WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 10 |

«БРИЖИТ БАРДО И нициалы Б. Б. ...»

-- [ Страница 4 ] --

В Париже мы не видим смены времен года, не знаем, полная ли луна, не слышим шелеста ветра и шума дождя, не чувствуем росы и влажного запаха земли после грозы. Мы погружены в свои проблемы, заботы, хлопоты, нам постоянно некогда. Мы живем в ячейках, мы выстроены рядами, одни над другими, ровненько, как бутылки в ящиках.

Это ужасно.

Человек рожден, чтобы быть свободным, чтобы ходить, бегать, работать на земле своими руками. В городе человек превращается в карикатуру, у него укорачиваются ноги, тяжелеет брюшко, суту­ лятся плечи, оттянутые вниз вялыми руками, которые едва спо­ собны повернуть ручку телевизора. Волосы редеют, глаза тускне­ ют, щеки становятся дряблыми, мозги тоже.

Иногда я из любопытства рассматриваю проходящих по улице людей. Это до того удручающее зрелище, что, вернувшись домой, я благодарю Бога за дарованную мне возможность поддерживать себя в форме.

Разумеется, все не могут быть красивы, это ясно. Но каждый может делать хотя бы маленькое усилие, чтобы стать чуточку менее безобразным. Тучность, выпирающие животы, складки и морщины, немытые, сальные волосы, черные или обгрызанные ногти, грязная, порванная по швам одежда;

люди горбятся, ходят враскоряку, харкают, ковыряют пальцем в носу, в зубах...

Ох! Человечество, куда ты катишься, куда?

Раньше больной человек сопротивлялся недугу, пытался бо­ роться, а в постель ложился и пичкал себя лекарствами лишь в самом крайнем случае. Теперь же малейшее недомогание — и люди бросают работать и травятся несметным количеством совер­ шенно бесполезных медикаментов. Вот вам и кислые мины, и за­ павшие глаза, и восковой цвет лица, и чахлый, болезненный вид всех этих жертв общества, которое обещает им безопасность, а обеспечивает вырождение.

Таково в общих чертах мое представление о человечестве.

Теперь, надеюсь, понятно, почему я предпочитаю животных.

* * * Итак, я вновь водворилась в свою маленькую ячейку на вось­ мом этаже авеню Поль-Думер.

Тогда религия была еще незыблемой. Ничего не изменилось с незапамятных времен. Духовные особы служили мессу на латыни, спиной к пастве, о микрофонах в храмах не было и речи, а про­ поведь хороший кюре читал с высоты кафедры. По правде гово­ ря, мне нравилась тайна молитв на латыни, нравилось видеть спину священника: ведь он смотрел на Бога, а не на публику, как на сцене театра. Мне нравились тишина, сосредоточенность и не­ которая официальность на воскресной мессе.

Все это я говорю к тому, что тогда церковь еще не переменила дату дня святой Бригитты, и он праздновался 8 октября.

Прошло несколько дней, и, по случаю моих именин, Саша, Клод Дефф, Рэймон Вентура и Бруно Кокатри выдали «гениаль­ ную» идею.

Саша, который, вернувшись в Париж, записал «сорокапятку» с пресловутой песней «Брижит», будет в день моих именин подпи­ сывать свою пластинку в холле «Олимпии». Само собой разумеет­ ся, я должна быть там и подписывать вместе с ним, иначе какой в этом интерес?

Об «Олимпии» я слышала, что для допущенных в это святая святых шоу-бизнеса предусмотрены выходы «в прологе», «в пер­ вом отделении» и «во втором» (для звезд). О «холле» я услыхала впервые.

Но чтобы я пошла туда — об этом не могло быть и речи. Я не сделала бы этого даже для себя самой, а для кого-то другого — и подавно. А потом, если уж я даю себе труд куда-то отправиться ради какого-то человека, то я хочу по крайней мере им гордиться.

Я бы приехала с удовольствием, если бы Саша записал пластинку гитарной музыки, лучше всего — «Облака» Джанго Рейнардта, которые он великолепно и фал. Но ради «Брижит, Брижит, приди, Брижит, головкой белокурой к моему плечу прильни...»?

Более того, злоупотребление доверием зашло так далеко, что Саша поместил на конверте пластинки фотографию — мы вдвоем в «Мадраг», — не спросив моего согласия. Протестовать было поздно — конверт отпечатали тиражом в несколько тысяч экзем­ пляров, и не стану же я судиться с человеком, с которым связала свою жизнь — пусть даже по глупости. О том, что я буду в «Олимпии», уже везде было объявлено.

Ольга позвонила мне, крайне встревоженная: «Как, Бри-Бри, вы не ходите даже на премьеры ваших картин — и вы собирае­ тесь делать рекламу никому не известному молодому певцу?

Может быть, он талантлив, даже очень, но его же никто не знает!» Я была в панике!

Неужели мне не выбраться из этой мышеловки?

Я думала о Жиле — как я восхищалась им, он такой талантли­ вый! Как бы мне хотелось оказаться в аналогичной ситуации с ним! Но Саша так красиво ухаживал за мной, а я вообще от при­ роды несколько ленива и не люблю осложнений. Рэймон Вентура был сама любезность, Клод Дефф паясничал, а Бруно Кокатри выказывал искреннюю дружбу — все это вместе взятое сломило мое сопротивление. В день святой Бригитты я стояла рядом с Саша под стендом с нашими фотографиями в холле «Олимпии».

Нас окружали десятки фотографов и сотни зевак, просто лю­ бопытные, поклонники и хулители. Толпа, беспощадная толпа, я ненавижу ее, я от нее бегу, я ее боюсь. Лейтмотивом звучала пластинка Саша, слащавая и пошловатая песенка. Я чуть не пла­ кала от злости! Мы подписывали конверты людям, покупавшим пластинки... Желая достойно увенчать этот незабываемый дебют, Саша принялся швырять конверты в ревущую толпу. Толпа взре­ вела еще громче от возмущения, когда обнаружилось, что конвер­ ты пусты.

— Скупердяй! Шут гороховый! На черта нам твои конверты!

И конверты, подобно бумерангам, сыпались на наши головы.

И все это сопровождалось грязными шуточками!

Мне хотелось умереть, исчезнуть, вообще не существовать, стать мыльным пузырем...

Говорили об этом по-разному — кто хорошо, кто плохо, но факт тот, что об этом говорили... на мой взгляд, чересчур много, на взгляд Саша — маловато. Однако он сделал себе имя и был «шансонье будущего», по словам одних газет, и «поющим рыца­ рем Прекрасной Дамы», по словам других. Квартира на авеню Поль-Думер стала продолжением «Мадрага». Нетленные шлягеры сочинялись пачками. После «Брижит», с которой, кажется, не все получилось, мозговой трест взял курс на новый стиль — нечто свежее и забавное: «Скубиду»*. «Яблоки и груши, скубиду-биду, йе!..» Спасибо, хоть не клюква!

Я вполуха слушала эту свежайшую свежатину и благодарила небо, что на сей раз в нее не замешана, и от души желала Саша, чтобы она произвела фурор!

23 октября Маргерит Люрас опубликовала в «Франс-Обсерва- тер» великолепную статью «Королева Бардо».

Ирония судьбы — и просто ирония.

Ален вручил мне письмо от одного из директоров телекомпа­ нии: памятуя о прошлогоднем успехе, меня просили записать новую рождественскую передачу.

Я поняла, куда они клонят... в 1957 — Беко, в 1958 — Саша!

Ну уж нет!

Я делала эти передачи бесплатно, в качестве рождественского подарка телезрителям, так пусть мне дадут выбрать то, что доста­ вит мне удовольствие.

* Плетеная куколка.

Вот что я пожелала: станцевать па-де-де из балета «Сильвия» Лео Делиба с Мишелем Рено, первым танцовщиком «Опера».

Я не танцевала с 16 лет, а мне было 24! До записи оставалось два месяца. Работать мне предстояло без продыха.

Я с увлечением и азартом вновь взялась за классический танец.

Это было трудно, тяжело, порой у меня опускались руки.

Я выходила с репетиций измученная, разбитая, с окровавлен­ ными ногами, мышцы сводило судорогой, все мое тело болело, но сердце пело от гордости и счастья. Я победила и годы, и стра­ хи. Я победила свое собственное тело. Я сделала свои мышцы по­ движнее и эластичнее. Вновь обрела фацию движений рук и осанку, дающую равновесие. Мишель Рено оказался редкостным учителем, он ничего мне не спускал, ни единого сбоя, ни малей­ шей неточности, он хотел, чтобы я станцевала это па-де-де, как если бы была примой-балериной «Опера».

И мы станцевали!

Это был, наверное, лучший рождественский подарок и для меня, и для тех, кто смотрел нас по телевизору, потому что дела­ лось это с любовью и только ради любви к удивительному искус­ ству танца.

20 декабря Рэймон Картье опубликовал в «Пари-Матч» ста­ тью: «Б.Б. — социальный феномен».

Медленно, но верно я перемещалась все выше в табели о ран­ гах.

Я была свободна от съемок и брала все, что могла, от жизни.

Саша открыл мне мир джаза, это был мир гениев и безумцев, наркоманов и алкоголиков — но он брал за живое. Мы проводи­ ли ночи напролет, слушая самых прославленных джазистов в «Блю Ноут» или «Марс Клаб». Сара Воган, Клод Люте, Анри Кролла, Рене Вортефер, Майлс Дэвис, Стефан Граппелли и мно­ гие другие устраивали «быка» — коллективную импровизацию ис­ полнителей, никогда не игравших вместе. Часто Саша брал гитару и до глубокой ночи играл, с ходу присоединяясь ко всем музы­ кантам. Это было потрясающе.

Пока у меня был досуг, во второй половине дня, если за мной не следовала машина с фоторепортерами, я шла поглазеть на вит­ рины. Вбт так однажды, проводя время за этим занятием в пред­ местье Сент-Оноре, я замерла от восторга перед магазином, пол­ ным совершенно восхитительных платьев. Случай, которому все мы многим обязаны, привел меня в «Реал», и с тех пор эта фирма больше двадцати лет одевала меня как в жизни, так и на экране.

Элен и Вилли Важе, Арлетта и Шарль Наста, брат и сестра, и де­ верь, и золовка, привили мне вкус, индивидуальность и непо­ средственную, чуть вызывающую элегантность, подходящую к моему характеру.

С их помощью через много лет я запустила свою серию моде­ лей «Мадраг».

XIII В январе 1959 впервые вышла в эфир телепередача «Пять столб­ цов на первой полосе», ставшая большим событием для телевиде­ ния и для всех телезрителей.

Пьер Лазарефф, Пьер Дегроп, Пьер Дюмае и Игорь Баррер предложили новую форму подачи информации, которая имела ог­ ромный успех на протяжении многих лет. Мне выпала большая честь быть среди немногих участников этого события в прямом эфире с Бютт-Шомон. Папа дал Лазареффу фрагмент восьмимил­ лиметровой кинопленки, где я в возрасте трех или четырех лет была запечатлена катающейся на велосипеде в сопровождении мальчика, моего ровесника. Прогулка завершалась на пшеничном поле: мальчишка опрокидывал меня в колосья и целовал взасос, а я отбивалась, хохоча и дрыгая ногами!

Это была целая программа! Просто прелесть!

В маленьком фрагменте уже виделась соблазнительница, кото­ рую кино — настоящее кино — сделало из меня годы спустя.

Этот редкий кинодокумент — который, к сожалению, нам так и не вернули, — комментировала Франс Рош, она же брала у меня интервью. Так я стала участницей эпохальной страницы в истории французского телевидения.

На пороге нового, 1959 года заговорили о «новой волне».

Целая плеяда молодых режиссеров и актеров открыла новый стиль в кинематографе. И я, хотя мне только-только стукнуло 24, почувствовала себя отодвинутой в ряды старых хрычей-рутинеров!

Годар, Трюффо, Шаброль ставили фильмы, в которых пульси­ ровала свежая кровь. Забыты были все старые табу, в моду вошли достоверность и непосредственность, приправленные чуточкой провокации. Молодые актеры — Жерар Блен, Жан-Клод Бриали, Жак Шартье, Паскаль Пти, Жюльетта Меньель и Бернадетта Лаффон стали выразителями новых веяний.

«Бабетте», отправляющейся на войну, предстояло отразить этот неожиданный натиск.

Кристиан-Жак, при всем своем таланте, тоже попал в ряды рутинеров. К тому же, когда мне представили на одобрение сце­ нарий, я просто взвыла от ужаса и отчаяния. Я-то представляла себе «Бабетту» очаровательным и забавным фильмом — и вдруг получаю пошлый и совершенно неинтересный сценарий! Я ото­ слала его, перечеркнув все листы красным карандашом и написав везде на полях: «Дерьмо!» На последней странице, где должно было стоять одобрение за моей подписью, я крупно вывела: «Ни за что не буду сниматься в таком дерьме». И подписалась!

Я была вне себя, я рвала и метала: меня обманули.

Могла ли я предвидеть, что идея будет вывернута наизнанку?

Я соглашалась на прелестную роль юной партизанки понево­ ле, а получила какую-то вульгарно-сексуальную Мату Хари, кото­ рая спит со всеми подряд. Всю жизнь я хотела как можно больше брать на себя, но я не могу сама писать для себя сценарии и диа­ логи.

Каждому свое ремесло, и потом, надо же думать о зрителях!

Какой же был скандал!

Рауль Леви знал меня не первый день, он понимал: если я сказала «нет» — значит «нет». Окончательно и бесповоротно.

С другой стороны, фильм делать надо. Все уже готово. Оплачены павильоны, приглашены актеры, установлены декорации. Вот тогда Рауль подумал о Жераре Ури, который в свой переходный период (он оставил актерскую карьеру, но еще не стал замеча­ тельным режиссером) был талантливым сценаристом и автором диалогов.

Рауль, Кристиан и Жерар работали день и ночь. Они создали новую Бабетту, простушку-победительницу, и собрали сценарий буквально из лоскутов, чтобы уже приглашенные актеры не выпа­ дали из новой версии! Виртуозная штопка: швов не было замет­ но, а ткань совсем не пострадала, даже наоборот!

Через несколько дней, внимательно прочитав новую «Бабет­ ту», я поставила на сценарии свою подпись с самыми теплыми словами в адрес Жерара Ури: если бы не он, фильм вряд ли бы состоялся, с моим участием уж точно!

Оставалось найти мне партнера. Я провела пробы на студии в Сен-Морисе — с Пьером, Полем и Жаком в один день!

Лично мне из этой троицы больше всех нравился Жак Шарье.

Нравился он и Раулю Леви, и Кристиан-Жаку, и Жерару Ури.

Жак Шарье был самой яркой звездой «Обманщиков» Карне — этот фильм произвел фурор и в самом деле чертовски удался.

Жак стал новым Жераром Филипом — романтический, красивый, хорошо воспитанный, кроме того — что требуется публике — сын полковника. Кто же мог лучше сыграть молодого французского офицера, влюбленного в Бабетту?

И повернулось колесо судьбы...

Весь день в студии я видела Жака, говорила с Жаком, репети­ ровала с Жаком, обедала с Жаком, играла любовь с Жаком, а ве­ чером, возвращаясь на Поль-Думер, заставала там Саша, ужинала с Саша, ложилась в постель с Саша... и во сне видела Жака!

Скубиду, хула-хупы и прочие аксессуары песен и танцев, раз­ бросанные по всей квартире, начали не на шутку меня раздра­ жать. Я жила по-настоящему только в студии, пока могла до ве­ чера глядеть в голубые глаза Жака, слушать его ласковый голос, впитывать тепло его тела, когда он обнимал меня в любовных сценах. Медленно, но верно Жак Шарье приручал меня. У меня всегда был очень практичный, приземленный характер, хотя у тех, кто видел меня на экране, может создаться впечатление, что я легко теряю голову от любви. Я, однако, предпочитаю синицу в руках журавлю в небе. На данный момент моей опорой, моим се­ годняшним днем, моим спутником был Саша. Но моей мечтой, идеалом, прекрасным принцем, моей утопией был Жак! Я разры­ валась между двумя мужчинами, находя у каждого как преимуще­ ства, так и недостатки.

Очень помог мне мой знак Весов.

Днем чаша склонялась к Жаку, а ночью Саша восстанавливал равновесие!

Моя гармоничная натура не допускала радикальных реше­ ний — мне было хорошо и так! Это могло бы тянуться годы и годы, но...

В один прекрасный день Саша, понятия не имевший о моей слабости к Жаку, ликуя, сообщил мне, что он отправляется на га­ строли, петь «Скубиду» и все прочее! Его нимало не беспокоило, что я останусь на Поль-Думере одна, усталая, что я буду скучать!

Он думал только о гастрольной поездке со всем своим штабом, да что там говорить — о славе!

Звездой в нашей чете внезапно стал он!

Он со своими контрактами, своими музыкантами, своим моз­ говым трестом, своим «паблик-рилейшн». Если бы он знал тогда, что его первой и главной «паблик-рилейшн» была я... Он понял это слишком поздно, когда все развеялось, как дым, ничего или почти ничего не осталось от славы! Не он один совершил эту ошибку.

Я говорю с такой уверенностью, потому что жизнь, как ни прискорбно за моих спутников, не раз доказывала, что это прав­ да! Свой час славы познал каждый мужчина, что-то значивший в моей жизни, будь он певцом, актером, плейбоем, художником или скульптором. Каждый думал, что этой славой обязан только себе, и каждый был жестоко разочарован, видя, как она осеняет его преемника, а ему приходится вернуться к унылым будням.

Я не говорю о Саша — он сумел, благодаря труду и упорству, со­ хранить известность, которая, быть может, слишком легко ему досталась. Но его случай — исключительный, и мужество всегда достойно уважения.

Короче, Саша уехал, а я по-прежнему не любила оставаться вечерами одна. Ален Каре, мой поверенный во всех делах, подал мне идею устроить скромный ужин вдвоем с Жаком.

Прекрасная мысль!

Однако все в доме пропахло Саша;

когда пришел Жак, я по­ чувствовала это особенно остро. Но шампанское, музыка, пламя свечей и уютный огонь в камине помогли мне в конце концов ус­ нуть в его объятиях под умиротворенными взглядами Клоуна и Гуапы.

Труден только первый шаг!

Коль скоро он сделан, почему бы не продолжить завтра, послезавтра и каждую ночь?

Но на душе у меня было неспокойно! Саша звонил мне в любое время дня и ночи. Я кидалась из спальни в гостиную, или наоборот, в спальню, если мы с Жаком были в гостиной, чтобы поговорить без помех. И все равно мой голос звучал фальшиво, я чувствовала себя нашкодившей девчонкой, произносила «люблю» шепотом, боясь, что Жак войдет или услышит разговор. Однажды он заставил меня снять трубку при нем, не понимая, что это за дурацкая комедия — он ведь думал, что я давным-давно порвала с Саша.

Что ж, так мне и надо!

Я сама туманными намеками дала ему это понять. Обстановка накалялась до крайности. Жак говорил, что это не шутки, что он любит меня, хочет на мне жениться и ему невыносимо делить меня с другим — хотя вообще-то никто меня не делил. Саша же находил меня немного странной, но думал, что это его отсутствие так угнетает меня. К тому же его концерты имели успех, ему было о чем рассказать, и мы говорили больше о нем, чем обо мне, что меня устраивало. Моя шаткая конструкция могла бы с грехом пополам продержаться еще довольно долго, но...

Однажды ночью, спокойно лежа в постели рядом с Жаком у себя на Поль-Думере, я вдруг услышала лифт.

Кто бы это мог быть в час ночи?

В мгновение ока я оказалась у двери спальни и заперла ее на ключ в тот самый момент, когда заскрипел ключ в замке входной двери. Потом раздался голос Саша: «Ау! Ау! Это я! Я приехал, это тебе сюрприз!» Я стояла, оцепенев от ужаса, не зная, что делать, что сказать.

Моя спальня оказалась настоящей западней!

Никакой возможности выйти — разве что прыгнуть из окна восьмого этажа!

Ошеломленный Жак торопливо натягивал брюки, решив, ви­ димо, что хороший мордобой раз и навсегда прояснит ситуа­ цию — а ему только и хотелось ясности и определенности!

Тем временем Саша по другую сторону дергал и тряс дверь спальни, не понимая, почему я не открываю ему и молчу. Я так сжимала в кулаке ключ, будто, стиснув его сильно-сильно, могла исчезнуть, как в сказке. Саша и Жак переговаривались через за­ пертую дверь, колотя ее каждый со своей стороны, ругались, на чем свет стоит, сулили друг другу самые страшные казни и смерть без покаяния!

Жак хотел отобрать у меня ключ.

Куда мне было бороться с ним — я просто открыла окно и бросила ключ на улицу — а до земли было восемь этажей.

Прощай, мой ключик!

Мне казалось, что я вижу кошмарный сон, когда словно при­ растаешь к земле, хочешь проснуться и никак не можешь. Мы с Жаком были надежно заперты, Саша орал и бесновался в прихо­ жей, собаки лаяли, я плакала, все смешалось в чудовищный гвалт. В конце концов слово взяла я, я умоляла Саша успокоить­ ся и уйти, заклинала Жака отстать от Саша, я объясняла им обоим, что выбросила ключ в окно и на сегодня мы лишены воз­ можности встретиться для выяснения отношений.

Наконец Саша ушел, оглушительно хлопнув дверью.

И наступила тишина!

Мы сидели бледные, ошарашенные, взвинченные до предела.

Мне ужасно хотелось залпом опрокинуть рюмку коньяка, но распроклятая дверь была заперта. Как же выйти? Позвонить кон­ сьержке!

И вот в два часа ночи я звоню мадам Аршамбо, моей доброй привратнице. Я прошу ее выйти на улицу с электрическим фона­ риком и попытаться найти ключ от моей спальни, который я по досадной неловкости уронила в окно.

Мадам Аршамбо, должно быть, решила, что я сошла с ума!

Но через четверть часа она принесла ключ и наконец освобо­ дила нас.

Разрыв свершился помимо моей воли, и столь любимая мною гармония сменилась подспудной драмой.

Я приходила на съемки с красными после бессонных ночей глазами. Саша... Жак... Жак... Саша... я сходила с ума от ревности одного и другого, оба подозревали меня, проверяли. Ах! Если бы я могла найти третьего!

Когда Саша окончательно съехал, на меня вдруг накатило ощущение чудовищной пустоты и одиночества. Я загрустила.

А Жак, памятуя о той злополучной ночи, наотрез отказался ночевать на Поль-Думере. Он снял какую-то жалкую меблираш- ку, убогую, отвратительно мрачную и грязную, и постановил, что отныне только там мы будем проводить наши ночи любви.

Вот это додумался!

Я так люблю мой дом, мою норку, мои привычки, мои вещи, мое уютное гнездышко, завтраки в постели с красивой салфеточ­ кой и розой на подносе... а мои собаки, а Ален, а горничная?

Чтобы я после дня изнурительной работы ночевала в комнатенке без удобств только ради удовольствия переспать с парнем, кото­ рый мне, в сущности, нужен, как прошлогодний снег!

Ну и влипла же я!

Какое-то время мы с Жаком играли в «кто кого перетянет»:

каждый оставался на своих позициях. Я предлагала ему вечера в тепле и неге, он отказывался, предлагая мне в свою очередь при­ хватить в ближайшей закусочной два горячих сандвича с ветчи­ ной и сыром, пару банок пива и расположиться у него, где-то в районе улицы Лежандр. Жуткий квартал!

К тому же слухи о моем разрыве с Саша уже просочились, а фоторепортеры быстро унюхали идиллию с Жаком и неотступно следовали за мной по пятам. Нам следовало быть очень осторож­ ными. И я возвращалась по вечерам домой одна, преследуемая сворой «папарацци»! Маги согласилась пожить немного со мной, чтобы было не так грустно. Жак звонил мне ночи напролет, вос­ хитительный, желанный, обворожительный, властный, влюблен­ ный — о, как он умел очаровывать даже по телефону! Конечно же, я не устояла и однажды вечером отправилась к нему, прибе­ гая к хитростям индейцев, чтобы сбить со следа прилипал-фото- графов.

Скажу я вам, это была далеко не тысяча и одна ночь!

Но Жак был так трогателен... Он накрыл скромный ужин при свечах, прямо на полу, за неимением стола. На кровати были простыни, но подушки отсутствовали. Ванна оказалась сломана, работал только душ, да и то чем слабее была струя, тем теплее текла вода. На окнах — ни ставней, ни занавесок, и я почти до рассвета ворочалась в постели, тщетно пытаясь заснуть. Газовый фонарь светил мне прямо в лицо: мы были на втором этаже.

Говорят, женщина — лишь отражение, а ее зеркало — муж­ чина.

Уж не знаю, какое отражение я представляла собой, явившись на следующий день в студию, но мои девочки заохали и заахали при виде моей помятой, кислой физиономии. Они решили, что я больна или заболеваю, и ни в какую не верили мне, когда я ска­ зала им: «Моя ночь у Жака». Мне всегда претил студенческий, богемный, сомнительный образ жизни, который иные молодые люди и девушки просто обожают. А Жак — он был на два года младше меня — чувствовал себя в походных условиях как рыба в воде. После двух-трех подобных попыток, доказавших мое горя­ чее желание и самым пагубным образом сказавшихся на моей физической и моральной форме, я решила, что с меня хватит.

Это было уж слишком: Маги, моя дублерша и подруга, вместе с Аленом ведет на Поль-Думере жизнь принцессы... Шампанское, поданные горничной деликатесы на ужин, чистое, выглаженное белье, горячая ванна, никаких забот по дому — а я тем временем ишачу целый день на съемках, а потом прихожу, вымотанная, в квартиру, где мне предстоит мыть вчерашнюю посуду, стелить постель, стирать, убирать и разогревать готовые ужины. От пива я опухала, от осточертевших сандвичей начала полнеть! Не говоря уже о грязном белье Жака — нет вернее средства убить любовь.

Сколько я ни убеждала себя, что ничего такого, если, моя руки, я заодно простирну его майку, носки или трусы, — не на­ ходила я в такой жизни романтики, и все тут! Если бы еще не было другой возможности, я бы, наверно, приспособилась, но у меня-то были средства, чтобы жить в свое удовольствие.

Почему же я должна выбирать худший вариант?

Только потому, что мужчина постановил, что он — глава!

Я начала жалеть о Саша.

Чаша моих Весов угрожающе колебалась. Я знала: мне стоит только щелкнуть пальцами, чтобы вернуть Саша. Но с другой стороны, это уже не «моя чашка чаю», как говорят англичане.

И вообще, я терпеть не могу подогретый суп, не верю, что можно склеить разбитую чашку, и никогда не пыталась вернуть любовь, если она прошла — никогда в жизни!

А потом — бац! — желтые газетки запестрели заголовками о моем новом романе с героем-любовником, писаным красавцем, и таким, и сяким... Два-три раза нас застукали у входа в дом на Поль-Думере или в его машине, кадры из фильма дополнили картину!.. Саша на фотографии в углу газетной страницы, осунув­ шийся и постаревший, был в этом треугольнике робким, осмеян­ ным воздыхателем, но он хотя бы сохранил свое достоинство.

Жаку досталась роль соблазнителя, неотразимого любовника!

А я — я была мерзавкой, потаскухой, безжалостной тварью, разбивающей сердца, пожирательницей мужчин, жестокосердной и корыстной шлюхой!

Если бы эти ослы только знали, что я, вместо того, чтобы пре­ даваться разврату и изыскам сладострастия, стираю носки соблаз­ нителя в холодной воде и подметаю грязный пол!..

Это искаженное изображение моего истинного «я», которое всегда швыряли на растерзание толпе, я ненавижу больше всего на свете. Я шлюха не больше и не меньше, чем любая другая женщина, я всегда жила просто, жила «как все, не походя ни на кого», как сказал Кокто. А с меня проецировалось изображение, несоразмерное по фальши, публике показывали только одну сто­ рону медали, пряча другую.

Снова открылся сезон охоты на мою личную жизнь.

И все приемы были дозволены!

Я опять стала дичью среди охотников, не знающих жалости.

Каждый мой шаг, каждое движение подстерегали, анализировали, фотографировали с помощью телеобъектива, марали, коверкали и осмеивали журналисты вроде Бувара и Эдгара Шнейдера.

Однажды я встретила у подъезда моего дома папу — он принес мне розу. Это был ритуал: папа выказывал мне свою любовь, ре­ гулярно оставляя у консьержки для меня «розовую розу» с коро­ тенькой очаровательной запиской.

В тот день, хоть я и знала, что фотографы, как всегда, карау­ лят в засаде в машинах или прячутся в подъездах дома напротив, я задержалась, чтобы нежно поцеловать папу, поблагодарила его за розу и предложила подняться ко мне, но он отказался, не желая меня беспокоить.

Через несколько дней я получила пренеприятный сюрприз — одна из сделанных в тот день фотографий появилась в какой-то газетке типа «Минют» с подписью примерно следующего содер­ жания: «Она больше не довольствуется тем, что обольщает всех юнцов подряд, — теперь она пробует свои силы на более чем зре­ лых мужчинах, о чем свидетельствует этот снимок».

Я ощутила холодную ярость и ужасающее чувство собственно­ го бессилия. Что я могла сделать? Дать опровержение, которое появится через неделю, когда все уже об этом забудут — кроме меня, разумеется?

«Вы только подольете масла в огонь», — сказал мне мой адво­ кат.

Ах, как бы я хотела быть мужчиной, обладать достаточной фи­ зической силой, чтобы набить морду этому грязному подонку, этому тупице-журналисту, трусливо скрывшему свое имя!

Помню, когда я была еще совсем девчонкой, лет шестнадцати, один негодяй — его звали Ришар Балдуччи — состряпал грязную статейку о личной жизни актера Жоржа Маршаля.

Тот вырезал статью, подстерег Балдуччи у выхода из редакции, припер его к стене и спросил, что это такое. Самоуверенный нахал ответил: «Хороший материал, очень хороший!» «Ах вот как, хороший? — сказал Маршаль. — Раз он такой хороший, ты у меня сейчас съешь свою подтирку». И действительно заставил его съесть газетную вырезку!

Браво, Жорж Маршаль, вам повезло, что вы могли ответить мерзавцу унижением на унижение. Но я, увы, — не Жорж Мар­ шаль, и мне не раз случалось проклинать свой слабый пол. Все это чудовищно действовало мне на нервы. Я была все время на­ стороже, чувствовала себя затравленным зверем, не решалась ни­ куда выйти, ездила только в студию и обратно.

Я стала затворницей, пленницей в собственном доме. С какой стати?

Жак понял, как обстоят дела, и больше не просил меня ноче­ вать у него: нас бы просто обложили. Иногда он появлялся у меня среди ночи, поднимаясь по черной лестнице, выходившей на улицу, параллельную авеню Поль-Думер. На рассвете он ухо­ дил тем же путем. Очень удобно!

Нет, поистине, любовь приятна, только когда ее не надо пря­ тать. При всем горячем желании, при самой пылкой страсти, эти ухищрения и хитросплетения постепенно убивают ее.

В довершение всех бед заболела Маги. Острый приступ аппен­ дицита.

В воскресенье я решила навестить ее в клинике — это было недалеко. Я приехала во время обеда и вошла в лифт вместе с какой-то санитаркой, которая несла поднос больному. Мы были одни, а лифт полз страшно медленно. Санитарка уставилась на меня злыми глазами. Я почувствовала смутную тревогу. Мне было страшно!

И вдруг ее прорвало!

«Так это вы, а? Шлюха, гадина, тварь! Вы отнимаете мужчин у нас, бедных женщин! Так бы и изуродовала ваше личико! Так бы глаза и выцарапала!» Она схватила вилку и кинулась на меня.

Я дико закричала и успела только закрыться руками;

вилка вонзилась в рукав моего пальто. Я отбивалась ногами, не рискуя открыть лицо. Я чувствовала, как женщина дышит мне в волосы, она продолжала выкрикивать оскорбления и царапалась свобод­ ной рукой — вилка прочно запуталась в петлях вязаного рукава.

Мне казалось, что прошла целая вечность!

Наконец на пятом этаже я выскочила, ни жива ни мертва от страха, и рухнула без сил к ногам какой-то медсестры, а лифт так же медленно пополз дальше, на шестой. Я все рассказала дирек­ тору клиники, предъявила вилку как вещественное доказательство и потребовала, чтобы эту санитарку нашли. Я была в ужасном со­ стоянии, кричала, плакала, мне пришлось дать успокоительное.

Женщину, которая набросилась на меня в лифте, так и не ра­ зыскали: ее описание не подходило ни к одной из служащих кли­ ники. Что до подноса, в этот час все обеды уже раздали, к тому же на шестом этаже палат с больными не было — только опера­ ционные!

Однако эта жуткая история на самом деле произошла со мной в апреле 1959 года, в клинике Пасси, на улице Николо.

Луи Маль в «Частной жизни» сделал эту сцену немного иначе:

столкновение происходит в гидравлическом лифте моей много­ этажки, с уборщицей, рано утром. Вилка заменена половой щет­ кой, но символ агрессии остался.

* * * Мама и папа были озадачены неожиданным поворотом собы­ тий. Они у меня всегда отставали на одного любовника. Считая, что я все еще с Саша, они узнали о Жаке из газеты, или из бол­ товни консьержки, или из пересудов друзей.

Нельзя сказать, чтобы эта перемена их огорчила: Саша им ни­ когда особенно не нравился. По мнению мамы, он уж слишком пользовался ситуацией. А Жак, образец юноши из хорошей фран­ цузской семьи, сразу же покорил их обоих. «Ищи мужа со своей улицы», — всегда говорила мне мама. Она в свое время была в отчаянии от моего брака с Вадимом, считала неподходящей пар­ тией Жана-Луи «из простых», вздыхала оттого, что Саша был дру­ гого вероисповедания, а вот мою идиллию с Жаком одобрила с первого взгляда. Слово «замужество» не сходило у них с языка — но об этом не могло быть и речи!

Однако мое состояние оставляло желать лучшего. Настолько, что в один прекрасный день, 22 апреля 1959 года, Жак поговорил со мной с глазу на глаз, чтобы сообщить следующее: мне нужен ребенок. Он сказал это так серьезно, так многозначительно, так проникновенно!

Ребенок? Да он спятил!

Ничего подобного. Ребенок поможет мне обрести душевное равновесие, станет моей защитой, моей силой, внесет в мою жизнь любовь и нежность, которые мне так необходимы. Когда у меня появится мой малыш, моя жизнь, мое божество, плоть от моей плоти, все остальное покажется мне смешным, глупым и ничтожным. Он, Жак, любит меня безумно, хочет, чтобы я была счастлива, хочет, чтобы я стала его женой и родила ему ребенка.

Я плакала, мне так хотелось счастья, так хотелось покоя и равно­ весия. Я мечтала жить тихо и мирно, «как все». Потому я и дер­ жалась за Жака.

Я очень хотела ему поверить. И я поверила!

Он сделал мне ребенка в тот день, со всей любовью, со всей решимостью, на которую способны только пылкая страсть юнос­ ти и легкомыслие незрелого ума. Когда этот несвоевременный приступ безумия прошел, я опомнилась, высвободилась из его объятий и хотела было ринуться на всех парах в ванную. Но он меня не пустил! Он даже разозлился на меня за такую реакцию.

Но я протрезвела, и я не хотела ребенка!

Нет, Боже, только не это!

Я шарахнулась, как черт от ладана. Мысли проносились в моей голове со скоростью 100 км в час, от них мутился рассудок.

У меня была как раз середина цикла, самые опасные дни. Я ухит­ рилась вырваться, но Жак оказался проворнее и загородил дверь ванной!

Поздно, я уже ничего не смогу сделать.

С ума сойти... Я сойду с ума или уже сошла.

В моей жизни и без того много сложностей, если мне придет­ ся со всем справляться самой, да еще с ребенком на руках — хо­ рошенькое дело! Жак, конечно, очень мил, но не могу сказать, чтобы я умирала от любви к нему, и разве заводят детей с челове­ ком только потому, что он очень мил? Я обреченно покорилась неизбежности, изо всех сил сцепив за спиной скрещенные паль­ цы, уповая на чудо и стараясь больше об этом не думать — все равно теперь уже ничего не поделаешь, остается только ждать.

Я сказала «ничего не поделаешь»? Считайте, что это шутка.

Съемки «Бабетты» были в разгаре. Мы выехали в Сет на нату­ ру. Еще никогда в жизни я не была такой отчаянной. Чего я только ни вытворяю в этом фильме: езжу верхом, летаю на само­ лете и прыгаю с парашютом, перемахиваю через стены и падаю ничком там и сям. Я просто изнемогала. Но если я изнемогала, то как же чувствовал себя зародыш, угнездившийся, возможно, в моем животе? Уж я возьму его измором — в этом возрасте они, наверно, не очень-то выносливы.

Жак был со мной исключительно нежен. Погода стояла со­ лнечная, и я любила по вечерам ужинать в знаменитых портовых бистро, где можно полакомиться ракушками, глядя на разноцвет­ ные рыбацкие лодочки, похожие на детские игрушки.

Жак повез меня в Монпелье, чтобы представить полковнику и мадам Шарье. Я познакомилась с большой, дружной и очень славной семьей, которая приняла меня довольно сдержанно.

Я была одновременно звездой со скандальной репутацией, мо­ лодой женщиной из хорошей семьи и партнершей Жака в «Бабет­ те». Ни о чем больше на сегодняшний день речи не было.

* * * Вернувшись в Париж, я встревожилась не на шутку.

В сотый раз я изучала мой календарь, считала дни и так, и этак, высматривала малейшие признаки, но ничего не замечала.

Теперь, вспоминая, в какой я была панике в те дни, я думаю, что нынешним женщинам безумно повезло: в их распоряжении — все современные противозачаточные средства. Не говоря уже о ле­ гальных абортах.

Любовь стала наконец удовольствием!

Это полнейшее самозабвение, когда отдаешься всем своим су­ ществом, это абсолютная общность всех ощущений и фантазий, когда, кажется, на двоих одно сердце, одна душа. Это бесконеч­ ное мгновение, счастье в чистом виде, ничем не обузданная неж­ ность. И завершение — полное слияние и абсолютная освобож- денность. Но тогда все, что могло бы быть так прекрасно, было постоянно отравлено боязнью «залететь». Я только и думала о том, чтобы поскорее добежать до ванной, где холодная вода без­ жалостно хлестала мое охваченное истомой тело. Как мало в этом было поэзии, да и просто человечности. Зато теперь, когда, бла­ годаря таблеткам, любовь могла бы расцвести в истинной своей красе, оказалось, что отсутствие всякого страха — палка о двух концах. Парочки занимаются любовью просто так, по-приятель­ ски, ложатся в постель на полчасика, между двумя киносеансами.

Девушки больше не придают этому никакого значения, чувствуя себя равными мужчинам. Отдать свое тело — все равно что выку­ рить сигарету. Жаль! В этом тоже нет ни поэзии, ни человечнос­ ти.

Но вернемся ко мне — что же со мной будет?

Я с ужасом вспоминала о печальном опыте своего последнего аборта. А ведь в июле мне предстояло сниматься в «Хотите танце­ вать со мной?» Я подписала контракт еще года два назад! Фран­ сис Кон, продюсер «Парижанки», решил сделать с Мишелем Буа- роном еще один фильм и снова пригласить дуэт Анри Видаль — Брижит Бардо, так полюбившийся публике.

Я совсем потеряла голову.

Почему мысль о ребенке так пугала меня?

Этот вопрос навсегда останется для меня без ответа. Я задава­ ла его себе не раз и не два. Я не чудовище, отнюдь! Я люблю жи­ вотных именно за их уязвимость, беззащитность, за все, что в них есть детского. Я всегда рада согреть душу и сердце несчастным, одиноким, страдающим. Я беру на свое попечение старых, боль­ ных людей, несу за них ответственность. Так в чем же дело? От­ куда этот утробный страх перед материнством?

Быть может, оттого, что я сама нуждалась в надежной опоре, но так и не нашла ее, я не чувствовала себя в силах дать жизнь существу, которое будет всецело зависеть от меня.

В студии, когда я сообщила девочкам, что у меня неделя за­ держки, началась паника. Бедная Бабетта, в которую я должна была вдохнуть жизнь наперекор всем тревогам! Как бы то ни было, надо заканчивать фильм, такой веселый и очаровательный!

Что ж, попробуем уколы «простигмин-рош», вызывающие со­ кращения матки при задержках. Делалось это втайне от Жака — он убил бы меня, если бы узнал. Но, несмотря на двойные дозы, от которых у меня скручивало все нутро и я падала в обморок после каждого снятого кадра, ничего не происходило. Я никогда ничего не делаю наполовину, и внутренности мои тоже так легко не сдаются!

Я позвала на помощь Кристину.

Она очень расстроилась, но сказала, что у нее есть знакомый гинеколог, который, возможно, поможет мне. Не зная, на что уповать и какому святому молиться, я поговорила с мамой. Она тоже порекомендовала гинеколога, но только для того, чтобы подтвердить или опровергнуть мои подозрения. Не стоит так пор­ тить себе кровь, пока нет полной уверенности, что я действитель­ но беременна. После съемок, тайком от Жака, я бегала по врачам.

Приговор был единогласным!

Я ждала ребенка.

Я не настолько любила Жака, чтобы всерьез думать о браке, о жизни с ним. Но и порывать с ним я ни за что не хотела, слиш­ ком боясь остаться одной с ребенком на руках — это был бы бес­ прецедентный скандал. Жак все еще ничего не знал, и я решила, что испробую все средства, чтобы попытаться прервать беремен­ ность, прежде чем скажу ему хоть слово. Я и фала для него коме­ дию, притворяясь беззаботной прелестницей, после того как весь день мне приходилось играть комедию перед камерами, и все это время на сердце у меня лежал такой тяжелый камень!

Я побывала у врачей, акушерок и шарлатанов всех мастей.

Я предлагала баснословные суммы самым подозрительным лека­ рям.

Не нашлось никого, ни единого, кто согласился бы пойти на такой риск — сделать аборт «самой Брижит Бардо», ярчайшей звезде в зените славы: страшно подумать, что грозило тому или той, кто имел бы несчастье допустить оплошность.

У Жан-Клода Симона, моего давнего друга, с которым мы когда-то здорово веселились в Севилье, во время съемок фильма «Женщина и паяц» была подружка в Швейцарии, Мерседес, она знала в Женеве одного врача, который сделал бы все в лучшем виде. Но как уехать в Женеву, не возбудив подозрений Жака?

В Париже со мной мог произойти несчастный случай... выкидыш 7— 3341 на раннем сроке — не редкость... но в Женеве!.. Я заикнулась Жаку, что Жан-Клод хочет создать вместе со мной кинокомпа­ нию совместно со швейцарцами, и мне нужно срочно выехать туда, чтобы обговорить детали, но Жак пожелал ехать со мной, боясь, что меня надуют. Я поняла, что он больше не отпустит меня от себя ни на шаг!

Пора было Бабеттиной войне закончиться, так как началась моя.

Меня затошнило! От каждой сигареты подкатывало к горлу, от запаха грима мутило, от кухонных паров выворачивало наизнан­ ку.

Жак просто обезумел от радости, узнав мою потрясающую но­ вость.

Своим счастьем он заразил и меня. В конце концов, может быть, он и прав?

Ребенок — это прекрасно!

Я вечно была не в ладу с самой собой, отсюда все мои колеба­ ния, боязнь решений, неодолимый страх в момент, когда надо де­ лать выбор. При этом я очень энергична, знаю, чего хочу от жизни, и если требуется рискнуть — не раздумывая рискую!

Странный характер, с ним нелегко жить и окружающим, и мне самой. Я так никогда и не нашла надежного плеча, на которое могла бы по-настоящему опереться, меня мотало и бросало в раз­ ные стороны, и жизнь моя всегда зависела — зависит и по сей день — от руки, протянутой мне.

А я свою руку готовилась еще раз отдать «на радость и на горе», зная, что это не навсегда. Я отдавала ее от чистого сердца, с печалью обреченности, во имя спасения чести.

Честь — она всего лишь двумя буквами отличается от мерзос­ ти*! Честь — это понятие сегодня ничего уже не значит, но в меня его вколачивали все мое детство. Смешное, устаревшее слово, но тогда, в 1959, его еще озаряло закатное сияние — скоро, очень скоро оно исчезнет, испарится, канет в забвение!

Дело чести! Долг чести!

Слово чести! Клянусь честью!

Сколько было всего, чего уж больше нет!

Честь всего лишь двумя буквами отличается и от счастья**, человек, по-моему, носит ее в себе, как веру. Итак, ради сохране­ ния чести семьи я должна была выйти замуж, и как можно ско­ рее! Это было не так-то просто: о любом бракосочетании мэрия должна дать оповещение как минимум за две недели. В таком случае тотчас примчится вся мировая пресса, поднимется немыс­ * По-французски «Ьоппеиг» и «horreur».

** «Ноппеиг» и «bonheur».

лимый шум, гам и бедлам. Нет, никакой огласки, полная конфи­ денциальность!

Родители Жака и мои отчаянно пытались умилостивить муни­ ципалитеты Монпелье, Парижа (XVI округа), Сен-Тропеза и Jly- весьенна: мы должны были пожениться по месту проживания одного из нас или наших семей!

С помощью многочисленных пожертвований коммуне, на дом престарелых, на какой-то профсоюз, какую-то школу и так далее, папе удалось умаслить мэра Лувесьенна.

Обещания сыпались дождем.

Кап-кап-кап!

Ни в коем случае никому не сообщать.

Ну конечно!

Только родственники, никого больше.

Само собой!

Мы не останемся здесь, приедем только накануне, поженимся быстро, тихо, без торжеств 18 июня 1959.

Разумеется!

В ожидании этого дня мы уехали в Сен-Тропез.

Жить в «Мадраге» я не захотела: не было ни сил, ни мужества заниматься домом, полным воспоминаний о совсем недавнем прошлом, так не похожем на мое настоящее. Мы устроились в рыбацком домике, у папы и мамы.

Между двумя приступами рвоты я видела, как Мижану и Саша Дистель проезжают, нежно обнявшись, в открытой машине Саша прямо под террасой дома;

они что-то кричали нам и посылали воздушные поцелуи.

Меня воротило с души во всех смыслах!

Неужели мало мужчин во Франции и Наварре, чтобы надо было закрутить роман с моим последним по счету любовником, будучи моей сестрой?

Вот, между прочим, к вопросу о чести!

Я никогда в жизни не позарилась на любовника или мужа своей подруги или даже приятельницы, тем паче сестры. От этой показухи мне было муторно.

Жак то и дело ездил в Париж и обратно. Ему предстояло вско­ ре начать сниматься в фильме Рене Клемана «На ярком солнце» с Аленом Делоном и Мари Лафоре. Красивая история, немного де­ тективная, немного любовная, действие происходит на яхте, где- то между Францией и Италией.

А я в это же время должна была сниматься в «Хотите танце­ вать со мной?» на студии «Викторина» в Ницце! Ну и профессия у нас, актеров, немного же нам придется бывать вместе! Я плака­ 7* ла одна по вечерам в постели, в красивом и уютном домике, при­ надлежавшем моей семье. Дада, моя Дада была здесь, как всегда, колдовала над своими кастрюльками, стараясь приготовить мне что-нибудь лакомое. А я могла есть только макароны!

Бабулю, год назад овдовевшую, мама полностью взяла на свое попечение;

теперь она с утра до вечера шила или вязала и пани­ чески боялась только одного — как бы я не простудилась, не подняла что-нибудь тяжелое, а то, не дай Бог, потеряю ребенка.

Благодаря моей глупости, Бабуле скоро предстояло стать праба­ бушкой, и она была мне за это бесконечно признательна. Чего нельзя было сказать о маме: нелегко вот так сразу состариться, сделавшись бабушкой в 47 лет!

Что до папы, он, как всегда, шел по жизни «с розой в руке» и был очень рад, что появится малыш, которому он сможет читать свои стихи и рассказывать сказки про госпожу Сороку.

Я смотрела в будущее по-картезиански трезвым и холодным взглядом. Квартира на Поль-Думере слишком мала для нас с ре­ бенком! Придется переехать, нанять няню, этакую замечательную девушку, которая сможет полностью заменять меня. Где только найти сию редкую птичку?

А фильм? Пока будут идти съемки, меня разнесет, это станет заметно, как же быть? Какого выбрать врача, когда наступит время рожать? И где я буду рожать, при том, что вся мировая пресса следует за мной по пятам?

И главное, главное — моя жизнь только начинается, я не хочу быть пленницей ребенка и мужа, которого я недостаточно люблю!

Какой же мужчина возьмет меня потом с ребенкам на руках?

Я не успела еще выйти замуж, а уже думала о другой жизни с другим мужчиной...

Тем временем Жак в Париже записал очень миленькую плас­ тинку на 45 оборотов, четыре чудесные песни о любви, которые он от всего сердца посвятил мне. Решительно, стоило мужчине сойтись со мной, как он начинал петь, это становилось при­ скорбной привычкой. Мурлыканье глупостей под музыку — не лучший способ материально обеспечить появление на свет мла­ денца. Снова мне одной придется взять на себя все бытовые про­ блемы, связанные с этим нежеланным событием. Да чем же я прогневила Господа, чем заслужила такое наказание? Я вела ска­ зочную жизнь, заставляла страдать мужчин, делала, что хотела, не считаясь с обществом.

Таперь я расплачивалась по счетам — и каким счетам!!!

Из окна моей комнаты на втором этаже нашего домика, пря­ чась за приоткрытыми ставнями, я высматривала фоторепорте­ ров, зная, что они прячутся вдоль всей улицы Милосердия, пред­ ставлявшей собой извилистый переулок. Они поджидали меня, притаившись за машиной, за дверью гаража, за углом, за стеной, даже на крыше домика напротив они лежали на желобчатой чере­ пице, скрытые ветвями бугенвилии. Все телеобъективы, похожие на готовые к бою базуки, целились в меня, чтобы малейшее мое движение было растиражировано на первых полосах газет всего мира.

Я не решалась выйти из дома.

Я впадала в депрессию!

Погода стояла прекрасная, мне хотелось искупаться, побегать на солнышке и вообще насладиться всем, чем этот дивный и еще не изгаженный курорт мог меня порадовать, — а мне приходи­ лось в мои 24 года сидеть в четырех стенах за закрытыми ставня­ ми и считать по пальцам часы в обществе бабушки, Дада и мамы.

Но тропезианцы — настоящие — потрясающий народ!

Узнав от мамы, что я пребываю в заточении из-за фотографов, они погнали их взашей из поселка;

доблестный поход возглавили Феликс-Портовый, Феликс-с-Таити, Франсуа из «Эскинада», Габи, с которым познакомил меня Жики, каменщик Огюстен, со­ седка-прачка Маргарита, молочница, торговец рыбой, Марсель- рыбак и другие. Ну просто Вифлеем, вставший на защиту младен­ ца Иисуса в яслях.

Спасибо им от всего сердца!

Они так славно поработали, что я смогла наконец жить почти нормальной жизнью до 17 июня, когда мы все отправились в Лу- весьенн — маленькими группками, чтобы не привлекать внима­ ния.

XIV «Я замуж выхожу, сегодня мой девичник, ах, как я вся дро­ жу...» — так поется в одной песенке!

Дом в Лувесьенне напоминал большой притихший улей. Мы разговаривали вполголоса, боясь, как бы нас не услышали с улицы. Родители Жака и мои, а также Бабуля, Дада, Мижану, Ален, Клоун и Гуапа — все были в сборе.

Рано утром папа отправился в мэрию узнать, все ли в порядке.

Бедняга: ничего не подозревая, он наткнулся на две сотни фото­ репортеров и журналистов со всего света! Папа вернулся белый как полотно и убитым голосом сообщил нам новость. Паршивец мэр за солидное вознаграждение согласился не давать оповеще­ ния, а потом продал, должно быть, на вес золота, информацию, которую, кроме близких, знал он один.

Нас поставили перед свершившимся фактом.

Или мы не женимся...

Или мы женимся, но в каких условиях...

Между двумя пробежками в ванную комнату я лихорадочно размышляла. Мне было муторно в прямом и переносном смысле этого слова. Поистине, мир полон мрази! Мама увела меня в свою комнату:

— Брижит, что ты решила? Ты в силах выдержать весь этот шабаш?

— Нет, мама. Я отсюда не выйду, пусть меня оставят в покое, я больше не могу.

Мама как мой официальный представитель передала это всем.

Жак поднялся ко мне, взвинченный донельзя. Я лежала на ма­ миной кровати.

— Неужели ты не можешь не капризничать хотя бы в день твоей свадьбы? Мои родители здесь, я здесь, все тебя ждут, ты должна выйти, я люблю тебя, люблю...

— Я делаю то, что я хочу. А я не хочу — и точка!

— Брижит, научись наконец владеть собой, ты повинуешься только инстинктам, стань же взрослой, будь мужественной, пора уже знать, чего тебе хочется!

— Чего мне хочется?..

Скок! — я скрылась в ванной. Согнувшись над раковиной, я размышляла. Если я не выйду замуж сегодня, то не выйду за Жака уже никогда, то есть стану матерью-одиночкой. А хотела я опоры, мне был нужен мужчина, муж, а не ребенок, которого придется растить совсем одной... Я была на втором месяце, если не удалось сделать аборт на первом, то теперь и речи быть не может, значит?..

Значит, отступать некуда! Вперед!

Бедный папа — он-то собирался вести меня под руку к госпо­ дину мэру. Такой потасовки свет еще не видывал! Нам пришлось работать кулаками и ногами, пробивая себе дорогу сквозь толпу фоторепортеров.

Они влезли на столы, заполонили зал, опрокинули стулья и кресла для новобрачных. Я плакала, уткнувшись в плечо Жака, который понял — увы, слишком поздно! — свою ошибку. Когда снимки появились в газетах, подписи гласили, что я прижала его к своей груди, произнося традиционное «да», и лишилась чувств от волнения.

При поддержке полковника Шарье папа припомнил свой ко­ мандный голос капитана 155 альпийского пехотного полка. Они заявили, что, если все фотографы не очистят без промедления зал бракосочетаний — никакой церемонии не будет;

что здесь не цирк и не ярмарочное гулянье, что мы собрались для того, чтобы заключить брак, и имеем право требовать, чтобы это исключи­ тельно важное для всех нас событие свершилось, как и полагается в таких случаях, в спокойной обстановке и при надлежащем ува­ жении.

Спешно прибывшие жандармы помогли им затолкать репорте­ ров в соседнее помещение, но, когда хотели закрыть двери, мэр напомнил, что бракосочетание — событие публичное и брак, за­ ключенный «при закрытых дверях», будет считаться недействи­ тельным и незаконным. Жандармы пришли на выручку, закрыв все выходы живым барьером, чтобы не дать фотографам снова броситься на нас. Вот в такой кошмарной, накаленной до предела обстановке, перед измученными и напуганными родителями, под непрестанными вспышками фотоаппаратов нас с Жаком объяви­ ли мужем и женой. Слезы застилали мне глаза, Жак весь позеле­ нел — а ведь мы были самой обыкновенной молодой красивой парой, мы хотели немногого — всего лишь спокойствия, уедине­ ния и доброжелательности. Но нам было в этом отказано.

Я надела в тот день миткалевое платье в бело-розовую клеточ­ ку, сшитое в «Реале». Именно оно дало толчок разнузданной моде. А я, между прочим, выбрала это платье за его простоту и нежную расцветку. Сама того не желая, 18 июня 1959 года я ввела в моду миткаль в клетку, длинные светлые волосы и мягкие ту­ фельки без каблуков.

Наша маленькая усадьба в Лувесьенне, где мама приготовила обед на свежем воздухе, чтобы отпраздновать свадьбу, преврати­ лась в филиал ООН. Представители всех стран, вооруженные фо­ тоаппаратами, устроили настоящую осаду. Они карабкались на окна, сидели верхом на воротах, стояли на крышах своих легкову­ шек и грузовиков. Папа висел на телефоне, призывая на помощь полицию, а я тем временем висела на цепочке унитаза, меня вы­ ворачивало наизнанку, я извергала наружу свое нутро, сердце, душу, жизнь.

Надолго мне запомнится день моей свадьбы! Нет уж, лучше тысячу раз остаться старой девой, одинокой женщиной, матерью- одиночкой, одиночкой, мать вашу...

* * * Наше свадебное путешествие началось с того, что мы бегом, чтобы оторваться от фоторепортеров на перроне Лионского вок­ зала, отправились назад в Сен-Рафаэль.

Мне пришлось покинуть славный домик моих родителей и ук­ рыться в «Мадраге». Но и там было одно дерево, особенно удоб­ ное в качестве насеста для фотографов — мы окрестили его «му- дацким деревом»! Жак, я, Ален и собаки — какой покой после всех «скубиду» прошлого лета. Но дом, окруженный со всех сто­ рон телеобъективами, был холодным, нежилым и чужим.

Жан-Клод Симон — в то время он еще был моим другом — посоветовал мне завести сторожевую собаку, настоящую, предна­ значенную исключительно для охраны.

Он был, конечно, прав;

больше того, он знал подходящего злющего пса в Сен-Рафаэле и обещал, что завтра же мне его до­ ставят.

Я была на вилле одна, когда хозяин питомника привез мне Капи.

Мое приобретение оказалось помесью волка с шакалом: пес показывал зубы, а глаза у него горели угрожающим желтым огнем. Моя любовь к собакам всем известна, но тут у меня душа ушла в попку, как говаривал Бум! Пока хозяин был здесь, я рас­ точала «миленьких, маленьких Капи», пару раз решилась погла­ дить пса по голове и проворно отдергивала руку, а на свои «ах, какой он славный!» получала в ответ «р-р-р-руа-а-а!», грозный оскал и желтое пламя в глазах! Я решилась взять в свои руки си­ туацию, а заодно и поводок Капи, который непрестанно обнюхи­ вал старые метки Клоуна и Гуапы (они, к счастью, были на про­ гулке с Аленом).

Держать при себе хозяина питомника вечно я не могла, рискуя навлечь на себя справедливый гнев моего мужа. Настал момент, когда мне пришлось поблагодарить его и остаться наедине с «моим» псом. Я спустила его с поводка, чтобы он без помех озна­ комился со «своей» территорией. После этого, спокойно напра­ вившись к комнатам для гостей — они у меня выходят прямо к морю и совершенно изолированы от остальной части дома, — я услышала леденящее кровь рычание. Капи бежал за мной — вот- вот бросится, клыки оскалены, глаза полыхают жутким желтым пламенем!

Я задала стрекача и едва успела запереться в первой же комна­ те: оскаленная морда «моего Капи» уже тыкалась в стеклянную дверь. Вот так попалась в собственную ловушку. Я нашептывала псу нежности, которых хватило бы, чтоб ввести во грех всех муж­ чин от сотворения мира, но все было тщетно — «мой Капи» и не думал идти на мировую, доказывая мне, что он и в самом деле грозный страж, которого на ласковые слова не купишь. А клыки у этого зверюги были огромные.

Я смертельно боялась, и он это чувствовал!

Потом я узнала, что ни в коем случае нельзя показывать жи­ вотным свой страх: они все понимают и пользуются вашей сла­ бостью. Надо искать взаимопонимания на равных или показать, что вы сильнее, поставить себя хозяином, чтобы вас сразу заува­ жали.

Но в тот момент я была в безвыходном положении — одна, в изолированной комнате, даже без телефона, во власти чересчур ретивого сторожа, за которого я заплатила небольшое состояние и который меня первую изловил.

Освободил меня Жан-Клод Симон.

Он зашел в «Мадраг» — он вообще был здесь частым гос­ тем, — дал псу хорошего пинка в зад, и тот убежал, поджав хвост.

За свою долгую жизнь Капи перекусал всех моих друзей, включая и министра связи: когда тот однажды любезно нанес мне визит, мне же пришлось мазать ему ляжку меркурохромом!

Зато мой пес не раз и не два великодушно позволял ворам об­ чистить виллу «Мадраг». Вероятно, Капи был воспитан в духе со­ циализма и полагал, что каждый имеет право на свою долю пи­ рога.

Пока я изображала из себя укротительницу, небывалый газет­ ный циклон обрушился на весь мир. Моя свадьба с Жаком красо­ валась на первых полосах мировой прессы. А поскольку не быва­ ет дыма без огня, то кое-кто уже намекал на ожидающееся счас­ тливое событие. Этого было достаточно, чтобы всполошить созда­ телей моего будущего фильма.

Франсис Кон, продюсер, позвонил мне с поздравлениями, а под конец осторожно поинтересовался, все ли у меня в порядке и не изменились ли мои планы. Мишель Буарон, режиссер, тоже поздравил меня и добавил что-то вроде «надеюсь, ты не собира­ ешься обзавестись младенцем, ты еще так молода, так красива, любима публикой, знаменита!».

Я, разумеется, ответила «нет», я отрицала, возмущалась, нахо­ дя все эти прозрачные намеки неуместными, однако сердце у меня было не на месте.

Ольга, единственная, если не считать моих девочек, посвя­ щенная в тайну, кусала локти от досады. Было, конечно, некор­ ректно лгать людям в глаза вопреки очевидности, которая будет все очевиднее с каждым днем. Я рассматривала в зеркале свой еще плоский и гладкий живот, как смотрят в последний раз на дорогого человека, перед тем как опустить крышку фоба.

А потом вмешалась еще и страховая компания.

На обязательном перед каждыми съемками медицинском ос­ мотре мы, помимо всестороннего обследования, были обязаны, положа руку на сердце, письменно ответить на ряд вопросов и подписаться. Женщин, в частности, спрашивали: «Беременны ли вы в настоящий момент?» и «Когда были последние месячные?» Как назло, этот осмотр я проходила не в Париже, у моего добро­ го доктора Гийома, а в Ницце, у незнакомого и ужасно недовер­ чивого врача, который так и сверлил меня глазами поверх очков.

Когда я ответила «нет» на первый вопрос, «две недели назад» на второй и подписалась, этот проклятый лекарь потребовал, чтобы я сделала пипи в баночку для анализа «на крольчиху» — это-де самый надежный тест на беременность.

Я попалась!

Но я не могу сделать пипи, мне совсем не хочется! Он хотел обследовать меня зондом... я завопила, как резаная, что пришла на обычный общий осмотр и не желаю, чтобы во мне ковыря­ лись. С какой стати?! Я и так прекрасно знаю, что не беременна!

Но отвязаться от него не удалось: он велел мне сделать анализ в лаборатории Сен-Тропез и срочно выслать ему результат, иначе — никакой страховки и никакого фильма!

До чего же сложная штука жизнь!

Становилось сущим мучением скрывать эту беременность.

Между прочим... напоминает «бремя».

Ладно, не будем об этом.

Вернулся Жак. Выглядел он неважно.

Мы оспаривали друг у друга право блевать с утра пораньше, просыпаясь.

Ну-ка, я — бе-е! А теперь ты — бе-е-е! Какой дуэт!

Случалось, что мы совпадали и вместе бросались очертя голо­ ву вон из спальни;

кто успевал первым, у того было право выбо­ ра: унитаз или раковина. Это было очаровательно!

У мужчины, когда он ждет ребенка, обычно не бывает подоб­ ных симптомов. Он что-то от меня скрывал или сам еще не знал, что чем-то болен!

Когда я почувствовала себя лучше, Танина Отре, художница по костюмам, стала примерять мне платья, в которых я должна была сниматься в «Хотите танцевать со мной?». Прелестные мит­ калевые платья, зеленые с белым, сшитые в «Реале», были сильно обужены в талии или же завлекательно облегали фигуру. Я про­ сила портниху не слишком утягивать меня, оставить «слабину», говорила, что в августе будет очень жарко, а мне нужно чувство­ вать себя свободно. Еще я велела пришить по два ряда крючков на талии, а на примерках как могла надувала живот.

Будто мало было мне всех этих проблем, со студии позвонили и потребовали мой анализ. Ах ты! Я и забыла про пипи!

Да что они себе думают? Что я вот так запросто отдам мое пипи невесть кому? Невесть для чего? Да сколько можно талды­ чить про это пипи, заколебали уже! Тогда мне позвонила мама Ольга и очень серьезно, очень официально заявила: или я сделаю пипи в баночку, или фильма не будет. Она знала заранее резуль­ тат этого треклятого теста, но хотела быть честной до конца, предпочитая потонуть вместе с кораблем — то есть, в данном слу­ чае, со мной.

А наш кораблик мал, да удал, по морям, по волнам он плывет назло штормам!

Я пошла к Дада, которая любила меня, как родную дочку.

— Дада, ты можешь кое-что для меня сделать?..

— Конеш-ш-шно, Бриззи, всо, что хош-ш-шешь, сокр-ррр-ро- вище мое.

— Дада, сделай пипи в чистую баночку из-под варенья и дай ее мне.

— ???

— Дада, пожалуйста, ни о чем не спрашивай, это очень важно.

И я отнесла в лабораторию пипи моей Дада, наклеив на банку ярлычок «Брижит Бардо». Я поинтересовалась, что же это за ана­ лиз и при чем тут крольчиха. Мне объяснили, что крольчихе вво­ дят мочу: если ее яичники воспаляются — значит, женщина ждет ребенка, если же нет — результат отрицательный.

Итак, к дорогой цене, которую я платила, прибавилась еще и крольчиха. Я попросила, чтобы бедняжку, в порядке исключения, зашили после операции и отдали мне. На меня вытаращили глаза, но я была в своем праве. Я не могла допустить, чтобы по­ гибло несчастное животное ради какого-то идиотского липового теста, никому не нужного, кроме садистов из страховой компа­ нии.

Назавтра, с отрицательным результатом в левой руке и кроль­ чихой в правой, я вернулась в «Мадраг» очень гордая собой.

В тот же день Жака увезли на «скорой» с острым приступом аппендицита.

После операции я поселилась при нем в клинике.

Мы провели неделю нашего медового месяца в больничной палате, тоскуя о гондолах Венеции и кокосовых пальмах Багам­ ских островов. Это были последние дни нашей совместной жизни. Выздоровев, Жак должен был сразу же уехать на съемки «На ярком солнце» с Рене Клеманом и Аленом Делоном. А мне предстояло отправиться в Ниццу и приняться, пока я еще в силах, за «Хотите танцевать со мной?».

Мне казалось, что я не переживу разлуки.

Я останусь одна с моей тайной ношей, с грузом ответствен­ ности за очень важный для меня фильм, с сознанием своей ущербности и физической слабости, а мой муж будет где-то дале­ ко, на яхте, недосягаемый даже по телефону — от этой мысли я плакала с утра до вечера и с вечера до утра. Жак, понимая мою проблему, переживал подлинную нравственную трагедию. Глубо­ ко тронутый моим искренним смятением, он решил, сославшись на свою болезнь, расторгнуть контракт.

Это была огромная жертва.

Ради того чтобы быть со мной, он отказался от потрясающей роли — Морис Роне, сыграв ее, стал звездой. Жак пожертвовал для меня признанием, которое так необходимо всякому актеру.

Препоручив «Мадраг» и Капи заботам четы итальянцев-садов- ников Анджело и Анны, которые приходили каждый день на не­ сколько часов, мы — Ален, Жак, Клоун, Гуапа и я — отправи­ лись в Кань-сюр-Мер, где в горах для меня на время съемок был арендован красивый старый дом, принадлежавший одному анти­ квару.

Мне всегда было безумно трудно привыкнуть к незнакомой обстановке, особенно если, не успев освоиться, я застаю на новом месте «комитет по встрече», неизбежный для всякой звез­ ды мировой величины, официально приезжающей на съемки.

Франсис Кон, мама Ольга, Мишель Буарон, Дедетта, моя гример­ ша, Маги, моя дублерша, Анна, моя ниццкая костюмерша (па­ рижскую, Лоране, не взяли, так как пришлось бы платить ком­ пенсацию), Танина Отре, художница по костюмам, антиквар и его дружки... Они заполонили дом, который должен был быть моим, а походил больше на киностудию. Площадь перед домом была черна от толпы. Художник фильма, Жан Андре, мой старый приятель, предусмотрительно поставил загородки, но люди про­ делали дыры и бесстыдно разглядывали все, что происходило «у меня». Я уж не говорю о неизбежных «папарацци», которые, взгромоздясь на деревья, щелкали наперебой.

Франсис, очень славный человек, которого все с моей легкой руки звали Фран-Фран (такая у меня причуда — удваивать пер­ вый слог имен всех моих друзей), постарался устроить мне самый теплый прием. Шампанское, лососина, икра, экзотические фрук­ ты... все полакомились, кроме меня — меня по-прежнему мутило.

В тот же день я узнала, что мой секрет был секретом полиши­ неля. Вся съемочная группа уже знала о моем «бремени», и Фран­ сис был мне бесконечно благодарен за то, что я скрыла этот факт от страховой компании, дав ему возможность снять фильм или, по крайней мере, начать его.

Я, как известно, недавно вышла замуж и вполне могла забере­ менеть в ходе съемок — в этом случае страховой компании возра­ зить было нечего. Главное — чтобы в начале все было законно.

Уф! У меня появились союзники!

Мама Ольга говорила, что я сумасшедшая, но отважная. Глаза у нее были на мокром месте, когда она прижимала меня к груди, выражая надежду, что все пройдет хорошо. Она сообщила, что проведет со мной несколько дней, чтобы помочь мне освоиться и в случае чего поддержать. У Жака, когда он это услышал, судо­ рожно сжались челюсти. Он не любил ее, находил навязчивой и считал, что его присутствия мне было бы вполне достаточно.

Мне надоели все эти зануды, и я отправилась в одиночку об­ следовать дом — очень милый, только битком набитый.

Случайно забредя на кухню, я столкнулась нос к носу с какой- то женщиной, которая улыбнулась мне и сказала, что зовут ее Муся, а здесь она для того, чтобы побаловать меня и помочь вести дом. Наконец-то я почувствовала, что встретила человека настоящего, простого, умного, доброго и бескорыстного. Я усе­ лась рядом с женщиной, и мне сразу стало хорошо.

В сущности, я могла быть самой собой только с людьми, кото­ рые делали вид, будто не знают, кто я такая. Завязался разговор, я отдыхала душой, и время шло незаметно. Пахло супом, прован­ сальскими травками, свеженатертым полом — это все были запа­ хи Муси.

* * * Я слишком поздно поняла, какую чудовищную совершила ошибку, не дав Жаку уехать на съемки «На ярком солнце», поме­ шав ему жить своей жизнью актера, жизнью мужчины, лишив его возможности чувствовать себя на равных со мной.

Напряженность между ним и мамой Ольгой все усиливалась.

Мы с ним не были больше близки — ни в каком смысле. Мой день был заполнен: Ален, почта, счета, заказы, Муся, меню, по­ купки, обеды и ужины, телефон, хозяйство и мама Ольга, проек­ ты, сценарий, поправки в диалогах и т.д. Мы с Жаком оставались вдвоем только поздно вечером, когда я с ног валилась от усталос­ ти, а он, сильный молодой мужчина в отличной форме, надеялся наконец хоть что-то получить от женщины, которая засыпала, вместо того чтобы отвечать на его вполне естественные желания!

Что-то у нас не клеилось!

Это было невыносимо. Я не могла стать «отдыхом воина» за­ долго до того, как сыграла эту роль, не могла изображать безум­ ную страсть, когда мне хотелось только принять горячую ванну и уснуть.

И потом, обжегшись на молоке, будешь дуть и на воду. Пусть мне нечего было бояться, но я шарахалась от всего, что хоть мало-мальски напоминало мужское достояние, оно внушало мне только ужас, ужас, ужас!

Какое это было мучение!

Жак сходил с ума, и я его понимала, но можно было понять и меня! Мы с ним говорили на разных языках. Мы постепенно ста­ новились врагами, я от него устала, избегала его, чувствуя себя в безопасности лишь в присутствии третьего лица.

Накануне первого съемочного дня, 14 июля, мы все — Ольга, Ален, Муся, Жак и я — собрались на террасе и любовались вели­ колепным фейерверком, озарившим разноцветными огнями Бухту Ангелов.

Мы пили шампанское, пахло Провансом, было тепло, пели цикады, Клоун и Гуапа, напуганные шумом и треском, забились под шезлонги. Было так чудесно, и я чувствовала себя почти хо­ рошо, несмотря на волнение, которое всегда предшествует началу съемок.

Именно этот час почти полного блаженства выбрала мама Ольга, чтобы сообщить мне новость: Рауль Леви и Анри-Жорж Клузо предлагают мне с мая 1960 года сниматься в фильме «Ис­ тина». Это будет потрясающая картина, а трагедийная роль сдела­ ет из меня признанную актрису, станет венцом моей карьеры.

Я почувствовала, как Жак весь сжался!

Ольга все перечисляла, как много может дать мне такой фильм. В небе полыхало зарево, разноцветные искры падали и гасли в ночи. Я молчала, чувствуя, что неотвратимо надвигаю­ щаяся гроза вот-вот разразится. А между тем мне хотелось бро­ ситься Ольге на шею, сказать ей, как я счастлива, что мне сдела­ но подобное предложение, хотелось пуститься в пляс, расцело­ вать всех подряд, хотелось смеяться. Меня переполняла гордость:

такие люди, как Клузо и Леви, оказывали мне доверие.

Жак вскочил.

Лицо его было непроницаемо, кулаки сжаты. Он принялся хо­ дить взад и вперед;

его силуэт маячил на пламенеющем фоне фейерверка, как китайская тень. Вдруг он круто повернулся к Ольге:

— Могли бы, между прочим, поинтересоваться моим мнени­ ем... или я вообще не в счет в ваших играх, я, ее муж! Отныне я решаю, будет моя жена сниматься или не будет! А я не желаю, чтобы она снималась, скоро ей придется заниматься ребенком.

Этот фильм — последний, в котором я разрешаю ей сняться, и то потому, что она подписала контракт еще до того, как я вошел в ее жизнь!

Я остолбенела. У нас сейчас не бальзаковские времена!

Да как у этого паршивца, который к тому же еще и живет за мой счет, язык повернулся сказать такое моему импресарио при моем секретаре, моей горничной и при мне самой! Ну нет, этого я не потерплю.

От ярости я не могла вымолвить ни слова, только чувствовала, как во мне поднимается жар и волна нечеловеческой силы за­ хлестывает меня. Я готова была убить этого супермена на содер­ жании, который посмел так нагло сунуть свой нос в мои дела, не имеющие к нему никакого отношения. Ольга, однако, сумела со­ хранить спокойствие, по крайней мере внешне. Она не понимает, сказала она, с какой стати он позволяет себе вмешиваться в дело­ вой разговор, который касается только ее и меня.

Услышав это, Жак кинулся на нее, схватил за горло и заорал:

— Я ее муж, старая сводня, теперь я решаю, а я говорю нет, нет и нет, никогда, хватит этой курочке нести для вас золотые яички, кончено, кончено, кончено!

Ален уже разнимал их, умоляя Жака успокоиться, а Муся взяла меня за руку, чувствуя, что я вот-вот кинусь в драку.

Я действительно вскочила, словно подброшенная пружиной, и влепила Жаку пару великолепных пошечин — они были достойны лучших кадров мирового кино. То, что началось потом, не подда­ ется описанию. Это был выплеск ярости, слишком долго копив­ шейся и в нем, и во мне, бурное выяснение отношений, неуправ­ ляемая стихия;

то, что мы делали, что кричали друг другу, не укла­ дывалось ни в какие рамки дозволенного. Мы боролись не на жизнь, а на смерть, нам двоим было тесно в этом доме, на этой земле, один из нас должен был уйти навсегда. Я ненавидела его, ненавидела себя за то, что вышла за него замуж, что ношу от него ребенка, я хотела умереть, сдохнуть, сгинуть, а его оставить на всю жизнь калекой, импотентом. Я изо всех сил била его коленом между ног, я наказывала то, что сильнее всего меня унизило.

Ольга, Ален и Муся общими усилиями и с большим трудом растащили нас.

Я лежала на полу с распухшим лицом и адской болью в низу живота. Может быть, у меня будет выкидыш! Ольга позвонила маме и сказала, чтобы она приезжала немедленно, что мне очень плохо и что я вышла замуж за буйного психа.

Жак убрался — и слава Богу!

Срочно вызвали врача, он сделал мне какие-то противоспаз- матические уколы. А мне так хотелось, чтобы случился выкидыш!

Но я была до того измучена, обессилена, растеряна, растерзана, что безропотно покорилась тем, кто занялся мною после этого незабываемого кошмара. Разумеется, о съемках назавтра не могло быть и речи.

Недурное начало!

С первого же дня у съемочной группы были сплошные про­ блемы, и все из-за меня. Но разве это моя вина? О, нет!

Сразу же приехала мама. Теперь со мной были обе мои мамы.

Они окружили меня любовью и заботой, Ален и Муся неусыпно присматривали за мной, Клоун и Гуапа ластились ко мне, и бла­ годаря всему этому я довольно быстро поправилась.

Снималась я, как будто глотала лекарство, необходимое, чтобы выжить. Я думала о Жаке. Несмотря ни на что я чувст­ вовала свою зависимость от него: он был отцом ребенка, кото­ рый спал — и наверняка видел кошмарные сны — у меня в животе.

Жак был мне нужен!

Куда он уехал? Он не давал о себе знать.

Мои мамы советовали мне развестись как можно скорее — они помогут мне растить ребенка, а я, по крайней мере, буду хо­ зяйкой своей жизни, своих поступков, своего будущего. А не то я превращусь со временем в подобие матери Жака, зачуханную до­ мохозяйку с пятью или шестью детишками на руках, покорную рабу большой семьи, главой которой будет он! От этой картинки к горлу снова подкатила тошнота, которой я так боялась, хотя в последнее время она мучила меня все реже.

Они были правы! Но тогда зачем я выходила замуж?

Зачем? Зачем? Зачем вообще все?

Однажды вечером Жак позвонил. Он был в Париже, пытался возобновить свой контракт, но слишком поздно. Морис Роне уже снимался. У Жака был грустный голос: он в отчаянии, он совсем потерял голову, он любит меня, он так несчастлив! Я чувствовала то же самое. Мы снова хотели быть вместе. Узнав об этом, мама и Ольга чуть не упали в обморок. Они ни минуты не останутся в этом доме, если вернется Жак! Они не меняют свои мнения, как перчатки, и если у меня семь пятниц на неделе, то на них я могу больше не рассчитывать. Я сама делаю себя несчастной. Мне нравится устраивать драмы и создавать сложности, и так далее, весь набор аргументов оскорбленных в лучших чувствах матерей.

Жак вернулся, обе мамы уехали.

Я была счастлива. Он тоже. В доме стало весело, собаки зали­ вались радостным лаем, съемки шли прекрасно. Все было лучше некуда в этом лучшем из возможных миров!

Я получила приятное письмецо от Бернадетты Жером, моей юной протеже, которую я уже довольно долго опекала. Она сооб­ щила, что выходит замуж. Самым большим счастьем для нее было бы, разумеется, видеть меня на свадьбе.

А самым большим горем было то, что у нее не хватало средств, чтобы купить настоящее белое свадебное платье, о кото­ ром мечтает каждая девушка. Я позвонила в фирму товаров для новобрачных «Пронуптиа» в Гренобле, где жила Бернадетта, зака­ зала платье ее мечты и подарила его ей на счастье!

Все дни напролет я танцевала. В объятиях Дарио Морено раз за разом отплясывала румбу — «Тибидибиди-пой-пой!» Порхала в руках Филиппа Нико под неистовый рок-н-ролл. Обольщала Анри Видаля, зазывно покачивая бедрами в ритме супер-эроти- ческого блюза.

Танцы до упаду!

Мой четвертый месяц становился заметным. Плоский животик слегка округлился, но самым красноречивым свидетельством были мои груди. Каждые три дня костюмерше приходилось поку­ пать мне бюстгальтер на номер больше. Я походила на подушку, перетянутую посередине! На меня надевали корсет, чтобы талия оставалась тонкой. Но от этого жировые валики расходились кверху и книзу!

Я уже начала бояться, что произведу на свет урода с деформи­ рованной головой или с увечьями от моих прыжков, скачков и пируэтов.

* * * Жена Франсиса Лопеса, Сильвия, 25 лет, красивая до умопом­ рачения, играла роль этакой Маты Хари, любовницы моего мужа, Анри Видаля. Я смотрела на нее, немного завидуя ее красоте, фи­ гуре, походке. С такой соперницей мне придется нелегко. Но вы­ глядела она хрупкой и не совсем здоровой. На правом запястье у нее была незаживающая гноящаяся рана. Эту язву, которая при­ чиняла ей ужасную боль, приходилось скрывать широкими золо­ тыми и серебряными браслетами. Поползли жуткие слухи о лей­ кемии...

Однажды ко мне на студию неожиданно явились Рауль Леви и Клузо! Слава Богу, Жака как раз не было! Клузо собирался про­ вести август в «Золотом Голубе», в Сен-Поль-де-Ванс, и хотел поближе со мной познакомиться. Рауль был, как всегда, непри­ нужденный, красивый, уверенный в себе и в своих планах. «Ис­ тина» будет их шедевром, а я — ее героиней, вот и все!

Клузо, которого я никогда раньше не видела, произвел на меня странное впечатление. В этом маленьком сухощавом чело­ вечке отталкивающей наружности была какая-то волнующая чер­ товщинка.

Что я беременна и что Жак категорически против моего учас­ тия в фильме, им было абсолютно безразлично. Их интересовало только мое, лично мое мнение — и точка! Они оставили мне краткое изложение сценария и сказали, что заедут за ответом через несколько дней. То, что оказалось у меня в руках, было на­ стоящей бомбой. А для меня — возможностью хоть раз в жизни проявить себя настоящей актрисой, способной играть в диапазо­ не от легкой комедии до глубокой трагедии.

Драма разразилась, когда Жак застал меня за чтением этого наброска «Истины». Он сказал, что запрещает мне раз и навсегда даже думать о съемках в подобном фильме, что этой ролью я опо­ зорю себя перед ним, его семьей, нашим будущим ребенком, что мое падение разрушит все, в чем он видит залог нашей счастли­ вой совместной жизни.

Я не переношу приказов, особенно лишенных смысла;

у меня сразу возникает желание побороть то, что я называю идиотизмом в чистом виде. Я — взрослый, независимый человек, я отвечаю за себя и за тех, кто со мной связан, я вправе принимать решения сама, без давления с чьей-либо стороны. От диктаторских зама­ шек Жака я стервенела.

Я решила не обращать на него внимания!

Это было хуже всего.

Жак разорвал сценарий, приказал Алену не подзывать меня к телефону, если позвонят Леви или Клузо. Он запер меня в моей комнате — чтобы дать мне время одуматься. Окна выходили на крутой склон очень глубокой ложбины. Нечего и пытаться вы­ прыгнуть в окно — надо быть самоубийцей. Эта мысль манила меня как выход из кошмара: будто бы я проснусь где-то в другом месте. Внезапно навалилась страшная усталость. Что я делаю, зачем так отчаянно борюсь с жизнью, с Жаком, с самой собой, со своим положением замужней беременной женщины, со своим безнадежным одиночеством, с этим фильмом — рискованной за­ теей, которая скорее всего принесет мне только новые проблемы?

У меня началась истерика!

Я выла, колотила себя кулаками по животу, бросалась на ме­ бель — пусть я покалечусь, зато убью наконец растущее во мне существо, которое слишком дорого мне достается.

В ящике моего ночного столика лежали таблетки гарденала.

Доктор дал мне их на случай бессонницы или нервного перена­ пряжения после чересчур утомительных дней. Я приняла всю упаковку. Понимала ли я тогда, что делаю? Я хотела освободить­ ся — во всех смыслах этого слова, — хотела и не могла, будучи пленницей моего слишком известного имени и собственнической натуры Жака, пленницей моего тела, моего лица, моего ребенка.

Если б меня не вырвало, я бы, наверное, умерла. Неделю я была между жизнью и смертью, почти не приходила в сознание.

Меня мучили почечные колики, так как из-за большой дозы сно­ творного отказали почки — таков был печальный результат моего безрассудного поступка.

Съемки прекратились, журналисты не дремали, скандала уда­ лось избежать только благодаря находчивости продюсера: он объ­ явил, что я вывихнула ногу, чересчур увлекшись акробатическими танцами.

Жак снова куда-то исчез. Дедетта, Ален и Муся дни и ночи просиживали у моей постели. Приехала Ольга. Добрый доктор Гийом явился осмотреть меня по поручению страховой компа­ нии. Я так хотела уйти навсегда — а вместо этого снова оказалась в центре всеобщего внимания. Возможно, некоторые из вас, читая эти строки, пожмут плечами и сочтут меня легкомыслен­ ной, трусливой, избалованной дурой. Но, может быть, другие, более тонко чувствующие, поймут все мое тогдашнее смятение и не осудят меня.

Работа над фильмом тем временем с грехом пополам продол­ жалась;

снимали сцены с Сильвией Лопес, которая тоже чувство­ вала себя скверно. Я выкарабкалась, но была еще очень слаба.

Мама ежедневно справлялась обо мне, но приехать ухаживать за мной не рискнула, боясь столкнуться нос к носу с Жаком, ко­ торого она люто возненавидела. Ольга привела в порядок мои дела, устроила встречи с Клузо и Раулем. Из чистой бравады я подписала контракт, связавший меня с «Истиной». Я не знала, буду ли еще когда-нибудь в силах сниматься, но, дав согласие, я доказала, что по-прежнему сама за себя решаю.

Я стала быстро уставать. Маги пришлось заменять меня во всех сценах, связанных с физическими нагрузками. Непосвящен­ ный зритель не мог ни о чем догадаться: она была моей точной копией, только тоньше и стройнее — я-то тяжелела день ото дня.

Бернадетта и ее муж Бернар навестили меня на студии «Вик­ торина». Передо мной предстала молоденькая девушка, робкая, краснеющая по любому поводу, такая скромница, ну настоящая птичка-невеличка! Она глубоко тронула меня: в ней было столько поэзии, столько кроткой доброты и благодарности. Как велика порой дистанция между мечтой и действительностью! Девочка впервые в жизни встретилась с «самой Брижит Бардо», воплощав­ шей для нее апогей успеха, счастья, везения, сказочной жизни кинозвезд! И увидела просто женщину, измученную морально и физически, совсем не похожую на шаблонную знаменитость, ко­ торую она себе представляла.

Она была гораздо счастливее меня.

Время от времени я виделась с Клузо.

Он пытался докопаться до сути моего характера, чтобы легче было потом со мной работать. От его визитов мне становилось не по себе. Клузо, несмотря на свой золотушный вид, среди снимав­ шихся у него актрис слыл Дон Жуаном. Ни одной он не пропус­ тил. Тот факт, что я ждала ребенка, нимало его не смущал, на­ против, он находил в этом особую прелесть! Меня от него воро­ тило, и мне было безумно трудно осаживать его. Но после того как он наконец все понял, я провела с ним удивительные часы.

Мне открылись его интеллект, способность тонко чувствовать, ясность ума, его макиавеллизм, садизм, но и его ранимость, оди­ ночество, боль;

я лучше узнала его, но по-прежнему остерегалась.

Это был человек со знаком «минус», пребывающий в постоянном конфликте с самим собой и с окружающим миром. От него исхо­ дило какое-то странное обаяние, ощущение разрушительной силы.

Лазурный берег, оккупированный августовскими курортника­ ми, превратился в отстойник пошлости. Кемпинги бляшками эк­ земы уродовали, оскверняли прекрасный пейзаж. Потная толпа, масса обожженных солнцем и еще белесых тел заполонила все уголки края, бывшего некогда вотчиной принцев и аристократии, которых дорвавшаяся до власти посредственность изгнала на­ всегда.

Мне хотелось купаться и загорать. Но было слишком много народу, особенно в воскресенье, мой единственный свободный день. Пляжи и бассейны брали штурмом;

покажи я туда нос, представляю, какая поднялась бы смута!

Опять приехал Жак.

Он, можно сказать, вернулся в лоно семьи, но его возвраще­ ние не вызвало такой эйфории, как в первый раз. Я знала, что он опять уйдет, как только я признаюсь ему, что подписала контракт на «Истину».

Для меня он был здесь на временном постое.

От наших отношений комнатной температуры мне было мало радости;

правда, в одно из воскресений он взял напрокат катер и увез меня на целый день в открытое море. Мой живот походил на маленький буек, и казалось, будто я держусь за него, лежа на спине посреди безбрежного и пустынного соленого простора.

Я нежилась в воде, обсыхала на солнце и чувствовала, как про­ буждается жизнь в моей крови, в моем сердце, в моем теле. Как необходимо мне солнце, чтобы выжить, как я люблю море и его тайну!

Я очень привязалась к Мусе и спросила ее, не согласится ли она стать няней моего ребенка. Она уже хорошо знала меня, при­ выкла к царившей в доме атмосфере «кабаре», была в курсе моих отношений с Жаком. Только славяне, мудрые и веселые от при­ роды, способны на такую снисходительность к людям. Муся могла бы быть моей матерью, могла быть и матерью моему ребен­ ку. Она с радостью согласилась, и у меня камень с души свалил­ ся. С Аленом они отлично ладили;

было даже решено, что, когда Муся будет брать выходной, заменять ее будет Ален: никому по­ стороннему он не желал передавать право заниматься младенцем.

Я была на пятом месяце!

Стало немножко заметно, какое там немножко — очень! Талия у меня теперь отсутствовала, снимать можно было только «амери­ канским» планом, не ниже «роскошеств», как говорил оператор Луи Не, старый мальчишка с парижских улиц, милейший человек и бог кадрирования.

Для меня фильм был почти закончен. Самое время! И тут страшное, невероятное известие ошеломило меня: Сильвия Лопес умерла от лейкемии. Никакие врачи, никакое лечение — ничего не помогло. Она угасла, оставив мир скорбеть по ее красоте и мо­ лодости, по ее любви к жизни и умению добиваться своего. Я не могла не думать, что умереть следовало бы мне, мне, я-то ведь все для этого сделала!

Ее смерть сама по себе была трагедией, а для фильма она обернулась настоящей катастрофой. Чтобы поскорее закончить со мной, Буарон оставил съемки нескольких сцен с Сильвией на потом. Теперь надо было начинать все заново с другой актрисой, и это при том, что я могла сниматься только крупным планом!

Часть декораций сохранили для съемок с новой актрисой, но контракт съемочной группы со студией «Викторина» истекал.

Надо было освободить место следующему фильму, и все остатки наших декораций громоздились на одной площадке. Тем време­ нем Франсис Кон лихорадочно искал актрису, которая могла бы войти в роль без долгой подготовки.

Это оказалась Доун Адамс!

Все сцены были сняты заново с ней! Снимали на скорую руку,. чаще всего крупным планом, декораций не хватало, а мой живот занимал слишком много места. Мне казалось, что я вижу Силь­ вию, а передо мной была Доун. Мы с Анри Видалем очень тяже­ ло переживали скоропостижную, такую неожиданную кончину Сильвии. Но таков уж закон зрелищ — может случиться несчас­ тье, а продолжать все равно надо.

Я заехала ненадолго в «Мадраг», затем вернулась в Париж и стала готовиться к переезду в квартиру побольше, как вдруг со­ седка сообщила мне, что продает свою. Вот удача! Квартира прямо-таки свалилась с неба — я смогу видеть ребенка, когда за­ хочу, стоит только пересечь лестничную площадку. Он будет жить там с Мусей, а я останусь в своей квартире, которую так люблю.

Уже было решено, что я, как все знаменитости, буду рожать в клинике «Бельведер», самом снобистском медицинском учрежде­ нии того времени.

А пока я потихоньку обустраивала квартиру, которая должна была стать детской. Там была комнатка, предназначенная младен­ цу, и огромная, залитая солнцем гостиная с пятью окнами, кото­ рую я отвела под кабинет Жака. Мне очень нравилось обставлять и украшать квартиру. Делать из хижины дворец — это я всегда обожала. Я, по-моему, не обделена вкусом и выдумкой, у меня в этом плане много забавных и практичных идей.

И вот в этот-то период относительного спокойствия Жака призвали в армию. Эта новость нас потрясла! Его отсрочка кон­ чилась, ее не продлили. Служба в то время продолжалась от двух с половиной до трех лет. Шла война в Алжире.

Я о военной службе была столько наслышана, как будто про­ шла ее сама! Я знала об уставах, знала, что надо пить, чтобы нашли белок в моче, знала, как глупы унтер-офицеры и какая все это чудовищная потеря времени. Я становилась воинствующей анти мил итаристкой.

Как я буду жить целых три года без Жака?

Конец его актерской карьере, его далеко идущим планам, чес­ толюбивым замыслам о собственных фильмах.

Мы плакали, обнявшись, но наши слезы никого не трогали, кроме нас самих, и безотказный капкан административного аппа­ рата уже захлопывался за молодостью, которую один из множест­ ва мужчин должен был отдать Франции. Жак поклялся мне, что его комиссуют, он добьется этого ради меня, пусть даже ценой своего здоровья, репутации, жизни, в конце концов.

Он уехал 20 сентября, в день выхода на экраны фильма «Ба­ бетта идет на войну». На афишах Жак выглядел бравым лейте­ нантом. С горделивым видом он красовался рядом со мной на стенах парижских домов и рекламных страницах газет.

Я в день премьеры сидела дома в полной прострации, не в силах пойти на представление картины прессе и опостылевшим гостям, без которых не обходится ни одно событие в парижской жизни. Рауль Леви рвал на себе волосы. Ни Жак, ни я не могли помочь ему в раскрутке фильма. Пришла Ольга. Она говорила, что одно небольшое усилие с моей стороны обеспечит 80% успе­ ха, что, несмотря на красные глаза и округлившийся животик, я все равно красавица, но с таким же результатом она могла обра­ щаться к стенке: я ее даже не слушала.

Я думала о Жаке, о его отчаянии, о холодной, похожей на тюрьму казарме, в которой его, беднягу-новобранца, будут дони­ мать шуточками и насмешками, неизбежными для знаменитости.

От того, что он мой муж, будет еще хуже.

«Бабетта» одержала победу в своей войне и была благосклонно принята публикой: зрителей привлекла чета, которую составили мы с Жаком, окружавшие нас великолепные актеры — Франсис Бланш и другие — и вся эта потешная и уморительная война не всерьез.

А Жак после уик-энда, проведенного в вооруженных силах, вернулся мрачнее тучи. В то время освободиться от воинской службы было практически невозможно, и никакие липовые оп­ равдания всерьез не принимались. Годными признавались самые хилые из сынов Франции. Для пополнения рядов армии мобили­ зовали даже тех, кто прежде был комиссован;

иные воинские части, наверно, представляли собой отряды рахитиков.

Жак делал ставку на психическую неуравновешенность. При его действительно подавленном настроении он без труда сыграл нервную депрессию, отказался принимать пищу и демонстриро­ вал полное равнодушие ко всем и вся. Однако его физическую форму признали более чем удовлетворительной, и приговор был:

«годен к службе». Душевное состояние новобранцев мало интере­ совало военных. Жак твердо решил с помощью своего друга док­ тора Д. подорвать свое здоровье до мобилизации, лишь бы избе­ жать кошмара, которым была для него и для меня эта бесконеч­ ная и бессмысленная воинская служба. Он ничего не ел, накачи­ вался кофе, перестал спать и поглощал в огромных количествах успокоительные и снотворные. Он исхудал, глаза ввалились и по­ краснели. Его нервозность внушала опасения! Слабость не подда­ валась описанию! Доктор Д. мерил ему артериальное давление — оно неуклонно падало!

Я перепугалась не на шутку!

Я жила с тяжело больным человеком, больным от нашего бес­ человечного общества, которое забирает себе лучшее, а отдает только худшее. Я видела, что Жак разрушает себя, что он, воз­ можно, навсегда погубит свое здоровье, и все это ради того, чтобы быть со мной, когда родится наш ребенок.

Какая несправедливость!

Почему человек не волен сам выбирать между войной и миром? Почему войну навязывают тем, кто отвергает ее и нена­ видит?

На Поль-Думере мы жили, как в клетке.

Правда, мы могли пересечь лестничную площадку и оказаться в квартире напротив: еще несколько квадратных метров, где можно было ходить кругами. Но мы просто сходили с ума! Как же я понимаю зверей, на всю жизнь запертых в тесных клетушках зоопарка!

Доктор Лаэннек, которому предстояло принимать у меня роды, посоветовал мне по часу в день гулять пешком в Булон­ ском лесу с моими собаками. Но как я могла совершать этот не­ обходимый моцион, когда десятки набитых фоторепортерами машин поджидали меня возле дома?

Я заказала у Дессанжа парики — черные, с короткой стриж­ кой. Выйти я никуда не могла и видела, как с каждым днем уве­ личивается темная полоса у корней моих светлых волос. Нужно было покраситься, но сама я никак не могла этого сделать. Весь день я ходила в парике, это было очень мило, но вечером, сняв его, я видела мои волосы, слипшиеся, тусклые, как слежавшееся сено, видела широкую каштановую полосу у корней и чувствова­ ла себя грязной, неухоженной. А ведь длинные густые волосы всегда были моей гордостью, моим лучшим украшением. Что же я с ними сделала?

Наконец однажды я решила, надев черный парик, поехать к Дессанжу подправить свою красоту. Жак увидел меня, когда я была уже готова, на выходе, в сопровождении Алена, который должен был вести машину.

— Куда это ты?

— К Дессанжу, покрасить волосы.

— Я тебе запрещаю!

— Могу я узнать, на каком основании?

— Запрещаю, и все!

— А я все равно поеду!

Затрещина обрушилась на меня, прежде чем я успела среаги­ ровать. Моя голова так стукнулась о дверцу стенного шкафа, что та треснула: в резьбе осталась пробоина! От такого нокаута я от­ ключилась на несколько секунд и упала. К счастью, парик не­ много смягчил удар. Я чувствовала, как сильно стучит что-то в виске в ритме ударов моего сердца. Очень долго я лежала, скор­ чившись, на полу и плакала.

Мне хотелось умереть.

У меня даже не хватало духу подняться;

жизнь сломила меня.

Почему, ну почему всё и все против меня? Даже человек, которо­ го я любила больше всех на свете, которого поддерживала вопре­ ки всему? Если я уже не имею права пойти к парикмахеру?.. Я ни с кем не вижусь, я стала толстой и безобразной, грязной, нечеса­ ной, неухоженной!

Ален долго ждал меня внизу, окруженный фоторепортерами, которые тоже меня ждали. Я все не выходила;

наконец он под­ нялся и нашел меня лежащей в позе зародыша, с синяком у виска, в полной прострации.

Моя правая почка оказалась слабой, а в результате падения весь вес младенца пришелся на нее, и в тот же вечер меня скру­ тил приступ нестерпимой боли. Срочно вызванный доктор решил было, что это выкидыш, но потом определил почечную колику.

Я так мучилась, что пришлось вколоть мне морфий. Я и не знала, как хорошо бывает после этого чудодейственного укола. Боль утихла, и я парила в каком-то удивительном мире.

Какие все вокруг красивые, какие все добрые!

Даже Жак, склонившийся надо мной, казался мне сказочным существом. Мама, ласковая, встревоженная, смачивала мне губы ледяной водой, а я бредила, купаясь в беспредельном блаженстве, я пугала всех, а сама обретала покой.

Это был первый из длинной череды приступов, не отпускав­ ших меня до рождения Николя.

На Жака после той памятной затрещины я смотрела с нена­ вистью. Теперь я ждала его отъезда в армию — пусть остается там как можно дольше и оставит меня в покое! Треснувшая дверца стенного шкафа постоянно напоминала мне о его несдержаннос­ ти, злобе и дурацком желании непременно настоять на своем.

Я мечтала, чтобы с ним обошлись так же безжалостно, как он обошелся со мной.

Однако в день отъезда я увидела, какой он жалкий, слабый, подавленный, — и гадких мыслей как не бывало: я думала только о предстоящих ему мучениях и о том, что я останусь одна, соло­ менной вдовой с ребенком на руках по милости незыблемой и беспощадной административной системы.

Меня опять мучили почечные колики.

Оставшись дома одна, я звонила, как правило, среди ночи, ас­ систентке доктора Лаэннека. Она делала мне спасительный укол морфия и засыпала рядом со мной в кресле, а я тем временем ку­ палась в море блаженства. Доктор Лаэннек, встревоженный час­ тыми приступами, испугался, что морфий может сильно навре­ дить ребенку. Он осмотрел меня дома и посоветовал сделать рентген, чтобы определить положение плода. К рентгенологу не­ обходимо было поехать: не мог же он прийти ко мне со всей своей аппаратурой!

Я по-прежнему жила в осаде: фоторепортеры обосновались в бистро на первом этаже, у консьержек в соседних домах и даже сняли за бешеные деньги комнаты для прислуги в доме напротив, окна которых смотрели прямо в мою гостиную. Я жила с закры­ тыми окнами и задернутыми шторами, боясь всех и вся. И вот теперь надо выйти и встретить армию противника лицом к лицу!

Как быть?

Черный парик и очки преобразили меня;

Алена я попросила ждать меня с машиной у черного хода соседнего дома. Я не знала, что длинные языки сделали свое дело и мой план тайного выхода перестал быть тайной благодаря щедрым чаевым.

Ничего не подозревая, я вышла к дому 28 по улице Виталь.

Машины там не оказалось. Я была одна!

Но недолго! Двое репортеров ринулись на меня... я услышала щелканье фотоаппаратов... они взяли меня в тиски, прижали к стене, я была в их власти... Я заметалась, толкнула дверь черного хода, из которой только что вышла, и попыталась убежать от них.

Не тут-то было: они кинулись за мной, втиснули в узкий, воню­ чий проход, заставленный мусорными ящиками. Как загнанный зверь, я попыталась проскочить между ними и бачками для от­ бросов. Они толкали меня, загораживали дорогу, и кончилось тем, что я упала прямо в огромный ящик из зеленого пластика, который стоял открытый, точно только и ждал меня. Итак, я, с животом, лежу в помойке.

Вот он — сенсационный кадр, за которым они охотились столько дней!

Потом я узнала, что Алена с машиной трое репортеров оста­ новили в начале улицы, создав чудовищную пробку;

они не осво­ бождали путь, дожидаясь, пока я, сфотографированная, окружен­ ная, униженная, буду у них в руках. В съехавшем набок парике, с пылающим лицом, я вернулась в свое ненадежное убежище на восьмом этаже. Нет, решительно, жизнь ополчилась против меня.

При всем моем горячем желании, я не могла больше бороться.

Я проглотила все снотворные таблетки, какие попались под руку.

Те, что оставил Жак, и те, что выписал мне доктор.

Ну и натворила же я беды! Врачи сменяли друг друга у моей постели и никак не могли вытащить меня из глубокой комы.

Перевезти меня в клинику было невозможно: на другой день о случившемся кричали бы газеты всего мира.

А тем временем Жак, ничего об этом не зная, был доставлен в госпиталь Валь-де-Грас в безнадежном состоянии: он вскрыл себе вены.

Мой час еще не пробил... я пришла в себя.

Что-то слишком часто я уходила за грань и возвращалась.

Я смертельно устала. Я не поднималась с постели и терпела адс­ кие мучения от почечных колик. Не успела я прийти в себя от комы после снотворного, как меня отправили в нирвану с помо­ щью морфия.

Мне было очень плохо, и только морфий приносил подлин­ ное облегчение. От подавленного настроения, от одиночества приступы — то истинные, то притворные — все учащались. Док­ тор Лаэннек категорически заявил, что больше не станет колоть мне морфий, что это слишком вредно для ребенка и для меня.

Теперь я звонила среди ночи другу Жака, доктору Д., чтобы по­ лучить свою дозу. Этот добрый доктор, знавший, что меня бес­ покоило и каким радикальным способом облегчал мои мучения Лаэннек, не жалел пальфиума, нокеля и других производных морфия.

Благодаря ему я снова видела прекрасные сны!

Я с трудом просыпалась около полудня, еле тащилась в ван­ ную, а уж одеться было для меня почти непосильной задачей.

Ален приносил мне почту — я на нее и не глядела.

Время от времени в журналах типа «Пари-Матч» или «Франс- Диманш» появлялись безобразные фотографии. Жака засняли за решеткой в его келье в Валь-де-Грас. Он походил на несчастного зверя в зоопарке. Увидела свет, разумеется, и моя коррида с му­ сорным ящиком!

Представляю, что могли о нас подумать!

От Жака я не получала никаких вестей. Только его санитар, славный парень, иногда звонил мне и говорил, что он в изолято­ ре, в ужасном состоянии — и все!

Именно в это время, не самое веселое в моей жизни, некая рекламная компания оклеила стены Парижа гигантскими афиша­ ми, восхваляющими достоинства минеральной воды: «Бэбэ любит Шарье»*. Ну да! Была такая минеральная вода «Шарье», забытая Бог весть сколько лет назад, и вот нашелся предприимчивый че­ ловек, который в подходящий момент вспомнил о ней.

Мэтр Жан-Пьер Jle Me, мой тогдашний адвокат, отсоветовал мне судиться: они в своем праве, придраться не к чему. Источник Шарье существовал с незапамятных времен, существует, кстати, и по сей день, но прославился он ненадолго, только благодаря хит­ роумной формулировке, столь актуально прозвучавшей в то время. Причем написали «бэбэ», а не мои инициалы — знамени­ тые «Б.Б.» И все же это могло дать повод для весьма сурового ре­ шения суда: я не уверена, что они бы непременно выиграли!

Но кто бы там ни любил Шарье на стенах в Париже и про­ винции, а Б.Б. ждала Шарье, изнывая от.нетерпения и тревоги, на авеню Поль-Думер.

Беда не приходит одна.

Несчастья следуют чередой, непохожие друг на друга. Глубо­ кой ночью 2 декабря утонула значительная часть населения Фрежю: плотину Мальпассе прорвало. Бурлящий ледяной поток ворвался в уснувшие дома, унося с собой мужчин и женщин, детей, стариков, животных, мебель, стены, машины и тракторы.

Небывалая катастрофа.

Все эти несчастные люди, невинные жертвы, застигнутые во сне, не в состоянии были спастись. Ущерб был колоссальный, число погибших тоже. Радио, телевидение, газеты объявили сбор средств для помощи пострадавшим. Разумеется, обратились и ко мне. Я помогла им от всего сердца.

С телевидения ко мне прислали молодого репортера по имени * Игра слов: «В.В.» — инициалы Брижит Барло и «ЬеЬе» — бэби, младенец.

Кристиан Бренкур. От себя лично я передала чек на миллион франков и попросила всех откликнуться на этот отчаянный при­ зыв о помощи. Кристиан с тех пор стал моим верным другом.

Мы познакомились благодаря катастрофе и пережили потом еще немало других.

Этот прорыв плотины навсегда останется для меня верхом ужаса и несправедливости, напоминанием о том, как безмерна сила стихий и как слаб человек в сравнении с разбушевавшейся природой!

10 декабря 1959 года меня разбудил телефонный звонок.

Фран-Фран неживым голосом сообщил мне, что умер Анри Видаль.

Что?

Я завопила в трубку, забилась в истерике!

Я кричала, рыдая, нет, это невозможно, я не хочу, нет, только не он, такой живой, такой веселый, молодой, красивый.

Нет, нет, не-е-е-ет...

Мой крик перешел в жалобный вой обиженной собаки, я по­ вторяла «нет» и не могла остановиться. И все же «да» — Анри Видаль умер ночью от сердечного приступа в возрасте 40 лет. Это было так несправедливо, так ужасно, что я не могла, не хотела в это поверить. Судьба ополчилась на фильм «Хотите танцевать со мной?». Сперва умерла Сильвия Лопес, такая молодая и краси­ вая, теперь Анри Видаль, в расцвете лет и совершенно здоровый!

Бог любит троицу, третьей буду я — я умру при родах. Смилуйся, Господи! Смилуйся!

Я накинула пальто прямо на ночную рубашку и велела Алену немедленно везти меня на остров Сен-Луи, в отель «Ламбер», где жил Анри. Плевать мне на всю эту мразь, на репортеров, которые кружат, как стервятники, поджидая добычу. Мой близкий друг, мой замечательный партнер умер, и пусть мир рушится ко всем чертям, а я помчусь к нему, даже если уже ничем не могу ему по­ мочь.

Эта смерть глубоко потрясла меня.

Неделю спустя, 18 декабря 1959, как пышные похороны, со­ стоялась премьера «Хотите танцевать со мной?». На экраны Па­ рижа вышел не фильм — кладбище!

Жак вернулся с временным освобождением от военной служ­ бы — это вместо ордена Почетного легиона.

Он был не в себе. Я тоже.

Мы уехали за город, попытаться успокоить наши смятенные души. В Фешроле нашлась чудесная сельская гостиница под на­ званием «Приют Святого Антония». Держала ее Жермена, жен­ щина, много в жизни повидавшая. Там я познакомилась с изуми­ тельным врачом, гинекологом, доктором Буане. Его простота по­ корила меня. Роды, считал он, это вполне естественно, и бояться их вовсе не надо. Это ведь тот же любовный акт, только наобо­ рот! Он так умел успокоить, представить все в прекрасном свете!

Я тут же решила оставить Лаэннека с его светскими замашками ради Буане с его простотой и «спокойной силой»! За месяц до родов менять врача! Дружный вопль мамы, Ольги, Алена и иже с ними.

Только Жак понял и одобрил меня. Буане и его подключил к моей подготовке к родам без боли! Он объяснил ему, как все будет происходить, чтобы Жак как бы непосредственно участво­ вал в рождении своего ребенка.

Осада дома на Поль-Думере продолжалась, это стало постраш­ нее осады Алезии. Не осталось ни одного окна напротив, где не маячил бы телеобъектив, нацеленный на наши окна. Каждый входивший или выходивший слеп от вспышек.

Мне было жаль жильцов дома!

Бедняги, прежде жившие так спокойно, теперь не могли избе­ жать вторжения одержимой толпы в их частную жизнь. По счас­ тью, среди них не нашлось парочки нарушителей супружеской верности, пришедших скрыть свою греховную любовь в этом бла­ гопристойнейшем доме, казалось бы, гарантирующем сохранение тайны.

При таком наплыве международной прессы я никак не смогла бы в день X отправиться в клинику, не вызвав вопящего, щелка­ ющего, ужасающего шквала;

поэтому моему врачу, моим родите­ лям, моему мужу и мне самой пришлось срочно принимать меры.

Надо было оборудовать родильную в квартире напротив, предна­ значенной для будущего ребенка. Я связалась с одной специали­ зировавшейся на этом фирмой, и нам доставили множество ору­ дий пыток, достойных Инквизиции. Стены и пол покрыли белым пластиком! Посреди всего этого сверкал сталью стол для рожени­ цы. Были там баллоны с кислородом и азотом, каждый — с мано­ метром, гибкой трубкой и страшной резиновой маской. В сталь­ ных коробках прятались маленькие, но острые инструменты. Весь этот устрашающий арсенал был достоин самых жутких фильмов о Франкенштейне. Чтобы не пугать меня заранее, мне не разреша­ ли входить в квартиру напротив. Как все запретное, она манила меня;

на какие только уловки я не пускалась, чтобы хоть что-ни- будь увидеть сквозь стеклянные квадратики двери, которая тоже была затянута занавеской из белого пластика.

Я купила колыбель, шкафчик для пеленок, подогреватели для бутылочек и английскую прогулочную коляску с большими коле­ 22/ сами. Но детского приданого у меня было немного. Бабуля связа­ ла какие-то белые вещички — я хотела, чтобы все было только белое. Они были такие крошечные, даже не верилось, что в них поместится ребенок. Одна фирма, выпускающая товары для но­ ворожденных, должна была прислать мне в подарок все необхо­ димое ребенку в первые годы жизни.

Муся приехала и царила во владениях напротив.

Клоун и Гуапа выражали свое недоумение непрестанным лаем.

Клоун, более нервный, чем Гуапа, бросался на каждого, кто про­ ходил из одной квартиры в другую — двери были все время от­ крыты, потому что ходили туда-сюда часто. Пришлось отдать Клоуна доктору Д., который его очень любил. Я была в отчаянии от разлуки с моим милым коккером!

Решительно, роды становились тяжким испытанием.

Я воспринимала их как расплату с жизнью и твердо решила:

если выживу, никогда больше не стану рабой младенца, который так глупо переворачивает жизнь женщины, плохо ко всему этому подготовленной. Я стала огромной, хоть и затягивала, насколько могла, свой «пояс для беременных». Я ничего не ела, наивно думая, что не буду больше полнеть! Я весила 60 кг! Это казалось мне чудовищным ожирением по сравнению с моими обычными 52 кг!

Жак выглядел очень усталым, подавленным: испытание, кото­ рое он так трагически пережил, оставило на нем неизгладимый отпечаток на всю жизнь. Как сказал бы мой Бум, «ваши дела сле­ дуют за вами по пятам».

Рождество и Новый год прошли у нас совсем не празднично.

Только мама прислала мне украшенную елочку, чтобы соблюсти традиции. Проходя мимо нее, я думала: «Пахнет елкой!» Комментарии излишни!

XV С 1 января 1960 года ввели новые франки. Надо было учиться выписывать чеки, отнимая два нуля от наших старых привычек.

Горе тем, кто забывал, что миллион превратился в 10 О О фран­ О ков — их банковский счет мог понести серьезный урон.

Вечером 10 января мы — Жак, Гуапа и я — смотрели телеви­ зор. Было воскресенье, у горничной выходной. Я лежала и на­ слаждалась записью «Кармен» в «Опера» с Джейн Родс и орке­ стром Роберто Бенци. «Кармен» вошла в репертуар «Опера» — это было событие. Я думала о Бизе, о том, как осчастливило бы его это признание через столько лет после его кончины, и тут вдруг острая боль пронзила мне живот. Согнувшись пополам, за­ дыхаясь, я едва смогла пересохшими губами сказать Жаку: «Нача­ лось».

— Что началось? — спросил он.

До чего же мужчины порой туго соображают, дебилы, да и только!

Под звуки знаменитой арии тореодора, которого ждала лю­ бовь, я корчилась в спазмах такой силы, что мой организм, ко­ нечно же, не мог долго этого выдержать.

Я стану третьей жертвой фильма «Хотите танцевать со мной?».

Я умру, умру, я точно знаю.

Я далеко не неженка. Мне выпадали в жизни физические страдания, боли на грани переносимого, и всегда я с ними справ­ лялась. Но то, что терзало мой живот, раздирало меня надвое в ту ночь с десяти до двух часов, находится за пределом всех челове­ ческих возможностей. Как смертельно раненный зверь, я крича­ ла, не сдерживаясь, не воспринимая ничего, кроме своей боли.

Схватки следовали одна за другой так часто, что я не успевала перевести дыхание.

Я хотела выброситься из окна!

Я была вся мокрая от пота, волосы слиплись, меня рвало, изо рта текла слюна. Я лежала на полу, сотрясаясь в таких конвульси­ ях, что перекатывалась из угла в угол, как те одержимые бесом, что успокаиваются при виде распятия.

Доктор Буане пытался заставить меня дышать, как дышат ще­ нята, часто-часто и очень сильно выдыхая, но куда там! Другая жизнь во мне, которая была сильнее моей собственной, пользова­ лась моим телом, чтобы принять свою судьбу. Я стала ненужным коконом, который куколка покидает, превращаясь в бабочку.

Меня перенесли на холодный стол, на который женщину кла­ дут, как на жертвенный алтарь. Я видела склоненные головы между моих широко раздвинутых ног. Я всегда была так стыдлива во всем, что касалось секретов моего тела, тайны моего пола — и вот я лежу, разодранная, окровавленная, словно туша на прилав­ ке мясника, и меня потрошат глазами все эти незнакомцы.

Какая-то могучая сила заставляла меня исторгать наружу меня самое. Испуская нечеловеческие вопли, я выталкивала все мое нутро. Я вдыхала отвратительный запах, было душно, анестезио­ лог дал мне маску, я задохнулась. Дьявольский перезвон коло­ кольчиков у меня в ушах слился с криком новорожденного, перед глазами замелькали желтые и синие полосы, как будто вдалеке я слышала бесконечно повторяющееся эхо, и мое тело охватил огонь где-то в самой его сердцевине.

Все, я умираю...

Я открыла глаза и удивилась, что не вижу больше горы раздув­ шейся до предела плоти, которой был мой живот, а на ее месте оказалось что-то теплое — я подумала, что это резиновая грелка.

Сильно жгло между ног. Я чувствовала только эту боль, той, дру­ гой больше не было! «Резиновая грелка» тихонько шевелилась на моем животе — это было первое знакомство с жизнью.

Когда я, окончательно придя в себя, поняла, что это мой ре­ бенок тихонько ползет по мне, я завопила, умоляя, чтобы его за­ брали: я носила его девять кошмарных месяцев, я не хочу его ви­ деть! Мне сказали, что у меня мальчик!

— Мне все равно, я не хочу его видеть!

И я забилась в истерике...

Это может показаться крайностью, согласна, это нелепо, не укладывается в голове.

И все же я отвергала моего ребенка!

Он был как опухоль, которая питалась мною, которую я носи­ ла в моем разбухшем теле и так долго ждала благословенной ми­ нуты, когда меня наконец избавят от нее. И вот теперь, после того как кошмар достиг высшей точки, я должна была на всю ос­ тавшуюся жизнь взвалить на себя то, что принесло мне столько мук.

Нет, ни за что, лучше умереть!

Всю ночь я не спала, терзаясь мучительным страхом. Мне никак не удавалось представить ребенка в моей жизни, а между тем он уже был. Бедный малыш, ни в чем не повинный, спал свою первую ночь, отвергнутый, далеко от меня, за лестничной площадкой и двумя крепко запертыми дверями. Наверное, я была чудовищем!

Внизу авеню Поль-Думер превратилось в бушующее живое море. Сотни и сотни фоторепортеров и журналистов остановили уличное движение. Были тут и просто любопытные: зеваки, так­ систы, автомобилисты, почтальоны — все обсуждали рождение самого знаменитого ребенка года. Моя консьержка, мадам Ар- шамбо, заперла подъезд на ключ, предварительно выгнав половой щеткой самых ловких репортеров, притаившихся на каждом этаже. Вызванный папой полицейский нес охрану у дома, как будто это была резиденция главы государства. Автомобильные гудки на все лады скандировали добрые пожелания в мой адрес от всей этой безымянной и гордой за меня толпы!

С самого утра дом был заполнен цветами;

тысячи букетов, и великолепных, и скромных, прислали все, кто меня любил, и бо­ гатые, и бедные. От Робера Оссейна мне доставили восхититель­ ную золоченую клетку, в которой пели две прелестные кана­ рейки.

Жак, взволнованный, потрясенный до глубины души, смотрел на меня с бесконечной благодарностью. Радость переполняла его:

родился сын, долгожданный, желанный. Из нас двоих у него был сильнее развит материнский инстинкт! Он принес мне белый сверток, из которого чуть виднелась негроидная головка зачин­ щика всей этой суматохи. Надо было кормить. Нет, нет и нет!

Я не дам грудь.

Я не стану уродоваться, принуждая себя к бесчеловечной роли кормилицы. Теперь есть всякие смеси, близкие к материнскому молоку. Пусть Муся разбирается как знает! Мои огромные, раз­ дувшиеся груди болели, молоко промочило насквозь рубашку и простыни, но я не хотела больше отдавать ни капли себя — пусть даже лопну!

Мы с Жаком заранее выбрали два имени — «Мари» для девоч­ ки, «Николя» для мальчика. И вот Жак отправился в мэрию, чтобы зарегистрировать рождение «Николя-Жака Шарье», 11 ян­ варя 1960 года.

Пройти незамеченным через бушующую толпу, которая осаж­ дала дом, ему не удалось. Фотографы щелкали наперебой, газет­ чики приглашали его выпить шампанского в бистро на первом этаже. Это была буря, почти революция. Репортеры из каждой га­ зеты, от каждого агентства умоляли Жака впустить их, чтобы сфотографировать меня с младенцем. Их было не меньше тысячи!

Жак вернулся, зарегистрировав Николя, с пачкой газет под мышкой. На всех первых полосах красовались заголовки: «Б.Б. — мама». «У Жака и Брижит замечательный сын 3 кг 500».

«Самый знаменитый в мире младенец родился сегодня ночью в 2 часа 10 мин.». «Самая знаменитая и самая красивая в мире мать произвела на свет сына!» и т.д., и т.п.

Телеграммы приходили со всего света.

Ален отвечал на звонки, бегал вниз за цветами, возвращался, нагруженный подарками, письмами, всевозможными посланиями.

Это было сущее безумие, всеобщее ликование тех, кого случив­ шееся не касалось. Для моих близких это была небольшая драма.

Для меня — катастрофа.

Из фирмы «Приданое для новорожденных» доставили огром­ ные коробки, полные распашонок, ползунков, пинеток, пальти­ шек. Фирма сделала широкий жест в рекламных целях: подарила от моего имени полное детское приданое всем младенцам, родив­ шимся в этот день, 11 января, во всех парижских больницах и ро­ дильных домах. Потом, когда меня благодарили все эти неизвест­ ные мне люди, я узнала, что именами «Николя» и «Брижит» на­ 8— 3341 звали множество детей, появившихся на свет в тот день в Па­ риже.

Жером Бриерр, директор «Юнифранс-Фильм» — я знала его с моих первых шагов в кино и всецело ему доверяла, — ухитрился, прорвавшись через кордоны полиции, секретаря и родных, войти ко мне в комнату. Это был старый приятель, он мог видеть меня в любом состоянии! И Бог свидетель, в тот день он увидел меня в состоянии полного физического и морального упадка. После не­ пременных поздравлений и пожеланий он объяснил мне, зачем он здесь. Мне нельзя оставаться в осаде сотен фоторепортеров!

Жильцы уже жаловались, а журналисты могли в любой момент ворваться в дом силой, чтобы заполучить наконец снимок века!

Он, Жером, если я не против, предлагал свои услуги, чтобы сделать серию фотографий Николя со мной и с Жаком. Мы про­ смотрим их вместе, отбракуем плохие, оставим только удачные, и он бесплатно раздаст их всем желающим, тем самым избавив меня от необходимости принимать тысячу фотографов одного за другим, без всякой гарантии качества снимков. Я лежала, изму­ ченная, некрасивая, грязная, мои простыни и волосы были еще липкими от пота, которым я обливалась, терпя ту чудовищную боль, — и я уже должна была платить дань своей славе: позиро­ вать фотографу!

Нет, что же это за профессия у меня! Я не на съемочной пло­ щадке!

Я только что родила, я вся истерзана, еще свежи шрамы и не утихла боль в моем теле, в самых потаенных его местах — а мне говорят, что надо фотографироваться!

Я долго плакала, проклиная свою злую судьбу!

Мама и Бабуля попытались уговорить Жерома. Надо подо­ ждать немного, день или два! Но Жером недаром был профессио­ налом! Злоба дня превыше всего! Если я не сфотографируюсь, может разразиться скандал: какой-нибудь паршивец рано или поздно найдет способ проникнуть ко мне, сделает черт знает какие снимки и пустит их в продажу.

Весь верхний этаж, где находились комнаты для прислуги, уже заполонили фотографы. Вдруг Ивоннетта, моя горничная, пойдет выносить мусорное ведро и забудет позвать Алена, чтобы тот запер за ней дверь, — и готово дело, это непременно произойдет!

И вообще, мы не можем вечно жить на осадном положении. Док­ тор, медсестра, папа, мама, Бабуля, Дада — кто-нибудь то и дело выходит, возвращается, серьезная неприятность может случиться в любой момент!

Скрепя сердце я согласилась.

Мама помогла мне дойти до ванной, а тем временем Бабуля, Ивоннетта и Дада превращали мою спальню в покои королевы.

Сухой шампунь распушил мои слипшиеся волосы, и я долго рас­ чесывала их щеткой. Принять ванну было нельзя, я обошлась очень горячим душем и сразу почувствовала себя отдохнувшей.

Мама принесла мне прелестную ночную сорочку, голубую, шел­ ковую с кружевами;

мои груди так и оттопыривали ее, ну да ладно! Я кое-как подкрасилась и подобрала самые непослушные пряди моей шевелюры, соорудив небрежную, но очаровательную прическу, — она послужила основой так называемой «кислой ка­ пусты», модной в последующие годы.

Жером сделал сотни фотографий этой молодой женщины и ее младенца! Снял он и несколько кадров с Жаком. Повсюду были цветы, на простынях тоже — голубые. Эти снимки облетели весь мир, появились на обложках всех крупных журналов, на первых полосах всех газет и осчастливили каждого, кто их видел.

Кристина Гуз-Реналь не могла иметь детей.

Я выбрала ее в крестные. Она подарит Николя преданную и надежную любовь, заменит ему мать на время моих отлучек и обеспечит воспитание в строгости, но не без юмора.

Пьера Лазареффа можно было назвать моим отцом в области прессы. Ведь именно благодаря многочисленным обложкам и фо­ тографиям в «ELLE» я сделала свои первые шаги в кино! Крест­ ным отцом я выбрала его. Он подарит Николя знания, мужество, житейскую мудрость, размах и, быть может, успех в жизни. Но Пьер был евреем, оказалось, что ему нельзя держать Николя над купелью, и Алену пришлось заменить его. Католическая религия не перестает удивлять меня своими запретами. Ей не хватает ве­ ликодушия, снисходительности, подлинной широты.

Сейчас, когда я пишу эти строки, мне 47 лет, и у меня есть мой чудный двадцатидвухлетний Николя, моя семья и моя опора.

Я люблю его больше всех на свете. Я благодарю небо за этот дар и ни за какие сокровища не согласилась бы прожить свою жизнь заново без него, — но тогда!

* * * Вымотанные всеми этими событиями, мы с Жаком решили за­ быть о них в горах, в снегу. Николя оставили под бдительным оком Муси и Алена, зная, что Бабуля в новом качестве праба­ бушки присмотрит за всем и мама в новом качестве бабушки-на- седки не упустит из виду ни единой мелочи. Мы уехали в направ­ лении Альп, сами толком не зная,- куда.

Избегая больших отелей, жаждущих рекламной шумихи, мы то и дело набредали на маленькие гостиницы-шале для спортсменов!

После изрядного количества пересадок с одного подъемника на 8* другой мы наконец обнаружили затерянный в горах маленький домик, увенчанный шапкой снега, уединенный и с виду такой тихий!

Канатные дороги кончали работать в 4 часа, и, когда мы поня­ ли нашу ошибку, бежать было поздно. Мы оказались в окруже­ нии оравы буянов-горцев. О, узнать-то они нас узнали! Но для них мы были такие же люди, как все! Хлоп! — я получаю звонкий шлепок пониже спины.

Бардо? Ну и что с того, что ты Бардо?

Мы любим горы, и видали мы всех этих Бардо в белых тапоч­ ках!

Бац! — дружеский тычок кулаком в спину! И тут же к нам лезут чокнуться полными стаканами какого-то «вырви-глаза»!

И плевать все хотели на Бардо и Шарье, на Шарье и Бардо! Дети орали, взрослые топали по полу тяжеленными башмаками, гром­ ко разговаривали, грубо хохотали. Я робко осведомилась, где моя комната. «Да нет тут никаких комнат, все спят в общем зале!» Я посмотрела на Жака, как приговоренный к смертной казни на того, кто может его помиловать!

Эту ночь нам пришлось коротать в храпящей и скверно пахну­ щей тесноте, среди спортсменов, истосковавшихся по жизни бой­ скаутов. В 8 часов утра, оставив их с лыжами и воплями, мы бе­ жали к канатной дороге и первой же кабиной вернулись к нашей машине, как в тихую гавань!

Руководствуясь путеводителем «Мишлен», мы отправились в Кордон, где маленькая гостиница «Рош-Флери» предлагала жела­ ющим тишину, прекрасный вид и спокойную семейную атмосфе­ ру — все, чего мы хотели.

Наш приезд стал событием. Рэн, хозяйка, побежала предупре­ дить свою старушку мать, распоряжавшуюся на кухне, захлопала в ладоши, сзывая своих постояльцев. Под их любопытными и умиленными взглядами мы заперлись на два поворота ключа в нашей — только нашей! — комнате.

Мы чудесно провели время в Рош-Флери.

Первое потрясение прошло, и мы жили бок о бок с простыми и милыми людьми, которые старались наперебой сделать мою жизнь приятной. Такими были, например, Фоне и Жак Омон, пожилые супруги, неотделимые от этого дома, как мебель;

весе­ лые и полные юмора, они покорили меня на всю жизнь: я до сих пор поддерживаю дружеские отношения с Жаком — теперь он остался один.

Я потом часто приезжала к Рэн, и всегда меня ждали там теп­ лый прием без лишней пышности и та уютная семейная атмосфе­ ра, которую я всю жизнь искала, но нигде больше не нашла.

Однако нам пришлось уехать: Жак должен был встретиться с одним своим другом в Шамони. Мы остановились в отеле «Мон­ блан», в самом центре города. Я ненавижу, сразу возненавидела Шамони, этот заснеженный город в слепящих огнях, грязь в во­ досточных канавах, толпу и гнетущие горы, которые мешают ви­ деть и дышать. Где фермы, источники, лесопильни, так приятно пахнущие свежераспиленным деревом, где Кордон?

В окно было видно только здание напротив, поэтому я закры­ ла ставни и легла в постель средь бела дня, твердо решив не вста­ вать до самого отъезда. Чтобы скорее уснуть, я проглотила не­ сколько таблеток снотворного. Жак, вернувшись, застал меня в бреду. Пришлось вызвать врача. Хозяйка отеля была просто чудо.

Она выхаживала меня как родную дочь, говорила со мной, успо­ каивала.

Когда меня в очередной раз поставили на ноги, я, благодаря ей, познакомилась с самыми известными проводниками этих бес­ пощадных гор. Это был удивительный, незабываемый вечер с на­ стоящим фондю по-савойски. Я увидела грубоватых и каких-то очень настоящих людей, здоровых, широких душой, отважных и жизнерадостных.

Я попала в мир, совсем не похожий на мой, манящий мир, но и жестокий. Здесь все имело свою истинную ценность. Здешние женщины мирились с одиночеством, с преждевременным вдовст­ вом. Таков был суровый закон гор. Они подчинялись ему, но не как покорные рабыни, и хранили традиции с восхитительной без­ мятежностью. Я вспоминала, как пыталась бежать, укрыться от жизни, трявясь снотворными. А вот они жили с высоко поднятой головой. Только морщины — следы пролитых слез, солнечными лучиками расходившиеся от глаз, — говорили о многом. Женщи­ ны с гор — воплощение мужества.

Укрепившись духом после этого наглядного урока человечнос­ ти, я отправилась в Сен-Тропез.

Капи был так рад снова нас увидеть!

Пилар Фернандес, присматривавшая за моими владениями, все подготовила к нашему приезду, и дом хотел казаться уютным и приветливым, но все равно зимой оставался холодным среди потерявшего всю листву сада. Как по-разному выглядит «Мадраг» в разные времена года! Летом это тропики, буйная раститель­ ность, солнце вливается в комнаты потоками, и дом купается в теплом и ласковом свете. Зима же — сущее бедствие. Сад заполо­ няют водоросли, от брызг прибоя преют листья. Комнаты кажут­ ся слишком большими, им не хватает уюта и тепла. Зимой здесь грустно, холодно, сыро, уныло.

Я решила построить «малый Мадраг», будущий дом Николя.

Не стала утруждать себя оформлением разрешения на строитель­ ство, решила не связываться с архитектором. Большая комната с деревенским камином, широкое окно с видом на море, маленькая ванная, толстые балки, очень низкий потолок с наклоном под покатой крышей;

все побелить известью — и готово дело!

Я наняла подрядчика и сама занялась планировкой, делая все измерения «на скорую руку», на глазок. А потом сама принялась за дело, стащив у каменщиков водяной уровень и отвес: мне хоте­ лось, чтобы стены были немного кривоватые — так дом будет вы­ глядеть старым. Увидев на стыке стен острую грань, я проходи­ лась по ней, в буквальном смысле слова сглаживая углы. Дел было по горло, и мне все это ужасно нравилось.

Я ходила купаться;

вода в марте была еще ледяная, но это ук­ репляло мой растянувшийся живот.

Жак между тем проводил время с Жаном Орелем и Сесилем Сен-Лораном, которые задумали фильм с его участием.

Все трое походили на героя комиксов о Лодыре.

Они много пили, много говорили и мало работали!

С И часов утра они сидели за аперитивом, и выглядело все это не очень серьезно. Я присоединялась к ним в обед, перема­ занная известкой от джинсов до волос. Потом я поняла, что они примеряли меня к главной женской роли их будущего шедевра, продюсером и героем-любовником которого должен был стать Жак. Они поведали мне историю, сочиняя ее на ходу, перемежая рассказ икотой и пьяноватым хохотом. Меня это позабавило, и только. Я прекрасно знала, что занята на ближайшие два года, однако, не желая их обижать, с самым серьезным видом кивала головой на все, что они говорили.

А они приняли это за чистую монету!

В результате у нас с Жаком снова появился повод для бурных сцен.

— Как это, ты снимаешься у кого попало, а со мной в качест­ ве продюсера не хочешь?

— Но Жак, ты же знаешь, на ближайшие два года я занята, спроси у Ольги.

— Я не желаю о ней слышать! Освободись, и будешь снимать­ ся со мной, а не то...

Кончалось все это плохо. Жак хлопал дверью и уходил, остав­ ляя меня на всю ночь вдвоем с Капи. С обоими своими при­ спешниками он топил горькое разочарование в выпивке и зло­ словии. Я устала от этих ссор. В «Мадраге» становилось ужасно.

Я была счастлива только одна, в обществе строителей и пса. Как только возвращался Жак, я вся сжималась.

Наконец, оставив недостроенный дом каменщикам, а Капи под присмотром Пилар, я решила уехать в Париж.

* * * У Николя были широко распахнутые голубые глаза.

Он походил на полковника Шарье, отца Жака — меня это привело в отчаяние!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 10 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.