на помощь.

Мой приезд стал сенсацией.

Мог ли кто-нибудь ожидать, что Брижит Бардо собственной персоной явится, навьюченная, как папский мул, всевозможными свертками для мадам Сюзон Пеньер, умирающей в двести восем­ надцатой палате? В сопровождении всего персонала отделения я постучалась и вошла. Крошечная женщина, лежавшая на кровати, увидела меня, всхлипнула и от потрясения лишилась чувств!..

Тут началось нечто невообразимое, настоящая боевая тревога.

Спешно вызванный доктор быстро навел порядок, посоветовал мне впредь не волновать так людей в подобном состоянии и по­ благодарил за то, что я своим присутствием подарила Сюзон на­ дежду на выздоровление, в которое он уже не верил.

Малышка-мышка Сюзон плакала от радости!

Ей полностью ампутировали голосовые связки, и она не могла произнести ни слова, но ее глаза говорили больше, чем любые речи. Она взяла меня за руку, увидела свое кольцо, которое я с тех пор не снимала, и ее взгляд сказал, что мне принадлежит ее жизнь, ее любовь и безграничная нежность.

Ей исполнилось 64 года, росту в ней было метр пятьдесят пять сантиметров.

Благодаря мне она выздоровела, покинула Ларибуазьер и вер­ нулась в свою мышиную норку в Ла-Фертэ-су-Жуарр.

Все двадцать лет, что она прожила с того дня, когда мы с пер­ вого взгляда полюбили друг друга, я была ее семьей, ее единст­ венной опорой и надеждой.

Я любила Сюзон как неотъемлемую часть себя. Эта маленькая женщина, умная, мужественная и здраво мыслящая, порой язви­ тельная и даже коварная, была моим талисманом, моей первой названой бабушкой. Родные мало-помалу покидали меня, а моя Сюзон давала мне поддержку, совет, житейскую мудрость.

* * * Настал 1962 год.

Жан-Поль Стеже, мой юный друг и защитник животных, на­ нялся мясником на скотобойню в Виллетт. Каждый день он зво­ нил мне и рассказывал обо всех мерзостях, обо всех ужасах, кото­ рые там видел. Тайком он сделал ужасающие снимки несчастных животных, которых приносили в жертву самым бесчеловечным образом. Жан-Полю было тогда 20 лет — какое же надо было иметь мужество, чтобы взять на себя подобную работу с единст­ венной целью добыть документы, чтобы показать всему свету жестокость и гнусность французских боен.

Животные уже стали смыслом моей жизни, но что я в этом понимала? Говорило только мое сердце! Я не имела ни малейше­ го представления о том, что законно, а что нет. Но я горько сето­ вала всем своим существом, что ради благополучия людей еже­ дневно творится столько скрытых от глаз мерзостей.

Когда однажды январским вечером 1962 года Жан-Поль при­ шел ко мне на авеню Поль-Думер со снимками и подробным рассказом о трех неделях своего пребывания на бойне, я пришла в бешенство. Как может человечество принимать, терпеть и даже одобрять подобные действия?

А что же делает правительство? Закрывает глаза, как всегда.

Мне стало плохо, физически плохо — от омерзения, от созна­ ния собственного бессилия, от боли. Я тут же позвала горничную и строго-настрого наказала ей: «Больше никакого мяса, никогда, ни на завтрак, ни на обед, ни на ужин! Никогда! Слышите — ни для меня, ни для вас».

Потом я долго плакала над фотографией, где маленький теле­ нок с переломанными ногами и перерезанным горлом лежал весь в крови, распятый на козлах, — это было страшнее самых страш­ ных пыток средневековья! Что ж, раз ни у кого не находится му­ жества или возможностей, чтобы разоблачить это чудовищное кровавое смертоубийство, — я это сделаю!

Жан-Поль познакомил меня с мадам Жилардони — она как раз только что основала «Фонд помощи жертвам скотобоен».

Я увидела перед собой женщину с лошадиным лицом, на котором не было написано никаких чувств. Она смерила меня не слишком доброжелательным взглядом, вероятно, думая, что я собираюсь сделать себе рекламу на кампании, которую она задумала и хотела провести сама. Но кто стал бы слушать Жан-Поля Стеже? Кто обратил бы внимание на мамашу Жилардони? Тогда как мое имя, слава Богу, было сезамом, открывавшим все двери.

Я решила идти ва-банк. Я попросила Пьера Дегропа, одного из трех Пьеров — родоначальников «Пяти столбцов на первой полосе», предоставить мне для материала о бойнях эфирное время в их знаменитой передаче.

Как трудно порой бывает достучаться до людей.

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 10 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.