WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 10 |

«БРИЖИТ БАРДО И нициалы Б. Б. ...»

-- [ Страница 3 ] --

Едва я им рассказала о своей затее на выходные, Одетта заяви­ ла, что летит со мной, а Жанин молча улыбнулась, давая понять, что надолго меня не хватит!

По-испански я не говорила ни слова, зато итальянский вспом­ нила очень быстро и, позвав служащего, уверенно сказала: «Ум поко ди бурро, пер фаворе».

Он так и застыл с карандашом в руке и вытаращенными глаза­ ми, точно я просила луну. А мне всего-то немного масла!

Не понимает, что ли?

Кретин!

Я изобразила ему жестом, как намазываю масло на хлеб. Он расхохотался и ответил: «Mantequilla, si, sinora!»* И принес мне масло и фотографию осла.

Откуда это он знает, что я люблю животных?

Да нет же, просто недоразумение! «Бурро» по-итальянски мас­ ло, а по-испански — осел. Значит, я попросила немного осла, вот он и вытаращился.

Салат был пресный. Я снова позвала официанта и попросила уксуса. Говорю: «Ачето, пер фаворе».

Он принес постное масло.

Ну что за бестолочь!

Так нет, оказалось, по-испански «ачето» не уксус, а раститель­ ное масло. Уксус — «винагре». Придется забыть итальянский и учить испанский. Первое, что я выучила — «hora mismo». Теоре­ тически это — «сейчас же», но практически — «завтра».

И «тапапа» теоретически — «завтра», практически — «никогда».

В субботу вечером после съемок я должна была лететь. Мне было страшно, тошно, не по себе, хоть вешайся! Я взяла билет для Одетты тоже: вдвоем помирать веселей. В ту пору самолеты были еще винтовые четырехмоторные, летели долго! Я перекрес­ тилась, пристегнула ремни, взяла Одетту за руку и стала ждать...

Когда заработал первый пропеллер, я подскочила и уткнулась Одетте в плечо. Когда самолет оторвался от земли и стал неудер­ жимо подниматься, я принялась вспоминать всю свою жизнь...

А когда самолет убрал шасси, я решила, что случилась авария.

Кровь застыла у меня в жилах. Далее был переход на другой * Масло, конечно, синьора! (исп.) режим работы, а я уже не сомневалась, что заглох мотор.

В общем, увидев, как я напугана, Одетта действительно потеряла сознанье и упала на меня. Страх мой как рукой сняло. Теперь я смачивала ей лоб одеколоном, чтобы привести в чувство.

Измученная, но счастливая, я приземлилась в Орли. Так я по­ лучила боевое крещение.

24 своих отпускных часа я провела в постели с Жаном-Луи.

Сил не было, ни физических, ни моральных. И так страдала я, что дома всего на миг, что не могла этим домашним мигом на­ сладиться. Время пролетело так быстро, что в воскресенье вече­ ром в самолете на Мадрид я уже думала, что все это мне присни­ лось!

А в понедельник в 7 утра съемки!

Кино — ремесло утомительное. Во-первых, убивают тебя часы ожидания, когда некуда деться.

Во-вторых, раздражают люди, которые пристают с разговора­ ми, знакомят с родней, сватьями и братьями, а тебе до них ника­ кого дела, но ты вымучиваешь улыбку и ответы. В-третьих, изма­ тывает бесконечная подготовка освещения, звука, игровых сцен!..

Когда, наконец, начинается съемка, сил нет, а теперь-то и надо сосредоточиться и думать только об одном — том, что сей­ час будет увековечено. Когда же ты захвачен игрой, предаешься ей душой и телом, вдруг: стоп! Потому что в кадре тень от микро­ фона, или свет не в порядке, или актер слишком в профиль!

И все заново... И снова — стоп, потому да посему! И опять все заново. А когда наконец все в порядке — не в порядке ты сам.

Опять: стоп! Снова-здорово! И ежеминутное нервное напряжение в течение восьми часов съемки. Вечером у тебя одна мечта — в ванну и в постель!

В душе я никогда не была актрисой.

Лучшим временем суток в кино оказывался вечер, когда рабо­ те конец и можно отдохнуть и отвлечься. Но сказывались уста­ лость за день, жара от прожекторов и тяжкая студийная атмосфе­ ра. Я валилась без сил в номере и не имела уже пороху ни пере­ одеться, ни навести марафет, чтобы пойти поужинать. Просто просила принести немного фруктов и жевала, пока звонила Жану-Луи.

Изредка Жики, Жанин и Одетта все же вытаскивали меня ве­ чером, немного развлечься. Благодаря им я побывала в тамошних ресторанчиках, где пахнет горячим растительным маслом и гитары наигрывают фламенко. Выпив сангрию и съев пирожков с кревет­ ками, я вовлекалась в ритм и настроение танца. Сон как рукой снимало. Я неистово хлопала руками и притопывала ногами, рас­ качивалась, опьяненная дикой животной пляской. Иногда встава­ ла из-за стола и сама пускалась в пляс, и была вся — в движении бедер и ног. Давно уже стала я танцевать босой, задолго до чунги.

Испанцы обращались ко мне «гуапа», что означает «красотка», и говорили нежно и гортанно что-то непонятное. С ними, незна­ комыми, я освоила три первых аккорда на гитаре.

Наутро я не могла глаз разодрать, засыпала стоя. Оператор пристально смотрел на меня и о&ьявлял, что я не так выгляжу.

Грим не спасал. Роль я забывала. Настроение было ужасное, я ворчала и в ответ слышала брань. Мне говорили, что я хочу ус­ петь всюду, что я профессионально безответственна.

Мне всегда и везде хотелось спать. Могла прикорнуть, где и когда угодно. Это освежало и заряжало до конца дня. Однажды я отрубилась на десять минут прямо на съемочной площадке, в диком шуме и при свете юпитеров. Эта способность быстро вос­ становиться меня очень выручала.

Я купила гитару и, стараясь не ошибиться, постоянно играла три усвоенных аккорда. Гитару я всегда обожала. По-моему, пре­ красней инструмента нет. Хорошо играть я так никогда и не на­ училась, но оказалась способна повторить услышанные там-сям аккорды фламенко, самбы и латиноамериканского фольклора. По­ лучается вообще-то средне, но подыграть себе, когда пою, могу.

Однажды Жики прибежал ко мне запыхавшись, красный, вне себя. В руках у него была насмерть перепуганная собака. Жики сказал, что мальчишки на улице хотели ее повесить, она вырыва­ лась из веревок, а тут как раз Жики подоспел и развязал ее.

Я в ужасе оцепенела.

Как можно пытаться убить безобидного пса? Сердце заболело.

В горле комок. Я взяла на руки белое с черными пятнышками су­ щество, заглянула в ореховые, глубокие, ласковые, умоляющие, боязливые глаза. Я сказала собачке, что люблю ее, беру к себе и буду оберегать. Это была девочка, дворняжка.

По-моему, прехорошенькая. И я назвала ее Гуапа.

Так началась история любви, которая продолжалась долгих пятнадцать лет.

IX Ничего нового не открою, если скажу, что обожаю животных, особенно собак. Со временем эта любовь усилилась, потому что я убедилась, что собака не предаст, и будет любить, что бы ни слу­ чилось, и не бросит вас в самые трудные дни. О собаке у вас только добрая память. На ее нежность, преданность, присутствие можно рассчитывать всегда. Собака не ругается, радуется, когда вы приходите, не держит на вас зла.

Итак, Гуапа пришла в отель на житье ко мне. Портье, увидев нас, скроил кислую физиономию, администратор воспротивился.

Ладно бы еще породистая собака, ухоженная! Но эта шавка!

Я ему сказала: или мы с Гуапой, или никого.

Он выбрал нас с Гуапой.

Я никогда не водила ее на поводке. Надела ей ошейник со своей фамилией и стала о ней заботиться. Она и без объясне­ ний поняла, что делать свои дела у меня в комнате нельзя, и, когда хотела выйти, скулила у двери. Она ходила за мной, как тень, и неизвестно, кто кого любил больше. Моя жизнь из­ менилась. Я больше не была одной. Я спала, прижимая ее к себе, и все мы с ней делили на двоих — еду, прогулки, чужие взгляды.

Как я любила ее!

На воскресенье я по-прежнему летала в Париж, но с меньшим энтузиазмом. Гуапу я оставляла на Одетту или Жики с Жанин, но расставалась с ней скрепя сердце. В воскресенье вечером с радос­ тью забирала ее.

Наша съемочная группа должна была ехать на натуру в Торре- молинос, на самый юг Испании. Оттуда на воскресенье во Фран­ цию не скатаешься. Аэропорта нет, а поездом до Мадрида в те годы — двадцать часов.

В Мадриде я уже отбыла два с половиной месяца.

И вот в съемочной машине мы — мой шофер Бенито Сьерра, Жанин, Одетта, дублерша Дани, Гуапа и я — отправились в эту неведомую даль, в этот самый Торремолинос. Жики от нас отко­ лолся, уехав в Париж, чтобы попытаться продать картины. Мне жаль было, что он не с нами. Я любила его общество. Энергия и жизнелюбие Жики поддерживали меня.

А потом я побаивалась ехать в эту испанскую глухомань. Раз­ лука с Жаном-Луи затянется. С телефоном проблемы. И в Мад- рид-то оттуда не дозвониться, часами можно ждать разговора, а тут в Париж...

4 октября 1957 года, в день запуска первого русского искусст­ венного спутника, мы и уехали в Торремолинос!

По радио только и передавали «бип-бипы» спутника, а мы ехали по раскаленным пустынным испанским сьеррам и вгляды­ вались в небо в надежде увидеть что-то жуткое, как в фантасти­ ческих фильмах.

Наше ночное прибытие на место было из ряда вон.

Мы оказались в испанском селеньице, похожем на кукольную деревню. Сплошь беленые домики, и всюду цветы: плющ, герань, гортензии. Машин нет, одни ослики с корзинами на боках. Днем было слишком жарко, и жизнь начиналась вечером.

Поэтому на деревенской площади оказалось довольно ожив­ ленно: в кафе «Посада» посетители за деревянными столиками;

два гитариста — прямо на полу;

влюбленные, созерцающие море;

продавцы арахиса, ребятишки-попрошайки, бездомные собаки.

Мы походили туда-сюда и вскоре нашли нашу гостиницу «Мон- темар»: ряд простых бунгало прямо на пляже. Перед каждым — садик с цветами. Посреди пляжа — столики. За столиками не­ сколько человек сейчас, в два часа ночи, еще ужинало. Мечта!

Райское место! Уголок любви!

Мой беленький домик звался «Лас Альгас».

Имелись в нем две комнаты, гостиная — полугостиная, полу- веранда — и ванная. По-деревенски, просто и прелестно. Извест­ ка и дерево, как я люблю. Тут же пляж, песок и море. Плющ именно ввивался в дом из окон и дверей, переплетался и спуты­ вался, благоухал флердоранж, трещали сверчки, стрекотали кузне­ чики, плескались волны. Звездное небо сливалось с морем. Я по­ смотрела, не видать ли спутник. Нет. Все спокойно. Ничего ино­ родного в звездно-небесном океане!

Я почувствовала, что счастлива!

Промучившись два с половиной месяца в Мадриде, где зады­ хаешься от жары, где ни глотка воздуха, где раскален бетон, ока­ заться вдруг на природе, в своей стихии — вот блаженство!

Мы с Жанин поселились вместе в одном бунгало, Одетта с Дани — в соседнем «Ла Тортуга»*, круглом, как черепаха.

Ночью мы не сомкнули глаз. Гуапа сходила с ума от радости.

Она открывала новую для себя природу, к тому же целая ватага собак прибежала полюбезничать с ней, позвать ее на прогулку по ночному пляжу. Гулять ей, по-моему, было рановато. Впрочем Гуапа ни за какие коврижки не пожелала расстаться со мной, и я успокоилась.

Одетта каждый раз, возвращаясь из Парижа, привозила в че­ модане разные сорта сыра, в том числе камамбер.

Часть сыров она раздавала всем французам группы, к великой их радости, а часть оставляла себе и нам. А дело, надо сказать, было летом, и Одеттин чемодан я в аэропорту определяла по за­ паху, так он вонял!

Бедняжка Одетта, утонченная, ухоженная, от сырной вони буквально заболевала. Вся ее одежда пахла камамбером, но лю­ * Tortuga (исп.) — черепаха.

бовь к сыру пересиливала, вдобавок ей хотелось доставить удо­ вольствие и нам всем. Но теперь я, пожалуй, поселилась в одном бунгало не с ней, а с Жанин именно из-за этого проклятого сыра.

С ним пора покончить! Я предложила своим девушкам устроить у Одетты легкий ужин. Заказали местного красного вина и хлеба, немного мяса для Гуапы и — за сыр. Он потек, сплющился и на сыр-то уже не был похож...

Умяли мы половину.

Сделали дело!

Съемки начинались лишь через три дня. Значит, три дня от­ дыха. И, не боясь никаких упреков завтра, я в сопровождении Гуапы и Жанин отправилась купаться. Голые, свободные, оша­ левшие от блаженства! Вода струилась по волосам, лицу, смывая дневную пыль. Время остановилось, уступило место нашему хохо­ ту и песням. Мы пробежали несколько метров от воды до бунгала и плюхнулись в чем мать родила в ивовые кресла в садике.

Жанин была очень хороша: высокая, золотоволосая, породис­ тая. Мне всегда нравилось иметь красивых подруг: мы как бы взаимно оттеняем друг друга.

Жизнь в Торремолиносе начиналась изумительно!

На другое утро часть съемочной группы завтракала в рестора­ не, то есть на пляже: расселись за колченогими столиками под громадным соломенным навесом на деревянных опорах. Красота.

Солнце уже высоко. Стало припекать. Сказка.

Чая, разумеется, не было. Местные жители не знали даже, что это такое. Мне подали кофе с козьим молоком — выплюнула тут же — и масло до того горклое, что и в рот не возьмешь! Я выпила стакан апельсинового сока и съела сухарик. Потом решила позво­ нить Жану-Луи. Ждать надо было двенадцать часов. Имелась лишь одна линия на почте, на несколько десятков местных теле­ фонов. В Париж никогда никто не звонил. В ожидании разговора я купалась. Пляж был пуст. Только изредка пройдет крестьянин с ослом.

Одетте, плохо переносившей жару, нездоровилось. Она скуча­ ла по мужу и чувствовала себя отрезанной от мира. Зато Жанин расцвела — по мужу она не скучала, а солнце обожала и, кажется, жаждала завести роман — я видела по глазам.

А я была нечто среднее между Одеттой и Жанин. С одной сто­ роны — неуютно, с другой — свободно, как на морской прогулке.

Я плыла и не помнила, кто я и где я.

В ресторане мы встретили Вадима, Стефена Бойда и его дуб­ лера, испанца, красивого малого. Звали его Манси Сидор, и Вадим над ним подшучивал: «Сидор — сидрыхнет». Дело в том, что бедняга Манси ни слова не понимал по-французски и всегда сидел, не участвуя в разговоре, с видом отсутствующим, как бы сонным. Нам подали рыбу в горклом масле, непромытый салат в горклом масле и козий сыр, пахший туалетным мылом, тоже гор­ клым. Короче, я снова заказала сок и сухарик. Сидор и Жанин пожирали глазами друг друга. Тем лучше для них! В этих краях, чтобы выжить, разумней всего питаться водой и... любовью.

Вечером, умирая от голода, я набросилась было на остатки Де- деттиного сыра, но тут меня позвали на разговор с Парижем. Те­ лефонной кабины не имелось, телефон стоял в баре, а в баре — полно наших.

«Алло!» Ничего не слышно. Потом что-то пролопотала телефонистка.

Наконец далеко-далеко, в диком треске я расслышала голос Жана-Луи. Находясь в компании из 30-ти человек, которые к тому же орут, о любви не поговоришь. Настроение испортилось.

Господи, да что я тут делаю рядом со всеми этими типами, в испанском захолустье, тогда как в моем собственном доме кто-то ждет и любит меня! Заснула я в обнимку с Гуапой уже не так бла­ женно, как накануне.

Сидор, как и следовало ожидать, пришел к нам спать в одной постели с Жанин. И теперь настал мой черед повторять: «Сидор сидрыхнет... с Жанин»...

Я послала Жану-Луи письмо, но письма шли две недели.

Почта приходила с таким опозданием, что писать я перестала...

Через три дня съемки начались. Наши дублеры весь день «сид- рыхли», вместо Жанин была Дани, а Серж Маркан, Вадимов ас­ систент, работал за Сидора. Теперь Серж должен был дублировать Бойда, а заодно и меня в особо опасных сценах.

Так что однажды я увидела себя в обличье здоровенного дети­ ны с обезьяньим лицом, с пришпиленным светлым пучком и ку­ дельками на висках (чтобы скрыть уши!), в красной юбочке и белой, очень открытой блузке с видневшейся волосатой грудью.

Он дублировал меня за рулем американской машины без верха.

Езда была безумно рискованной. Выглядел «под меня» он чудо­ вищно. Просто монстр. Но издали могло сойти...

Свой день рожденья я отложила. Отмечала в октябре, числа десятого. Пригласила всю местную цыганву, певцов и гитаристов.

Наша съемочная группа пришла в полном составе. На столе была сангрия, колбаса, хлеб и огромный пирог с 23 свечками! А еще я понатыкала свечей по всему пляжу: впечатление, что звезды, упав с неба, мерцают в песке!

Бойд приударял за мной, но так, не всерьез! Было жарко, все танцевали, и я радовалась.

Леви на день рожденья преподнес мне осленка! Я назвала его Чорро, потому что съемки велись в ущелье Чорро. Ослик был чуть больше собаки, и Гуапа смотрела на него недобро! Гулял он по пляжу, ел герань возле домика, а спал в моей комнате вместе с Гуапой. На съемки я возила его с собой на машине. Он бродил и щипал траву вдоль горного потока. Вечером я увозила зверинец назад в Лас-Альгас. Я стала похожа на цыганку, загорелая, босая, с волосами до пояса и в рваном черном облегающем платьишке, с собакой и осликом за мной по пятам!

Такая жизнь была по мне!

Притом, к счастью, группе наняли стряпуху-француженку, стряпать в нашей столовой без стен.

У Гуапы появился возлюбленный, весь в кудряшках, как ку­ колка. Я назвала его Рикики и приняла в зверинец.

Снимали мы в селеньицах, затерянных во времени и про­ странстве: ни электричества, ни удобств, ни, разумеется, телефо­ на.

Женщины ходили за водой к колодцу на площади, а грязную воду выплескивали прямо из окон. Мощеные улочки шли под гору, прямо посередине — сток для нечистот. Жара удушающая, вонь нестерпимая. Тучи мух. Дети возятся тут же, чумазые, косо­ лапые. У одного нет руки, у другого ноги, третий слеп, четвертый в нарывах. Были и горбун, и карлик, даже малыш, у которого кисти рук росли прямо от плечей! Не говоря уже о собаке-кенгу- ру: родилась она без передних лап и передвигалась, прыгая на задних. Вечно стоя!

Глядя на это ужасающее зрелище, я начинала понимать гра­ фику Гойи. Убожество в чистом виде, без прикрас! Я не успевала отгонять мух, дюжинами облеплявших лицо, руки, ноги! И уж со­ всем не могла отогнать любопытных, жадных, гнойных детей, ок­ ружавших меня, разглядывавших, трогавших!

Господи, что за кошмар!

Спасибо Тебе, Боже, что создал меня такой, какая я есть, нор­ мальной и в добром здравии!

Однажды вечером, вернувшись без сил после одного из таких тяжких, нехороших дней, я увидела, что небо почернело и вот- вот начнется гроза. Ну и прекрасно! Смоет всю пыль вокруг, всю грязь, всех микробов! Упали первые, тяжелые, огромные капли.

Дышать нечем. Сверкают молнии, грохочет гром. Жуть. Вдобавок дикие порывы ветра.

Гроза переходила в смерч!

Вдруг погасло электричество. Ослик, Гуапа, Рикики и все бро­ дячие пляжные собаки в страхе прибежали укрыться в бунгало.

А Одетта уже не могла дойти до дома, вода хлестала стеной!

Натерпелась я страху.

Всюду сквозняки, ни дверь, ни окна не закрыть, в доме вода и ветер. Стало холодно. Мы завернулись в одеяла, теплых вещей у нас с собой не было. После целого дня съемок хотелось есть и пить. Море бушевало, огромные волны ударяли в стену бунгало, нас окатывало брызгами. Я уж решила, что нам конец — смоет волной...

Ночь мы просидели во тьме, придвинув шкафы к дверям и окнам, подтирая воду, лившую с потолка, и успокаивая обезумев­ шее, скулившее зверье. На рассвете в доме было уже наводнение, вода поднялась над полом на 10 см, осел и собаки залезли на столы и кресла. Гроза все бушевала.

А наружи что творилось!

Пляж залило. На песке — бесформенные груды;

дохлая овца;

несколько сломанных стульев;

стол, матрац, трость, шляпа;

вы­ рванные с корнем деревья;

и грязь, грязь... Все в зеленоватом свете, сквозь стену дождя. И адский грохот волн. Апокалипсичес­ кое зрелище.

Что же делать дальше?

Мне несколько раз в жизни было по-настоящему страшно: на лодке в сильнейшую бурю на Багамах;

на вертолете в пургу, в Ка­ наде;

в частном самолете над Шамбери, в 20-30-метровых воз­ душных ямах. Но в этот первый раз страх был самый жестокий.

И полное бессилие перед разбушевавшейся стихией, слабость, зависимость, ожидание, неизвестность!

В конце концов главный продюсер Роже Дебельмас, человек замечательный, добрался до нас босой, увязая по колени в гряз­ ной жиже, мокрый насквозь. Он принес несколько банок консер­ вов, минералку и плохие новости. Нас залило и отрезало от мира.

Ураган сорвал и разнес все — дорогу, рельсы, телефон, электри­ чество. Саманные деревенские домики были разрушены, имелись десятки убитых, стада овец унесло потоком грязи, летевшим с гор и сметавшим все на своем пути. Несколько машин исчезло: их смело разгулявшейся жидкой почвой. Не ровен час, начнется эпидемия: вокруг сплошь разлагающиеся овечьи туши!

Съестных припасов не осталось совсем, питьевой воды было мало.

Роже сообщил нам все это и отправился обратно босой.по воде разносить остальным остатки продуктов. Я просила его передать Дани, чтобы она добралась до нас, если сама на месте.

А Манси с Жанин, съежившись в кровати, теперь уже не «сид- рыхли»! Мне казалось, что мы единственные чудом уцелевшие на 5— разрушенной планете. Пол в бунгало представлял собой огром­ ную грязную лужу, и мы хлюпали в ней.

Я продрогла до мозга костей.

Одетта кашляла, ее лихорадило и трясло.

Ни воды согреть, ни согреться, никакого источника тепла, одна сплошная пронизывающая, леденящая сырость. Пришла Дани, мокрая и грязная, вскоре за ней Вадим, тоже весь вымок­ ший. Он не хотел оставлять меня одну, знал, как мне страшно.

Мы разложились по-туристски, поделили поровну ледяной зеле­ ный горошек, галеты и минералку. Колбасу со всеобщего согла­ сия отдали собакам. А ослику Чорро положено было подкрепить­ ся остатками ползучих садовых растений, когда ливень умень­ шится. Во всяком случае, растения уже не ползли, а лежали в грязи у бунгало.

Я стала умолять Вадима отправить меня в Париж: не хочу ос­ таваться, фильм не фильм, того и гляди, заболею, больше не могу, сил моих нет, хочу уехать, уехать любой ценой! Он улыб­ нулся и ответил, что уехать нельзя никакой ценой, все разруше­ но, помощи нам оказать не могут, но, как только сообщенье на­ ладится, он меня, клянется, отправит домой! Тем более, с филь­ мом теперь все пропало: нынешний пейзаж ничуть не похож на вчерашний. Доснять картину придется где-то в другом месте!

Лучик надежды забрезжил: уеду, да, но... когда?

Наш дом становился ноевым ковчегом.

Мужчины, женщины, звери — мы все делили меж всеми. Со­ баки согревали нас, прижавшись к нам, зарывшись в одеяла.

Мы чесались без конца.

Зверинец увеличивался: у нас завелись блохи!

На другой день дождь прекратился, мы могли подсчитать убытки.

Гигантская клоака, конец света, смерть во всех ее видах. На небольшом кладбище, где снимали мы позавчера, — разворочен­ ные могилы, груды скелетов, костей, обломки фобов, остатки спутанных одежд.

Жуткое зрелище.

Я заболела.

На кровати, казавшейся нищенским ложем, без белья, черной от грязи, завернувшись в одеяло, полное блох, я чувствовала, как поднимается температура. Болел живот и правая сторона поясни­ цы. Врач-испанец, поехавший с нами в Торремолинос на случай какого-либо несчастного происшествия во время съемок, нашел у меня острый коллибациллез. Необходимо было принимать лекар­ ства и пить много воды. Ни того, ни другого!

Врач вкатил мне успокоительный укол.

Одетта сидела со мной рядом, в кресле, всю ночь.

Назавтра я проснулась в бреду и блохах.

И тут же сказала бедной Одетте, что уезжаю. Иду складывать вещи. Пусть найдет мне машину. Или хоть что, но — уехать.

Затем в бывший чемодан собрала бывшие вещи — теперь кучу грязи. Оделась, как могла, и стала ждать.

Пришел Вадим. Он сказал, что ехать — неразумно. На дорогах неразбериха. Машина у меня в ужасном состоянии и т. д. Я пору­ чила ему отдать Чорро какому-нибудь порядочному крестьянину с остатком моих испанских денег и советами, как осчастливить дорогого ослика. А уехать я уеду... Вадим обещал отдать Чорро в надежные руки и сделал еще одну попытку отговорить меня ехать.

Тут подоспел Дебельмас с теми же речами.

Я вверила ему Гуапу. Попросила, чтобы он сам привез ее на машине в Париж, потому что боялась брать ее в самолет. Еще сказала, что, если Рикики будет очень скулить, пусть привезет и Рикики... Я верила в Дебельмаса. Он любил животных, был чело­ век серьезный и с большим чувством ответственности. Гуапа ушла, жалко поджав хвост. Мне тоже хотелось плакать. Но на войне как на войне! Встретимся в Париже через несколько дней!

Жанин и Сидор пришли проститься. Вид у них был счастли­ вый и отрешенный. Жанин просила меня сказать Жики, что она беременна и остается в Мадриде с Манси! Ну и ну...

С тех пор я больше никогда не видела ее!..

Я взяла под мышку сверток, оставив чемодан на видном месте с запиской: «Ушла пешком в Париж». Совершенно больная, шла я еле-еле, ноги увязали в жиже, жижа чавкала.

И удивлялась, в какой рай прибыла и какой ад покидаю!

Подумать только, через 15 лет я вернулась сюда и Торремоли- носа не нашла! На пляже — башни из стекла и бетона, всякие «Холидей-Инны» и «Софители», один выше другого. Мой отель­ чик «Монтемар» снесли. На его месте — 16-этажная махина... Все американизировано, безлико, гнусно. Выстроили также роскош­ ный аэропорт. С приходом цивилизации ушла прелесть. Былой катастрофы, конечно, не повторится, но часто с водой выплески­ вают и ребенка.

Съемочная машина с Бенито Сьеррой за рулем, Одеттой и че­ моданами нагнала меня через несколько километров.

До Мадрида добирались 18 часов, несколько раз дорогу нам преграждали груды обломков и ямы с водой размером с озеро.

Ночью Бенито ехал то держа голову в окне машины, то хлеща себя по щекам, чтобы не заснуть.

5* Мадрид показался мне землей обетованной.

Отдохнув, помывшись, продизенфицировавшись, прихоро- шившись и обретя наконец прежний облик, мы с Одеттой сели в самолет на Париж — на этот раз с билетом только в один конец.

Оказаться дома не означало — наслаждаться.

У себя на Поль-Думере я лежала пластом на кровати, силясь вернуться в форму, снова обрести Жана-Луи и саму себя.

Все казалось чужим... Я приехала из такого далека! Столько всего пережила, безразличного для него! Разлука убивает любовь.

С глаз долой, из сердца вон. В разлуке у каждого свои мелкие дела, другому уже неважные. А потом заочная ревность...

Жан-Луи был уверен, что все это время я ему изменяла...

Больше месяца от меня не было писем... Может, снова сошлась с Вадимом, пожалев о прошлом? Ну как ему доказать, что он не прав? Единственный мой аргумент — чистые сердце и совесть.

Мало против репутации «пожирательницы мужчин».

Клоун обнюхивал меня неодобрительно: пахла я странно, дрянной испанской дворняжкой... Он ревниво ворчал, но втайне ждал ласки, и я ласкала его очень нежно, объясняя, что скоро к нему приедет сестренка и надо ему отнестись к ней со всей душой.

Ален сунул мне длинный перечень чеков на подпись. Я опоз­ дала с оплатой счетов и особенно налогов. А потом и служанка собиралась уволиться.

И холодильник сломался...

Короче, весь набор неприятностей за полгода — мне в пять минут. В довершение ко всему пришел Жики, посмотрел на меня подозрительно и спросил, почему Жанин не со мной. Пришлось сообщить ему горькую весть как можно деликатней. Я думала, он меня убьет!

Но я-то здесь при чем?..

А притом! Я, оказывается, дурной пример для порядочной женщины и втягиваю подруг в разгульную жизнь, и т. д. и т. п.

От горя Жики сам не знал, что говорил. Он хлопнул дверью и тут же ринулся в Мадрид за женой, сами понимаете, напрасно!

Единственной радостью в парижской жизни стало возвраще­ ние Гуапы. Дебельмас вручил мне мое сокровище целым и невре­ димым и объявил, что съемки закончатся в Ницце на студии «Викторин», что там готов уже кусок испанского селенья, кладби­ ща и песчаного пляжа.

Мой коллибациллез был залечен, но, видимо, не вылечен: от него у меня остаточные явления и по сей день.

Клоун принял Гуапу настороженно. Оглушительно лаял и но­ ровил укусить. Она то спасалась у меня под юбкой, то заползала, поджав хвост, под тумбочку. Два дня спустя, сев в поезд на Ниццу, я покинула Париж без сожаленья. Со мной ехали Гуапа и Одетта. Ноябрьский город был дождлив, а Поль-Думер впервые показался мне враждебным.

Конец картины снимался крупным планом. Декорации заме­ нили натуру. Вместо солнца светил большой прожектор, а мор­ ской ветерок обеспечивался вентилятором на малой скорости.

Но все — как на самом деле!

А мне под конец съемок «Ювелиров» пришлось вынести еще одно испытание.

В одной из сцен я должна была выступить как тореро с чер­ ным бычком на арене Ронды. В общих планах меня, понятно, за­ менил дублер, молодой испанец-тореадор, одетый и причесанный «под меня». Издали, со спины он чем-то на меня смахивал. Но на съемках в Ницце понадобился крупный план. Нашли черного бычка (у нас большая редкость) и привязали его за ноги к какой- то подпорке в декорациях. Бедное связанное животное не могло пошевелиться, ревело как резаное и страдало от многочасовой жары осветительных приборов.

Камера позади бычка брала в кадр рога и — между ними — мое лицо. Но бычок беспрестанно дергался и заслонял меня. Вы­ звали ветеринара. Тот засадил ему шприц с успокоительным.

Но с лекарством дурень, видимо, переборщил.

Бычок, оцепенев, рухнул в своих путах, закатил глаза, застонал и пустил длинную беловатую слюну. Через несколько минут он умер в невыносимом пекле прожекторов. Должно быть, аллергия на слишком сильное успокоительное, которое вкатил ему коновал.

Господи, как я оплакивала бессмысленную, глупую смерть!

Бедный бычок, милый черный красавец! Только ради фильма? Да ни ради чего! А сцену даже и не сняли...

Откуда у людей право распоряжаться жизнью и смертью жи­ вотных? Неужели мы убиваем их безнаказанно?

Мне было горько, больно, тошно! Я отказалась сниматься в этой сцене с новым бычком. Наотрез.

X Вернувшись в Париж, я бросилась к Клоду Отан-Лара.

«В случае несчастья» начиналось через несколько дней.

Примерка костюмов, подбор прически и грима... Леви, к счас­ тью, остался продюсером. Он мог отложить начало съемок, чтобы дать мне вздохнуть неделю!

Танин Отре, костюмерша, выискивала мне платья и туфли не­ сколько легкомысленные. Но Отан-Лара, если что-то вбил себе в голову, спорить с ним бесполезно. Легкомысленные костюмы, значит легкомысленные. К тому же я сильно струхнула: партне­ ры — Эдвиж Фейер и Жан Габен.

Вечерами возвращаюсь домой после примерок, хожденья по магазинам и разговоров с Отан-Лара. Прихожу без задних ног и реву в объятиях Жана-Луи. Ален подавлен, Клоун и Гуапа обню­ хивают и слизывают мои слезы. Я, лентяйка, копуша, в душе без­ дельница, приговорена к каторжным работам! А потом, впервые в жизни у меня серьезная роль в хорошем фильме с великими партнерами.

С приближением первого съемочного дня росла моя тревога.

Тогда-то и позвонил Жильбер Беко.

Он предложил мне сняться с ним в небольшом телешоу ново­ годней вечерней передачи — 31 декабря 1957 года.

А у меня ни минуты свободной!

Но против Беко не устоишь, Жильбер умеет уговорить. Он смеется, шутит и благодарит прежде, чем вы сказали «да».

И я очутилась на студии «Бют-Шомон» с Беко, его оркестром и своим страхом!

Но тут совсем другое дело.

В студии царило веселье, Жильбер был обольстителен и шутки ради приударял за мной. К тому же мне нравились его песни.

Я должна была прогуляться среди корзин с фруктами по «прован­ скому рынку», изобразить знаменитую таинственную красотку из его песни «Так расскажи, как это было», а потом, лежа просто­ душно и кокетливо на рояле, смотреть, как Жильбер играет и поет для меня прекрасную песню. После чего мы с ним желали телезрителям счастливого Нового 1958 года.

Прожекторы погасли, а мы все смотрели друг на друга. Во власти его чар я забыла весь мир. Я влюбилась, внезапно и до безумия.

Только этого мне не хватало!

На авеню Поль-Думер я вернулась сама не своя.

Стала привирать, терялась, не знала, что придумать, чтобы и волки были сыты, и овцы целы. Я никогда не могла порвать легко. По мне, лучше синица в руках... Чем больше я чувствую себя виноватой по отношению к мужчине, тем нежней и внима­ тельней с ним. Чтобы успокоить Жана-Луи, купила ему его завет­ ную мечту — спортивную «остин» с откидным верхом, увы, яб- лочно-зеленую, цвета надежды!

Днем свободного времени у меня не было совсем: примерки, пробы, репетиции. Я рискнула встретиться с Беко у себя на Поль-Думере, зная, что Жан-Луи просидит до ночи на службе в министерстве.

Наше любовное, но пока еще невинное свидание было пре­ рвано неожиданным возвращением Жана-Луи! Как гром среди ясного неба! Разразился и испепелил все вокруг. Я вспомнила о водевилях: над персонажами смеются, а ведь смешного, по сути дела, мало!

Все произошло очень быстро.

Мужчины ушли почти одновременно, оставив меня одну, и это было лучше всего. Я принялась было взвешивать все «за» и «против», но хотелось спать, я устала и сама толком не понимала, что случилось. Съемки начинались послезавтра, я должна быть в форме, а теперешний скандал совершенно выведет меня из строя.

Я улеглась между Гуапой и Клоуном, вспомнив, что утро вечера мудреней.

Не тут-то было.

Вернулся Жан-Луи, спокойный и решительный, и стал соби­ рать вещи. Что ж, он прав. Он чист, целен и не желает ни с кем делиться. Считая соперника лучше себя, он уходил, возвращая мне свободу и машину. Я все понимала, но в ужасе смотрела, как он молча складывает чемодан!

Что сказать? Что сделать? Солгать? Снова?

Ну нет! Я просто попросила оставить себе машину. Настаива­ ла, и он согласился. Господи, несколько минут — и насмарку два года жизни, а я, идиотка, стою, как в кошмарном сне, не в силах пошевелиться.

Наконец я вышла из оцепенения, стала говорить и, говоря, уговорила себя, что невинна, и потом убедила его, что совершен­ но чистосердечна. Чушь несусветная, конечно. Но от усталости я сама не знала, что делаю.

Итак, жить я продолжала с Жаном-Луи, а работать — с Фейер и Габеном. Но в душе я не могла найти себе места. На съемках, в первой сцене, в адвокатской конторе Габена, я оказалась неспо­ собной проговорить роль, то и дело путалась в тексте. И сходила с ума еще больше.

Отан-Лара начал нервничать, теребил свою кепку. Съемочная группа смотрела неодобрительно. Одетта принялась пудрить мне нос и шепотом уговаривала успокоиться. Напряжение достигло предела.

И тут Габен оказался на высоте. Чувствуя, что я, в страхе, смущении, беспамятстве, — на грани нервного срыва, он нарочно ошибся в следующем дубле. И проворчал, что, дескать, со всяким может случиться! Этим он разрядил атмосферу, и я наконец про­ изнесла все правильно. Спасибо, Габен! Под грубоватой оболоч кой у вас была нежнейшая душа, и, благодаря вам, мне в «Случае несчастья» удалась роль!

А в остальном то, что должно было случиться, случилось!

Жильбер покорил меня, атакуя цветами, телефонными звонка­ ми, записками. Думала я только о нем и, если могла играть на студии «Сен-Морис», не могла разыгрывать комедию дома!

Однажды вечером, когда я еле приплелась после съемок на Поль-Думер, у нас с Жаном-Луи произошел окончательный раз­ рыв. И он ушел, потому что я не останавливала его, потому что вообще не знала, что делать.

Легко писать десятки лет спустя!

Трудно жить, пережить, принять.

Я любила Жана-Луи до безумия, любила, может быть, так, как никого никогда, но сама о том не ведала, просто была молода и хотела жить, и не терпела принуждения, и не шла на уступки. Ус­ тупить — умереть, а я хотела жить!

И уж жить я жила!

В тоске и одиночестве с Аленом на обед и Жильбером на сладкое! Слава Богу, Клоун и Гуапа грели и обласкивали меня.

Но рядом ни руки, ни плеча, никакой опоры! А съемки изматы­ вали. Приходилось пить актифос, чтобы не свалиться. В студии было людно и тепло, все любезны и, может быть, только внешне, ко мне внимательны. Работала я на всю катушку. Одетта, костю­ мерша Лоране и Дани заботились обо мне. Присылал цветы Беко,- который сам был неизвестно где.

А дома по вечерам хотелось умереть.

Кому рассказать о том, что было днем? С кем поужинать, по­ смотреть телевизор?

Разумеется, Беко звонил каждый вечер, вернее, ночь, в три — в четыре утра, в самый мой сон. Он как раз полон сил в Брюссе­ ле, Женеве, Мюнхене. Собирается ужинать с друзьями и любит меня, любит, любит! А мне скоро вставать. Предстоит тяжелый день. Я злилась, что его нет, ревновала к его славе и что-то недо­ вольно бурчала в трубку.

В сочельник вечером 24 декабря 1957 года, выпив по случаю праздника продюсерского шампанского, поцеловав Леви и Отан- Лара с женой Жислен, пожелав счастливого Рождества всей груп­ пе, пожав руку Габену и сказав слова любви и благодарности Одетте, Дани и Лоло, я очутилась одна-одинешенька на Поль-Ду- мере.

Помнится, Мижану, не слишком богатая, оставила мне кучу чудесных пакетиков с заколками, леденцами, мылом, цветными карандашами и пр. А от мамы мне принесли елочку с игрушками, роскошную ночную рубашку и черную шаль.

Рождественскую ночь я провела в слезах, в обществе Клоуна и Гуапы, недоумевавших, почему я так печальна, ведь ночь как ночь...

Я думала о Жане-Луи. Где он?

Вспоминала о кассийском Рождестве, проведенном вместе.

Потом подумала о Жильбере. Он сейчас с женой и детьми в местечке Шене, недалеко от Версаля. У меня даже нет его теле­ фона. Помню, бродила всю ночь по квартире в своей новой ноч­ ной рубашке и дивной шали, говоря себе с опозданием, что же­ натый — не для меня! А на моей постели очень мило заснули Гуапа с Клоуном, моя единственная опора!

На другой день я осчастливила папу с мамой, явившись к ним на обед! Они опомниться не могли! Сколько лет уже мы не соби­ рались вместе! Моя посеревшая физиономия маму встревожила.

С чего грустить в 23 года, когда удача улыбнулась тебе и вся жизнь впереди?

Я излила ей все, и душу, и слезы. Рассказала о разрыве с Жаном-Луи, о новой любви. Призналась, что чувствую себя не в своей тарелке, что мне грустно и одиноко. Описала, как страдаю, мучаюсь, угрызаюсь, в общем, сняла с души тяжесть. Мама всегда учила меня видеть в жизни хорошие стороны, и то, что сказала она мне в тот день, так поддержало меня, что я ушла от родите­ лей утешенной и счастливой.

Когда я вернулась на авеню Поль-Думер, позвонил Беко.

Он придет вечером, с подарком! Каждый его приход был праздником, а праздник — вещь редкая, его отмечают! Вечером 25 декабря Поль-Думер был похож на маленький дворец, осве­ щенный свечами. Я была красива, Гуапа с Клоуном прелестны.

Из клеток я выпустила голубей, они порхали по квартире, пахло дорогими духами, на столе, на кружевной скатерти — куча вкус­ ных вещей, которые я припасла на случай, если...

Жильбер пришел, таинственный и страстный. Свою жизнь он оставил за порогом. А здесь, у меня, помнил только обо мне, о нас! Как странно — любить кого-то, кто знаменит на весь мир!

Смотришь на него, рядом, совсем рядом, — и не узнаешь, а ведь это он!

Он самый!

В тот вечер он надел мне на шею платиновую цепочку с бри­ льянтовым кулоном от Картье. А я, не ожидая подарка, сама ни­ чего не приготовила, поэтому вручила ему в ответ ключ от своей квартиры, блеснувший в его руке, как талисман. Вечер пролетел быстро, в два часа ночи прозвонил будильник, и Жильбер ушел, как явился — таинственный и страстный, — к семье, жене, к себе домой.

У него-то были корни, те самые пресловутые корни, которые помогают нам жить!

А у меня их не было.

И я решила найти их, то есть завести свой дом, дом на море.

У мамы был свой домик в Сен-Тропезе. Она и Ален помогли мне, списавшись со всеми тамошними агентствами по продаже недвижимости.

В конце этого года на торжественном вечере мне вручили мой первый актерский приз «Триумф французского кино» в результа­ те опроса, проведенного профессиональной газетой «Фильм Франсе» среди директоров кинозалов.

А вот передача, сделанная мной с Жильбером, была показана 31 декабря и, действительно, имела колоссальный успех.

Досадно, что журналисты что-то пронюхали и писали с наме­ ками. Мы стали четой года, и, опуская наше семейное положе­ ние, нас и обручали, и женили во всеуслышанье.

Что за пытка!

А ведь сочельник мы встретили вместе только на экране, а в жизни — порознь: я — в одиночестве у себя на Поль-Думере, а он — у себя в Арменонвиле, с женой и друзьями.

Отныне за мной постоянно следовали репортеры: подстерега­ ли утром, провожали до студии и обратно вечером домой, спали в машинах у подъезда... Ситуация становилась невыносимой. Да и Жильберу, который сделал крепкую семью частью своего имиджа, очень не нравилась газетная шумиха о наших с ним отношениях.

А ведь мы ни разу нигде не появились вместе, ни в ресторане, ни в кино, ни даже у друзей. Встречались мы тайно, у меня по ночам, когда не было ни служанки, ни Алена.

Откуда же об этом узнали?

«Франс-Диманш» и «Иси-Пари» под заголовком «Беко и Бардо неразлучны» писали слащавую ерунду во вкусе домохозяек.

Я никогда не могла понять, каким образом каждый мой шаг, каждый порыв, даже самый тайный, становились предметом пуб­ личного обсуждения, хотя я не говорила о них никому, даже самым близким друзьям.

В результате Жильбер по-прежнему звонил мне по ночам, анонимно посылал цветы, но больше не приходил ко мне, объяс­ няя это тем, что боится скандала, боится, что у меня дома его сфотографируют, что публика осудит, боится того, боится сего...

А о том, что боится потерять меня, мне не говорил!

* * * Итак, в начале 1958 года целыми днями я пропадала на сту­ дии, в работу ушла целиком. Пыталась чего-то достигнуть в жизни, заслужить в поте лица профессиональное признание. Но журналисты, хотя и приходили, и сидели на съемках, причем после тщательного отбора, произведенного нашим ответственным по связям с прессой, продолжали писать о нас с Беко.

Не хватит ли?

Теперь я молчала или сухо отнекивалась, что они обратились не по адресу, что снимаюсь я не с Беко, а, к их сведенью, с Габе­ ном и Фейер, прекрасными партнерами.

Нервы были у меня на пределе.

Вечерами я запиралась дома, ожидая звонка от Жильбера.

Я уже ни с кем не виделась. Ален был, как всегда, на посту. По его мнению, квартира помрачнела. Мой на все руки мастер во­ зился с Клоуном и Гуапой, пока я была на студии, давал распоря­ жения служанке, отвечал на письма, разбирал бумаги и ежеднев­ но готовил длинный список счетов на оплату. Потом он шел к друзьям. Иногда в спальне появлялся огромный букет роз без за­ писки.

Я знала: от него!

Были телефонные послания. Кристина хотела повидаться. Она затевала интересный фильм с режиссером Дювивье «Женщина и паяц». Контракт составили. Книга Пьера Луи лежала у меня на подушке. Ольга согласна, Дювивье тоже, Оренш и Бост берутся сделать сценарий. Ждут меня. А я, раскрыв «Женщину и паяца», жду звонка от Жильбера.

Присылали предложения агентства по продаже недвижимости, с фотографиями домов «на берегу». Предлагали Касси, Жуан-ле- Пэн, Бандоль, Трифуйи-ле-Бегонья.

Я смотрела на ворох почты, но в мыслях была далеко-далеко, за тридевять земель отсюда.

Так это и есть жизнь?

Работать до изнеможения. Быть красивой, неплохой актрисой, и сильной, и терпеливой. А вечером сидеть в одиночестве, ждать случайного звонка, метаться по квартире, как мышь в мышелов­ ке, быть газетной притчей во языцех потому только, что влюбле­ на в знаменитого певца.

Хороша жизнь, нечего сказать!

Но была ли я, действительно, влюблена в Жильбера?

Уже и сама не знала. Влюблена была, скорее всего, в телефон­ ный аппарат.

Это я-то, любившая солнце, волю, песок, зной, деревню, жи вотных, запах сена, любившая бегать босой, свободной и жить у моря, — жила с утра до вечера затворницей, не видя неба, как чахлое комнатное растеньице. Увядала в свои 23 года!

И мне захотелось уснуть совсем. В аптечке я нашла имменок- тал. Для верности проглотила сразу пять таблеток;

потом, напла­ кавшись и устав, еще несколько.

Потом зазвонил телефон. Услышала звонок — не знаю, во сне или наяву. Сняла трубку, но сама плакала и, что говорила трубка, не могла разобрать. Потом разобрала: «Это Жиль, Бриж! Ответь!» И я ответила, раз телефон заговорил человеческим голосом. При­ жала трубку к уху и поведала ей, как страдаю и как устала. И по­ целовала черную, мокрую от слез пластмассу. И услышала при­ каз, краткий, но безумно тревожный: «Бриж, встань и открой входную дверь».

Встать я была не способна. Я словно бы куда-то отлетала, да- леко-далеко.

Из этого далека ватный крик опять велит открыть входную дверь. Я упала с кровати вместе с телефоном.

Словно под наркозом, я слышала: «Открой дверь, открой дверь, открой дверь», — и бессознательно поползла «открыть дверь». В ушах звенело: «Дверь! Дверь!» Врач, посланный Жиль­ бером, нашел меня на коврике на пороге, в коме, но дверь была, слава Богу, открыта. Жильбер, который в тот момент находился в Марселе, позвонил знакомому доктору и просил его срочно при­ ехать по адресу Поль-Думер 71, 8-й этаж, налево.

Совершенно не помню никакого доктора, но, благодаря ему, могу сегодня рассказать эту историю. Он, как я потом узнала, сделал мне переливание крови, и 48 часов я лежала под капель­ ницей.

Наутро, в полдевятого, пришел Ален и застал у меня врача.

Тогда он немедленно вызвал маму, и вместо одиночества я полу­ чила массу внимания и нежности, но не в состоянии была осоз­ нать это. А меня ждали на студии.

А я была в полукоме.

Мама, зная, что пресса неотступно следит за мной и каждый мой шаг перетолковывает, осталась рядом. Она даже и не была уверена, смогу ли я выкарабкаться, и все плакала и не понимала, но рассудительности не утратила. Она позвонила главному про­ дюсеру и сказала, что я отравилась несвежими устрицами, очень плохо себя чувствую, лежу в постели и на съемки прийти не могу.

Когда съемки прерывались из-за болезни актера, фильм объ­ являлся «убыточным», и убытки оплачивала страховая компания.

Вот почему перед съемками актеры обязаны были пройти медос­ мотр у нанятого страховой компанией врача. У нас был постоян­ ный — добрый доктор Гийома. Он и решал, здоров ли актер, готов ли к тяготам съемок или нет.

Если же актер заболевал, перед выплатой страховых денег Гийома приходил проверить, правильно ли его собрат по профес­ сии поставил диагноз. Разумеется, покушения на самоубийство компанией не оплачивались, убытки нес продюсер.

Помню, мамин голос твердил: «Бишон, Гийома придет тебя осмотреть. Скажи, что отравилась несвежими устрицами, слы­ шишь, деточка, несвежими устрицами».

В вене на руке была игла. Капельница свисала с лампы.

В комнате темно. Мне казалось, что я наелась Мятого картона.

Язык не ворочался, мутило, в глазах двоилось. Меня беспрестан­ но били по щекам, поднимали мне веки и громко звали: «Бри­ жит, Брижит, ты слышишь?» Добрый доктор пришел на другой день и очень удивился, ус­ лыхав, что устрицы повергают молодую здоровую женщину в ко­ матозное состояние. А вдобавок я, когда почувствовала, что мой любимый добрый доктор здесь, стала плакать и умолять его не пускать меня больше никогда на съемки, говоря, что устала мо­ рально и физически. В общем, он все понял, но он и сам меня любил, поэтому подтвердил отравление и прописал мне неделю отдыха.

48 часов спустя я еще была между жизнью и смертью, не раз­ личала, день ли, ночь, едва приходила в себя и снова и снова по­ гружалась в черную бездну.

Мамочка, милая, клала мне на лоб мокрые полотенца, сильно сжимала мне руку, говорила, что любит меня, что никто на свете не стоит того, чтобы из-за него болеть и гробить здоровье.

Натерпелась она страху.

Я слушала ее рассеянно и думала, что, кроме нее, по-настоя­ щему никто и не любит меня. Плевать всем на мою душу. Хоро­ шо мне или плохо, лишь бы фильм закончила!

А умерла бы — катастрофа.

Финансовая.

В этот момент пришла Кристина Гуз-Реналь.

Она была потрясена. Она тоже любила меня! Я должна упоря­ дочить свою жизнь! Найти стержень! Кристина расстроилась.

А еще я должна подписать контракт на «Женщину и паяца». Он у нее все-таки с собой. Надо же наконец поставить точку!

Если не подпишу сегодня, дело рухнет, потому что все опять держится на моем имени! А потом, по словам Кристины, сни­ маться будет весело, как в фильме «Свет в лицо». Поедем на праздничное гулянье в Севилью, я развеюсь, натанцуюсь испан­ ских танцев, а она возьмется за меня, потому что хочет, чтобы я была счастлива.

Я очень ослабела, не могла еще вынести яркого света, и в спальне было довольно темно. Но все же я вглядывалась в лицо Кристины и пыталась понять, говорит она искренне или только хочет, чтобы я подписала контракт.

Читать я не могла, буквы расплывались, а потом эта игла в вене не давала ни двигаться, ни тем более писать. Кристина сама прочла мне контракт и сказала, что Ольга его уже одобрила, а потом добавила, что, если я куплю дом на море, мне понадобятся деньги, а фильм их и даст! Если все будет в порядке, после тепе­ решних съемок «В случае...» до начала этих, в апреле, у меня целый месяц на отдых.

Убаюканная воркованьем, не в силах напрягать мозги и про­ тивостоять такому напору и воле, я подписала!

Хотела бы я сегодня посмотреть, что за каракули у меня на том контракте под строкой «сим подтверждаю»! Наверно, не под­ пись, а частокол мушиных лапок!

Наконец я могла спокойно заснуть.

* * * Мамиными попечениями и звонками Жильбера я выздорове­ ла. Впоследствии я узнала, что у них был долгий разговор обо мне. Оба беспокоились на предмет моих реакций, непредсказуе­ мых и неадекватных!

Жильбер меня, конечно, любил, но прежде любил работу, успех и собственный образ, который создавал для публики, поэ­ тому и думать было нечего оформить наши отношения официаль­ но. Все же он понял, что я не могу жить, когда совсем одинока.

И однажды вечером он пришел ко мне с милейшим юношей, ко­ торого назначил мне в няни на случай своих отъездов.

Нянь у меня хватало... Преданный Ален, секретарь;

Жики, друг и брат;

Ольга, Кристина, Дани, Дедетта! Но юноша — все же друг Жильбера. И я буду ближе к Жильберу рядом с ним...

Так я познакомилась с Полем Жанноли. Прозвала я его «Пи­ ноккио» за длинный нос. Пиноккио был газетчиком, но прежде всего — Жильберовым другом. И никогда не злоупотреблял этой дружбой для газетных сенсаций. А потому благослови его, небо!

В ту пору и лучшие друзья продали бы мать родную для скан­ дальной статейки.

Моя работа на студии «Сен-Морис» возобновилась. По вече­ рам меня ждали и радостно встречали уже Ален, Клоун, Гуапа и Пиноккио. Весело, душевно, чудесно!

Если я слишком уставала, обедали дома все вместе. Ален гото­ вил, а Пиноккио говорил о Жильбере, Жильбере, Жильбере!..

* * * Иногда мы продолжали вечернее веселье, отправившись в «Эс- каль» на улицу Мсье-ле-Прэнс, где ифали по очереди гитаристы- латиноамериканцы. На насесте над баром спала курица, спрятав голову под крыло, в шуме, гаме, дыме.

Мне было хорошо здесь. Я стала своей всем этим людям.

Были они разных национальностей, пели о родине, закрыв глаза, и заражали нас любовью к их родному языку и фольклору.

Я познакомилась с Педро, индейцем, и Нарсиссо, венесуэль­ ским негром, выступавшими в группе «Гуаранис». Для меня одной они пели под гитару чуть не до утра.

Покидая этот райский уголок, мы часто видели странного кло- шара, спавшего на лавке неподалеку от курицы. Хозяин сказал, что это великий пианист, бросивший все из-за несчастной любви.

Клошар был нищ, носил лохмотья, а башмаки заклеивал пласты­ рем. Но чувствовался в нем какой-то стиль, класс. Впечатление подтвердилось: когда нас познакомили, он, держась безукориз­ ненно, поцеловал мне руку. Запавшие, лихорадочно горящие глаза и ухоженные белые пальцы. Какой резкий контраст!

Я была заинтригована.

Рядом с Пиноккио я открыла для себя совершенно новую жизнь, удивительных людей, прелесть латиноамериканской музы­ ки, кое-какие премьеры и сборища парижского бомонда, блестя­ щего и безобразного.

А Гуапа толстела не по дням, а по часам.

У меня еще не было того безошибочного инстинкта, который сегодня дает мне почувствовать малейшее изменение в состоянии здоровья моих собак. Я решила, что Гуапа просто мало двигается и много ест. И посадила ее на диету, попросив Алена выводить их с Клоуном на большую прогулку в Булонский лес. Когда я не была на съемках, ходила с ними, если только за мной не увязы­ вался какой-нибудь очередной писака.

А Гуапа, умирая с голоду, толстеет и толстеет!

Ах, так я буду бабушкой!

И уныло смотрела я на Клоуна, полагая, что от черного кок- кера и дворняжки потомство произойдет странное. А в общем, не все ли равно, ведь щенки — их, моих любимых собак.

Пиноккио уговорил меня пойти на премьеру в Лидо. Мне не хотелось, но он так трогательно просил и при этом так печально вытягивал нос, что я не устояла.

Пришлось наряжаться.

Во-первых, будут без конца снимать, во-вторых, хотела, чтобы Жиль ревновал и страдал, что не со мной. А еще чтобы как-то отстаивать себя: выходила на публику я редко, а надо было поло­ жить конец сплетням, слухам, клевете, домыслам всех этих «доб­ рых людей», которые в глаза хвалят, а за глаза мешают с грязью.

Отнять у них все зацепки!

По просьбе Кристины Живанши одолжил мне на вечер краси­ вейшее платье.

Одетта пришла причесать. Маленький пучок, а из-под него там-сям несколько непокорных прядок. Ольга в отчаянье называ­ ла их макаронами. По ее мнению, все, что не приколото, прили­ зано, приглажено, как у Морганши или Фейерши, у которых ни волоска не выбьется, — все лохмы. Бедняга Ольга! «Макаро­ ны» — это еще цветочки! Скоро я угощу ее «кислой капустой».

Но об этом в другой раз.

Пиноккио, очень элегантный в смокинге, ждал, пока я оде­ нусь, попивая шампанское с Аленом.

Прождал он всю ночь! Только я собралась надеть свое платье, как услышала из спальни громкий протяжный стон. У меня на кровати рожала Гуапа. Смотрела она на меня с мольбой и дове­ рием, вся во власти нестерпимой муки, которая только и кончит­ ся, когда выйдут из ее живота щенки. И нет на свете ни коров с телятами, ни свиней с поросятами, ни премьер с «макаронами».

Я осталась со своей страдалицей, я рожала с ней, возле нее, обод­ ряя, любя, лаская, помогая.

Вот это, действительно, премьера!

Лучшая в моей жизни! Родились у нас прекрасные младенцы!

Пиноккио с Аленом исполняли роль взволнованных папаш.

Время от времени они заглядывали узнать, как дела. Одетта — акушерка. Клоун обнюхал пищавшие комочки и довольно зави­ лял хвостом.

Назвали их Лидо, Блюбель и Премьера. В силу сложившихся обстоятельств.

Однажды, вернувшись со студии, я не застала ни Алена, ни Пи­ ноккио. Только Клоун с Гуапой ждали у двери. В гостиной на полу перед магнитофоном сидел Жильбер со стаканом виски в руке и тихонько пел, почти шептал, в микрофон... Я застыла на месте, об­ мирая от счастья, не смея помешать ему и только слушала:

На свете все кисло, Работать нет смысла, Когда тебя нет.

И на сердце едко, И жизнь как таблетка, Когда тебя нет.

И тьма — белый свет, Когда тебя нет...

Я заплакала от радости и прервала случайную запись!

В тот вечер я была самой счастливой на свете женщиной!

Тот, кого я любила, был рядом! Он подарил мне изумительную песню, мне посвященную! Он сочинил ее, пока ждал в гостиной.

Слова любви приходили сами собой, по-детски правдиво и про­ сто. В тот вечер я действительно почувствовала, что Жиль любит меня. Кроме «Таблетки» он подарил мне двадцать четыре часа своей жизни. Остался у меня на сутки. Вся ночь и весь день — такого у нас еще не было! Я ужаснулась было, подумав, что за­ втра утром — в студию, но потом думать отложила. Не хотела от­ равлять драгоценные мгновения, украденные нами у мира.

Ален, посвященный в тайны богов, принес ужин любви:

блины, икру, шампанское!

Ели мы на полу, в основном глазами друг друга, поэтому до ужина дело уже не дошло. Только шампанское, которое пили вместо бокалов с губ друг у друга, вылакивали до последней капли. Он дал мне послушать свою последнюю запись — гибкую пластинку, только из студии, где в тот день он записал ее.

Есть тайные углы любви...

Мы не забьемся в норы эти, Мы выбежим на свет, как дети...

Он сказал, что сочинил ее мне, думая обо мне.

Заснули мы поздно, потому что Жиль любил жить по ночам!

Ну и что! Я была счастлива.

Жиль завораживал меня. Он был не как все, совершенно неот­ разимый. Талантом и жизненной силой он покорял. И держал в объятьях покоренную. Меня!

Проснуться было мученьем.

Я оставила Жилю записку, написав, что пришлю ему машину, чтобы он заехал за мной на студию к трем часам дня.

XI В тот день я играла заключительную сцену «В случае несчастья».

Полиция находила меня с перерезанным горлом в грязной мансарде моего любовника и убийцы Франко Интерленги.

Обстановка была грустной, мрачной, а я сияла от счастья!

Я жду Жиля!

Дедетта, Дани, Лоране, все женщины были в курсе и по оче­ реди выходили во двор, карауля его «совершенно секретный» приезд. А поскольку сцена — уныла и декорации невзрачны, жур­ налистов на студии — ни на съемочной площадке, ни в баре, ни в коридоре — не было.

Жду Жиля!

Дедетта вымазала мне шею красной краской и очень натураль­ но нарисовала рану. А на мне был, разумеется, подаренный Жилем на Рождество брильянтовый кулон. Отан-Лара разозлился на мое украшение, стал топтать ногами собственную кепку с кри­ ком:

— Нельзя быть окровавленной, с перерезанным горлом и в брильянтах! Посмешище! Сними цепочку немедленно!

— Не сниму.

— Нет, снимешь.

— Нет, не сниму.

И правда, ни за что на свете я не сняла бы цепочку, прико­ вавшую меня навек к Жилю! Снять, хоть на миг, — все равно, что искушать судьбу, попробовать порвать отношения.

Жиль приехал, когда я еще была на площадке. Я нашла его у себя в гримуборной. Он был испуган: боялся, что узнают, и шел через студийный двор, закрыв шарфом лицо!

Моя кровавая рана добила его. Он даже не решался прибли­ зиться... Да и вся я, надо сказать, была не в лучшем виде: шея и грудь в крови, волосы слиплись, губы бесцветные, лицо как мел, ведь я же труп!

Я показала ему свой брильянтик, теперь тоже красный.

Поколебавшись, Жиль снова замотался шарфом и отбыл прочь, когда я пошла в павильон заканчивать со своей смертью, ставшей вдруг действительно мучительной, потому что я больше не ждала Жиля! А что я вообще ждала?

В глубине души я знала, что мне не жить с ним. Во-первых, жизнь у него давно своя, но это еще не главное. Мало ли на свете разводов и разрывов! Но во-вторых, и в главных, была во мне скорее влюбленность, а не любовь. Любовь — глубже, подлинней.

Любовь была к Жану-Луи.

Любить — ежеминутно делить все. Любовь — союз, слияние, а ничего подобного не было у нас с Жилем. И в отместку я радова­ лась, когда Ален принес мне газету, не то «Франс-Диманш», не то «Сине-ревю», где намекали, а потом и говорили прямо о нашей с Беко идиллии. Беко олицетворял успех во всем. Быть с Беко — значило подняться к высотам незнакомым, пугающим, но заманчивым.

В моей жизни, надо признаться, заманчивого было мало.

Работала я как вол, но после студии получала лишь Алена, Пиноккио, время от времени папу с мамой, Ольгу для очередного контракта, изредка Жики — и все. Даром, что уже на весь мир известна, а живу, как отшельник, бегаю от жадных до клубнички газетчиков, боюсь публичности, не общаюсь ни с кем, кроме партнеров на съемках! Жиль встречался с очень разными, замеча­ тельными людьми, знаком был с редакторами центральных газет, министрами, «всем Парижем»!

И такой успех восхищал меня.

А я, помню, в то время безумно скучала.

Вечером, когда, разбитая, приходила домой, не знала, куда себя деть. В воскресенье — одиночество и тоска. У Алена выход­ ной, у служанки тоже, все у себя, или у друзей, или за городом.

А я смотрю телевизор с Клоуном, Гуапой и щенками.

Одиночество на Поль-Думере давит, я прислушиваюсь к шуму лифта. Мечтаю о веселой жизни с любимым, о жарких странах и песчаных пляжах.

Иногда звонили новые приятели, гитаристы из «Эскаль», Педро и Нарсиссо. С ними я забывала тоску. Играли зажигатель­ ную, ритмичную музыку. Ноги так и пускались в пляс. Глядя на ребят, я сама взялась за гитару всерьез, часами разучивала труд­ ные аккорды.

Жиль подарил мне свой концертный галстук, «счастливый», синий в белый горошек. У него имелась дюжина одинаковых. Это был его талисман. Без синего в белый горошек галстука он на сцену не выходил. Тот, что он мне дал, был на нем в Олимпии и в телепередаче, которую я смотрела, когда он пришел ко мне.

Даря мне галстук, он объявил новость: я приеду к нему в Женеву и отправлюсь с ним на гастроли. О счастье! Съемки кончаются, я буду свободна как птица и смогу разделить с Жилем жизнь и ра­ боту. И чтобы никакого Пиноккио, никого! Чтоб только я одна!

У Жиля всегда была свита, у меня тоже. Теперь он хотел, чтобы мы были вдвоем без свидетелей — в счет не шли его оркестр, импресарио, пресс-секретарь и т. п. Весь гастрольный штат...

Жиль безумно боялся, как бы пресса не пронюхала, что я с ним, и велел мне записаться под чужим именем в отеле дю Рон, где он будет ждать. Просил спрятать волосы и надеть черные очки, не просил только приклеить усы, и на том спасибо.

Я и сегодня не люблю ездить одна, а тогда просто не выноси­ ла! Застенчивость, несамостоятельность, страх неизвестности в чужой среде, без друга, без соломинки, чтобы уцепиться. А потом гастролировать — значит кочевать, мотаться по гостиницам и почти не быть вдвоем!

Я тряслась от страха, но решилась. Под лежачий камень вода не течет. Жиль достаточно ездил, чтобы увидеться со мной, могу и я один раз для Жиля стронуться с места.

Я села в спальный вагон Париж — Женева в строжайшей тайне.

Ален проводил на вокзал. Февральский день 1958 года. Холод­ но. Я надела свою норку «на вырост».

На другое утро я уже в Женеве. Шел снег. Я обмоталась плат­ ком, до глаз закрылась шубой, вдобавок черные очки — попро­ буйте, узнайте! В отеле дю Рон записалась «мадемуазель Мю- сель» — маминой девичьей фамилией, как было условлено с Жилем, и благополучно добралась до заказанного мне номера.

Там ждал огромный букет с запиской, извещавшей, что Жиль опоздает, сломалась машина. И вот я бегаю по номеру, смотрю, как над рекой идет снег... волнуюсь... скучаю...

Вечером он пел в Женеве.

Понятно, раз опоздал — прямиком на концерт, не ко мне же!

Пробую читать, потом звоню Алену. Говорю, что сижу в гос­ тиничном номере и дико тоскую! Ален советует спуститься в бар, выпить, отвлечься.

Но не в шубе же и платке спускаться выпить!..

Ладно, в конце концов надоело играть в невидимку. Я спусти­ лась в бар в виде Брижит Бардо, и меня увидели!

Уселась за стойкой и заказала томатный сок.

И тотчас пошел шепот, стали оборачиваться... Гостиничные служащие просовывали в двери головы, как кукушки в ходиках.

Долго сидеть одной мне не пришлось. «Помните, мы с вами встречались у таких-то пять лет назад, когда вы были замужем за Вадимом?» В другое время я бы этого типа послала подальше, но сейчас улыбнулась ему, как можно ласковей, радуясь, что есть с кем по­ говорить, а не торчать одной всем на обозрение, как диковинный зверь. Однако радовалась недолго. Оказалось, слушать этого типа еще скучней. Я вернулась к себе в номер, снова ждать, но ждать по-другому: я, взбудоражив отель, тоже теперь тут хозяйка, а не бедная приживалка в ожидании хозяина!

Я — это я, а он — это он, и у нас здесь свиданье.

Мы на равных, это совсем другое дело.

Жиль влетел, как вихрь, закружил меня в объятьях, познако­ мил с Жаном, братом и помощником, сказал, что любит, что обо­ жает, и вихрем умчался в театр. Я поняла, почему его зовут «Гос­ подин Сто Тысяч Вольт». После него стало тихо-тихо, вещи обре­ ли нормальные размеры, Жан смог сказать несколько слов.

«Рэймон Бернар, дирижер оркестра Жильбера, зайдет за нами перед концертом и отведет в театр, в Жильберову артистичес­ кую».

Значит, опять играть в невидимку посредством платка, очков и прочего.

Все, однако, шло хорошо до артистического подъезда.

А там — давка, народ, фотографы стеной.

Бернар в испуге накинул мне шубу прямо на голову и повел меня, как слепую. Я спотыкалась, ничего не видела, задыхалась под шубой, в обезумевшей толпе.

Наконец добрались до артистической. Пахнет пудрой, сигаре­ тами, виски и мужским одеколоном. Меня втолкнули в каморку рядом и сказали ждать. Скинув шубу, я увидела, что нахожусь в умывальной комнатке. За стеной голоса, смех, потом хохот Жиля, особенный, похожий на хриплое крещендо;

звон стаканов. Потом все ушли, а Жиль вот-вот выйдет на сцену: зазвенел звонок.

Когда все совсем стихло, я открыла дверь и выглянула.

В комнате никого.

Как хорошо в тишине! Налила себе виски (которое терпеть не могу!) для бодрости. Я устала, выдохлась и сама удивлялась, что я делаю здесь, в этом театре, в этом городе одна и почему меня, как прокаженную, скрывают и стыдятся.

Было очень грустно.

Я слышала, как на сцене Жиль поет песни, которые я любила и помнила наизусть. Я знала, что за кулисами его ждет жена со стаканом воды, на случай, если в паузе он захочет пить. Я-то ему воды не протяну, я любовница, а любовниц прячут!

Жиль забежал ко мне — я смирно сидела на месте. Он был потный, счастливый, сказал мне, что поет в этот вечер для меня.

Ничего себе;

для меня, которая где-то на задах... Ну и что, ведь он любит меня, обожает!

Я все-таки протянула ему стакан воды. Его глаза блестели...

Вспомнилась строчка Гюго: «Все ж дай ему напиться!»...

Под конец концерта пришел Жан. Он очень деликатно попро­ сил, чтобы я вернулась в чулан, пока журналисты, фотографы и всякие там друзья-приятели, которые неизбежно набьются в ар­ тистическую, не уйдут. Я вернулась и, за неимением в чулане сту­ льев, уселась на унитаз. И стала ждать. Курила сигарету за сига­ ретой. Минуты ползли еле-еле. Возвращение со сцены, шум, гам, поздравления, автографы, треск вспышек, интервью, грудной женский смех, хлопанье двери, «до свиданья!», тишина.

Теперь — скоро. Жиль, наверно, ушел с поклонниками, и Жан придет меня вызволить. Сама я не решалась выйти: мало ли кто еще застрял у Жиля.

Вдруг свет погас.

Ничего себе! Нет уж, хватит с меня концерта!

Я щелкнула зажигалкой, покинула «уголок» — не тот, о каком мечтала, и очутилась в артистической. Тут тоже полная тьма.

В коридорах, за кулисами тоже. Театр закрыт, я взаперти!

Я зарыдала от бешенства, бессилия, тоски, усталости, и опять поклялась, и опять с опозданием, что никогда, никогда не буду любовницей женатого мужчины! Никогда не засяду в чулан хуже сортира! Не спрячусь! Никогда! Ни за что!

Именно в этот миг зажегся свет, вошел Жан, извинился, что опоздал, но пришлось-де ждать, пока не уйдут все: рабочие, гар­ деробщицы и прочие. Теперь путь свободен, никто не увидит, часа ночи...

Да только вот Жиль сидел в ресторане с друзьями. Они, сказал Жан, ужинают, а мы заедем за ним. Нет, конечно, я не выйду, а останусь ждать в машине.

Жан припарковался не очень близко, вернее — очень не близ­ ко, и пошел за Жилем. Ждать минут пятнадцать, не больше, Жиль сейчас уже расплачивается. Шел снег. Я замерзла, хотела есть, спать, все, мягко говоря, надоело! Включила радио — музы­ кальная передача. Включила мотор — согреться. В 3 ночи на улице никого. Где ресторан, не знаю. Сижу в туфельках на шпильках. Не искать же такси в снег и гололед!

Я решила, что, если я не иду к спасителям, пусть спасители идут ко мне. В полицейской форме. И раскрыла я в машине все окна, и врубила радио на полную мощность. Грохот раздался чу­ довищный. Бешеное ча-ча-ча. Помирать, так с музыкой. Окна ближайших домов раскрылись. Добропорядочные швейцарцы, разбуженные моей музыкой, стали возмущаться.

А я — веселиться.

Заспанный консьерж крикнул, что вызовет полицию. Я — ноль внимания. Молодые люди, возвращавшиеся с вечеринки, навеселе, подошли к машине, выкрикивая непристойности. Я — ноль внимания.

Вдруг кто-то узнал меня!

— Да это Брижит Бардо!

— Ага, ври больше!

— Она, говорю!

— Да че ей тут делать, ночью?

— Щас спрошу!

— Вы часом не Брижит Бардо?

Я — ноль внимания.

Наконец прибыла полиция. Полицейские собирались вчинить мне судебный иск за нарушение тишины в неположенное время.

В общем, когда в 4 утра Жиль и Жан пришли, чтобы ехать в отель, их встретила революция.

Жиль злился — не то слово!

А я радовалась — не то слово!

На другой день, вернее, через несколько часов я уехала поез­ дом в Париж, навеки оставив Жильбера изумляться и не пони­ мать, что именно мне не понравилось, когда все было так пре­ красно!

Конечно же, я просто капризная, разве нет?

* * * На авеню Поль-Думер я приехала опустошенная вконец. Ален глазам и ушам своим не верил, увидев, что вернулась так скоро, и услышав, почему.

Мой дом мне показался раем с Клоуном, Гуапой и потомст­ вом. Все радовались, обнюхивали. Но в сердце у меня, в голове — пустота и тоска. Я называла это состояние «кринг-кронг».

Я оказалась в полном кринг-кронге!

Что теперь делать?

Когда снимаешься, есть цель, и силком заставляешь себя идти на студию. А на студии — друзья, работа: не до кринг-кронга!

Дни расписаны до минуты. Некогда думать о себе. Я не за себя отвечаю — только за работу.

А теперь...

Что делать со всеми этими днями и ночами?

Куда ехать отдыхать одной, в феврале?

Терпеть не могу коньки и лыжи!

Пойти куда-нибудь с кем-нибудь. Куда? С кем? И потом, театр, кино — это пара часов вечером, а ведь впереди вся ночь...

В музеи? Скучища. Ненавижу, когда произведения искусст­ ва — в ряд. Не знаешь, куда смотреть... По магазинам? Невоз­ можно! У подъезда почти всегда фоторепортеры, следуют за мной стадом и привлекают ко мне праздную толпу, которой избегаю, боюсь! И я решила разбирать почту и заниматься хозяйством.

Когда я была в кринг-кронге, то двигала мебель с места на место. Мне казалось: изменю обстановку — изменюсь сама.

Именно об этой моей привычке Жан-Макс Ривьер написал песню «Новая квартира».

И вот собаки бесятся, а мы с Аленом перетаскиваем диваны, столы, ковры, кресла из комнаты в комнату. Комнат всего две, поэтому управляемся быстро. Потом без сил, но в восторге созер­ цаю новый дом... Часто не нравилось, и давай! Все обратно! Тут тебе и зарядка, и капитальная уборка, и раскопки ручек, монет, сигарет, иногда чего-то совсем давнишнего...

А служанке, наверно, лежалось на лежанке!

Письма оказались хорошим развлечением. Я читала все под­ ряд, некоторые были со странностями, чтобы не сказать — «с приветом».

Были письма с бранью, с просьбой денег, с признаниями в любви, с похабщиной. Надо было бы сохранить несколько... Все выкинула.

В одном письме пришло приглашение в Кортина д’Ампеццо, очень престижный зимний курорт в Италии... А еще пришли фо­ тоснимки особняков на Лазурном берегу... И кипа обычных сче­ тов, налоги, пошлины и тому подобная дребедень.

Заходила я к бабушке с дедушкой. Они совсем скисли, не видя меня так долго. У Бума был вид усталый, он уже не работал. Дада с наслаждением готовила мне спагетти.

И я радовалась, когда была с ними.

Бабуля советовала принять приглашенье в Кортину. Она обо­ жала все итальянское. В Италии она прожила полжизни. Мама тоже одобряла Кортину: развеюсь немного.

Таким образом, я отправилась на неделю в итальянские снега в обществе Мижану и дублерши Дани.

Думала, будет деревянная хижина из сказки о Белоснежке, оказалось — особняк в стиле модерн начала века, с башенками и балкончиками в кованых решетках. Целый эскорт слуг, номера — комнатки-будуары! Хрустальные люстры, и мебель рококо, и бронза, и мрамор, и позолота.

Я чуть было не уехала тут же!

Но ведь пригласили меня с моим собственным эскортом город Кортина д’Ампеццо, мэр, именитые граждане. Без дипломатичес­ кого скандала не удрать. В общем, нужна я им для рекламы.

Взялся за гуж...

А потом, под лежачий камень...

И за королевское обслуживание в отеле «Кристальди» при­ шлось тащить хвост репортеров и журналистов весь срок пребы­ вания в Кортине.

Что свинство, то свинство!

Некий Жерар де Вилье из «Франс-Диманш» был особенно не­ скромен и гнусен. К счастью, я встретила Поля Шалана, пари- матчевского журналиста, приятеля Вадима.

Его стараниями мой рекламный визит стал сносен. Поль водил нас в траттории, настоящие деревянные шале с клетчатыми скатертями и занавесками. Дани, Мижану и я спали втроем в одной постели — гигантском катафалке почти трехметровой ши­ рины: я бы померла со страху, спи я в нем одна!

К люстре мы подвесили все наши чулки, платки и шарфы.

Получилось пестро и оживило помпезный номер. Горничная, очень вышколенная, каждый день вставала на стул, чтобы убрать все тряпки в комод Людовика XVI, а мы каждый день вытаскива­ ли их обратно и запускали вверх, пока они не повисали на хрус­ тальных бомбошках под наши вопли: «Оп! гоп! одна есть! ура!» После официальных приемов (скучнейших коктейлей в гости­ ной отеля) и стоянья перед фотообъективами с мэром, женой мэра, дочерью мэра, кузиной мэра, директором отеля, чьим-то зятем, бухгалтером, тещей директора отеля и тройкой служащих я прихватила свои вещи и вместе со своими голубушками дала тягу!

Единственное светлое воспоминание — прогулка в Венеции, где мы садились на поезд. Прошлись, наконец-то одни, по зим­ ней Венеции, облачной и туманной, без единого туриста — вот уж, действительно, достопримечательность!

* * * Во время моего путешествия Жиль звонил неоднократно, но Ален отвечал односложно. Да, прав Наполеон: «В любви одна по­ беда — бегство».

Жики заходил узнать, не прокачусь ли я с ним на юг, Ален ничего определенного не ответил.

А я еще морально не окрепла, чтобы сопротивляться Жильбе- ровым звонкам, потому решила скорей уехать с Жики к зимнему кассийскому солнцу. Жики до сих пор киснул после ухода жены.

Итак, я поручила Алену дом и собак, переменила в чемодане джинсы с майкой на спортивные штаны со свитером, и мы на моей симке с откидным, но не откинутым верхом двинули с Жики к прованскому солнцу залечивать наши общие раны.

Жики, мой друг и наперсник, очень дорог мне.

Он на десять лет старше меня и всегда, как старший брат, поддерживал меня. Его опыт и здоровая крестьянская смекалка пошли мне на пользу. В деликатных ситуациях советы его были кстати.

Жики любит все простое и подлинное, море, солнце, кассий- ские холмы. Любит непосредственность и не любит, как сам вы­ ражается, «дурь»! Каждую минуту он способен сделать неповтори­ мой. Он ценит время и не тратит его попусту.

В ту поездку Жики открыл мне Эпикура. Рассказал про грека, который умел наслаждаться жизнью, от него-то и слово «эпику­ реец». Например, рассказывал: когда Эпикур ел апельсины, то не просто жевал, а впивался зубами, глазами, носом, пальцами...

С тех пор Эпикур для меня — любитель апельсинов!

Жики писал в своей манере деревенские пейзажи, женские портреты, нью-йоркские небоскребы. Мне ужасно нравятся его карандашные наброски на клочках бумаги, от случая к случаю.

Мы осмотрели все дома, которые расхвалили агентства за кра­ соту, тишину, местоположение и пр. Ни один мне не понравился.

Слишком велики, далеки от моря, вычурны и дороги. Плюнули мы и решили заехать в Сен-Тропез повидать моих. Папа с мамой жили в рыбацком домике на рю Мизерикорд.

Как прекрасен Сен-Тропез зимой!

Мы взяли напрокат велосипеды и объехали все улочки и зако­ улки. Я открыла для себя совершенно неожиданный город: сре­ дневековый. Во время съемок фильма «И Бог создал...» я не раз­ глядела его. И теперь я в него влюбилась и решила, что дом куплю именно здесь.

И назад — в агентства.

Но дома на продажу нет!

А тем более на берегу. Ладно, подождем!

Я понемногу приходила в себя, Жики тоже. Родители радова­ лись, что я наконец ожила. Хохотали мы по каждому поводу. Ве­ чером затевали игры у крохотного камина в гостиной, пожирав­ шего кучи сосновых шишек. Гостями нашими были Франсуа де л’Эскинад и Феликс де л’Эскаль, представители сен-тропезской знати!

Пока я наслаждалась жизнью, пресса принялась за нас с Жильбером. Да только поздно!

Но, увы, в результате репортеры из «Нис-Матэн» и «Вар- Матэн» теперь увязывались за мной, думая, что я тут с Жильбе­ ром инкогнито.

Жизнь опять стала адом!

Ни покататься на велосипеде, ни позагорать! Не успеем мы с Жики выйти из дома — объективы, вспышки.

А беднягу Жики газетчики приняли за Беко! Газетчики — тоже бедняги: здорово им влетело от редактора, когда они гордо выложили ему на стол «суперснимки» со мной и Жики. Спасая честь, местные газеты намекали, что Жики — моя дежурная пас­ сия. Вот так создавалась легенда, что я обожаю скандалы и меняю любовников, как перчатки. Я обожала спокойствие, а скандалы обожала пресса! И так было всегда! Это отравляло мне жизнь и создавало ужасную репутацию, с которой пришлось бо­ роться.

Величайшая несправедливость всей моей жизни!

В том же 1958 году Мишель Рено, танцовщик, звезда париж­ ской Гранд-Опера, папин друг, свел меня с двумя типами, от­ влекшими прессу.

Дело, впрочем, было хорошим.

Меня попросили съездить в Валь-де-Грас к раненым в Алжир­ ской войне. В то время кинозвезд, таких, как Мерилин, часто просили навестить молодых людей, рисковавших жизнью и про­ ливших кровь за родину. Однажды утром в сопровождении Алена я поехала к устроителю дела.

Так познакомилась я с Жан-Мари Jle Пеном и помогавшим ему Пьером Лагайярдом.

Они тоже были молоды и безгранично благодарны мне за со­ гласие. В такой приятной компании я приехала к раненым. Они страдали, но рады были моему приезду. Мне вспомнилась пре­ красная песня. Ее пел Жан-Клод Дарналь: «Войне подай парней!

Любовь и соловей не требуются ей, ей в барабаны бей...» Я брала солдат за руку, отвечала взглядом на взгляды, чувст­ вом на чувство. В возмущении я покинула это царство боли, аб­ сурдной, никчемной, царство под названием Валь-де-Грас! Ос­ тавьте наконец в покое солдатиков, калек в 20 лет!

Я не политик, но у меня есть свой взгляд на некоторые вещи, есть чутье, как правило, безошибочное.

Я люблю справедливость. По-моему, в основе ее — очевид­ ность.

Совершенно случайно я снова встретилась с Ле Пеном на обеде у своего адвоката мэтра Жана-Луи Бугеро в Сен-Тропезе июня 1992 года. Ле Пен — обаятельный, умный человек. Как и я, возмущен некоторыми вещами. Эрудит, сыплет анекдотами, исто­ рическими и современными. Правда, общения не вышло: внезап­ ное чувство, взаимное, толкнуло меня к одному из его друзей, Бернару д’Ормалю, на счастье и горе.

Всю жизнь обо мне судили и рядили вкривь и вкось, и добро­ хоты, и зложелатели. Зла я ни на кого не держу. Все забыла, оста­ вила без вниманья. Но кое-чем не поступлюсь никогда.

Так вот, в дружбе не важен цвет кожи!

А если речь о вражде — не сваливайте все на расизм!

Не надо перегибать палки!

Кристина Гуз-Реналь хотела свести меня с Дювивье, ибо съем­ ки начинались через месяц. Пошли примерки костюмов, подбор прически и грима. Ввиду копродукции моим партнером вроде бы назначался Антонио Вилар, прекрасный идальго.

Самым срочным делом стали уроки фламенко.

По сюжету я завлекала мужчин танцами. Кристина очень ра­ дела о «Женщине и паяце» и не отходила от меня ни на шаг. Сле­ дила за каждой мелочью, цветом платья, лишним моим локоном.

Опекала меня, как мать, даже провожала на курсы испанских танцев.

Прекрасный танцовщик Леле де Триана обучил меня фламен­ ко, танцу дикому и чувственному. Как он нравился мне. Получа­ лось у меня неплохо. Я притопывала ногами и покачивала бедра­ ми по-цыгански пылко. Я взмахивала руками в духоте танцзала и глазами дерзко оглядывала воображаемую публику, и выгибалась, и кружилась.

Кристина была в восторге, и Леле, и я.

Кристина повела меня в театр «Антуан» на пьесу Артура Мил­ лера «Вид с моста» с Рафом Валлоне.

Потом уговорила меня пойти поздравить актеров после спек­ такля и принять приглашение Рафа поужинать.

Хотя я никогда не уверена ни в чем, в тот вечер я знала точно, что господину Валлоне понравилась. Мне льстило, что он не сво­ дил с меня глаз, и было интересно слушать его, умницу, эрудита и всеми признанного красавца.

Кристина говорила с ним о литературе, театре, музыке. Я слу­ шала и мотала на ус. Интересные разговоры были редкостью. Го­ ворили, как правило, о еде, дороговизне, погоде и моде или кто с кем спит — что вызывало у меня зевоту.

С Кристиной и Рафом я провела потрясающий вечер.

Раф убеждал встретиться под предлогом, что даст мне почи­ тать пьесу с ролью специально для меня. Пришлось согласиться на завтрашний вечер. У меня в жизни никого. Что ж, как раз!

Почему бы и нет, в конце концов, я свободна, одна, могу распо­ рядиться своим временем, как хочу. Кристина заговорщицки под­ мигивала мне. Ведь на пользу делу, если любовь вдохновит меня.

Я уже говорила: когда не влюблена, дурнею.

Истинная правда.

Когда моя жизнь мрачна, плоска и пресна, я становлюсь на нее похожей. И только когда я любила или была любима, ожива­ ла. И проявлялось все то хорошее, приятное или особенное, что было во мне. Без любви я как лопнувший мыльный пузырь или как сорняк.

Рафа послала мне судьба. Но с ним в чем попало на люди не выйти! Еще недавно газеты обсуждали его связь с одной очень утонченной актрисой. Раф итальянец, а итальянцы чувствительны к красоте, изяществу, шику!

Обдумывая, что надеть, я чуть ли не сидела в шкафу... Ничего, в чулане я уже сидела, мне не привыкать... Но подходящего пла­ тья не находилось! А ужинать мы шли в «Монсеньер», русский ресторан, из самых шикарных в Париже!

Кристина опять выручила меня, отведя в «Мари Мартин». Ку­ пила я золотое узкое платье с разрезом сбоку. Еще надену скром­ ное ожерелье и норку «на вырост». Годится!

В «Монсеньере» я поразилась старой русской роскоши. Шам­ панское в драгоценных кубках, икра, лососина, блины, литые се­ ребряные канделябры, золотые приборы, рыдающие скрипки...

Глаза Рафа!

Голубые и глубокие, глаза пронизывают, почти инквизитор­ ски, всю душу! Я не влюблена, но очарована, заворожена челове­ ком, которому, кажется, мое сердце, непосредственность, просто­ душие важнее тела.

По-моему, платье мое он заметил только, когда я сняла его.

Сначала он любил меня глазами. Глядел и глядел... И говорил со мной, утешая, обучая — тихой ночи, нежному плечу, бездон­ ному взгляду.

Захочу — и он каждый вечер будет приходить из театра ко мне, спать у меня, со мной!

Захочу — и он поведет меня ужинать в лучшие русские ресто­ раны.

Захочу — и он откроет мне мир своей любимой классической музыки, Вивальди, к примеру, даст прочесть лучшие книги луч­ ших писателей.

И я захотела.

С Рафом я, и правда, узнала многое, в том числе тишину. Зато не узнала, что такое чулан по-итальянски! А ведь и Раф был женат. Только он имел мужество не скрывать того, что делал, а гордился женщиной, которую любил.

Как-то ночью, когда мы в энный раз слушали «Времена года» Вивальди, телефон зазвонил и нарушил гармонию! Я не подходи­ ла. Тогда Раф снял трубку сам...

Звонил Жиль!

Разговор был краток:

— Нет, это не Бриж!

— Нет, по-моему, не хочет.

— До свиданья.

Я думала, у меня будет разрыв сердца. Да, разрыв — то самое слово. Потому что с этого дня Жиль никогда мне больше не зво­ нил.

* * * Пришлось оставить Рафа, Вивальди и парижскую Россию ради Севильи, «Женщины и паяца», фламенко!

Терпеть не могу менять знакомое на безвестное. С Рафом мне было так хорошо! Я расцвела, раскрылась. Скажи я слово — он звонил бы мне каждый вечер после спектакля.

А газеты были еще на стадии моего романа с Беко — от жизни сильно отстали. Кое-где, правда, мелькнули случайные снимки, где мы с Рафом выходим из ресторана, но считалось еще, что у нас профессиональные встречи. Наверно, втихую снимаем карти­ ну! Мой отъезд в Севилью пресек будущие сплетни.

В отеле «Кристина» ждали мои девочки, Лоране и Дедетта.

Дублерши Дани не было. Дани не похожа на меня. Кристина с Дювивье взяли другую — Маги Мортини. Маги некоторое время почти не покидала меня. Она уже поработала моей дублершей в «Ювелирах». С ней мы оказались до того похожи, что в кадре из­ дали я и сама не знала, кто из нас кто.

Папашу Дювивье в группе звали Дюдю, но запанибрата с ним никто не был. Он вечно ходил в шляпе и постоянно либо жевал языком, либо поправлял вставную челюсть. Таланта это ему не убавляло, но я сразу учуяла, что с ним будет трудно, даже почти невозможно. Он так и сверлил вас своими хитрыми мышиными глазками и, быть может, думал о вас то же самое, что и вы о нем.

Съемки начинались во время знаменитой севильской ферии.

Ферия — ежегодное гулянье на Пасху. Движенье машин по цент­ ральной улице прекращено. Люди богатые и знатные устанавли­ вают вдоль тротуаров шатры в восточном вкусе, яркие, пышные.

Чем человек богаче и знатней, тем шатер роскошней. Затем по­ среди улицы начинается шествие музыкантов и танцоров, испол­ няющих фламенко.

На каждом шагу пьют сангрию. Солнце пылает, испанская кровь тоже. Можете себе представить, в каком состоянии толпа через 24 часа...

Во время ферии дозволено все. Это как бы всеобщее разгове­ нье после крайне строгого католического поста. Бывает, заденешь ногой влюбленную парочку чуть ли не в водосточном желобе или наступишь на чью-то тушу с головой в винной бочке. Народу — море. Только у знати в шатрах, так называемых «кабанос», во всем этом действе — привилегии, впрочем, довольно условные.

Разница в том лишь, что знать кутит, занимается любовью, рас­ путничает в дорогих шатрах, и все шито-крыто.

Маги дублировала на улице, чтобы оператор проследил за мной в толпе. Народ принял ее за меня и накинулся на бедняжку.

Вырвали ее у них еле живую, в изорванном платье, синяках и ссадинах.

Меня Бог миловал!

Со мной подобную сцену и думать нечего снимать! Так вот нет же, Дюдю решил снимать именно со мной. Ему подавай правдивость. То есть иди сама в толпу!

Я наотрез!

Поглядев на Маги, чистейшее безумие гнать меня на заклание дикарям! Хорошее начало! Дюдю уселся, стал жевать язык и ждать, когда я повинуюсь.

Я тоже уселась — ждать, когда он передумает!

Кристина в панике. Вот тебе и съемки... Бегает от него ко мне, взывает к разуму. А мы с Дюдю оба уперлись! Когда решали что-то, стояли на своем насмерть!

Нечего сказать, гулянье.

Времени потеряли массу. Наконец додумались послать меня в толпу под защитой наших мужчин. Защитников требовался доб­ рый десяток, причем крепких. Но 10 человек, свободных в мо­ мент съемок? То есть бездельников? Признать себя таким охот­ ников не нашлось. Пришлось очень ласково просить присутство­ вавших репортеров и друзей, счастливо встреченных на ферии.

Так и швырнули меня в бурное людское месиво под охраной Мишу, приятеля из «Матча», его брата Жан-Клода и других ребят, симпатичных, хотя незнакомых.

Но мы мигом познакомились.

Меня буквально подняло в воздух. Платье задралось, тысяча рук, откуда ни возьмись, облапили меня, чуть трусы не сорвали.

Я заорала, вцепилась в Мишу, пытаясь влезть на него, чтобы вы­ тащить живот и ноги из адской каши, оторваться от рук, вовле­ кавших в пучину кошмара! Мишу и Жан-Клод были здоровяки, а их, казалось, раздавит обезумевшая толпа. Других ребят унесло и носило по воле волн...

Как меня вызволили, не знаю, я была почти без сознания.

Полиция держится от ферии подальше. Так что преступлений на празднике хватает. О них узнают уже после всего, когда нахо­ дят трупы.

Один Дюдю был. в восторге. Он радостно потирал руки и при­ говаривал: «Вот видишь, не умерла же!» К счастью, в подвале отеля имелся ночной ресторан «Ла Боде га».

В то время я, чтобы отвлечься, ходила танцевать. Да нет, не танцевать! Устроить самой себе представление, просто так, для души, и делать что хочется. В те вечера мы с Маги в сопровожде­ нии Мишу и Жан-Клода были гвоздем программы!

Каким же здоровьем я должна была обладать в те годы, чтобы хватало меня на «ресторанный» успех после каторжного дня рабо­ ты! Что и говорить, жила на всю катушку. Спала мало, но так крепко, что даже Раф, звоня, еле мог меня добудиться.

Перед уходом на съемки утром письма, записки, цветы на мое имя мне приносил служитель. Однажды, выспавшись чуть лучше обычного, я присмотрелась к нему.

Господи, молод, привлекателен! Где же я раньше была! Меня никогда не занимало социальное положение тех, кто мне нравил­ ся. Служитель или кто, если хорош собой, остальное — тьфу...

Вот только попробуйте строить глазки в семь утра, если вы сей­ час спали, а не плясали — а я не плясала, нет!

Мне тогда было 23 с половиной года. Он, вроде, моложе, ну и что! Звали его Хавьер, хозяину отеля он приходился племянником и готовился на курсы гостиничного хозяйства. Работал до шести, я тоже — очень удачно! Я попросила его нанять фиакр на 7 вече­ ра: мне хотелось посмотреть с ним Севилью!

Он пришел на свиданье. Я тоже.

Фуражку служителя он снял. На нем были джинсы и майка.

Я стерла всю косметику, дышалось мне легко. Фиакр ждал. Па­ рень повез меня по Севилье, как настоящий экскурсовод: по­ смотрите налево, посмотрите направо! Моя рука чуть касается его бедра, а ему хоть бы что!..

Одни сплошные дурацкие рассказы про дурацкие достоприме­ чательности. Наконец я не вытерпела и спросила, не сменит ли он тему? Хватит про закаты, байки для старушек-англичанок.

Он осекся и замолк, видимо, не веря, что знаменитость может интересоваться им самим больше, чем памятником! Возвраща­ лись мы так, как мне и мечталось: рука в руке, глаза в глаза, стук копыт в такт стуку сердец, по улочкам вдоль беленых домиков с решетчатыми окнами в плюще и герани... Но мой служитель не захотел, чтобы нас увидели вместе, и вышел в нескольких метрах от входа в отель. Я все могу понять, но чтобы гостиничный слу­ жащий стыдился показаться в одном фиакре с Брижит Бардо — это до сих пор для меня загадка!..

Ну, да ладно. Мы условились о свидании у меня в номере ровно в полночь.

После неистовых ча-ча-ча с Маги, Мишу и Жан-Клодом в «Ла Бодеге» я вернулась в номер и дождалась своего рыцаря. Рыцарь явился с ледяной бутылочкой «Моэт и Шандона». Но он так и трясся со страху, как бы кто не увидел... Я удивленно посмотрела на него и предложила шампанского. Ему понравилось, попросил еще. Когда я взяла его за руку, он выдернул руку так быстро, что я перепугалась. Я и без того вечно в себе не уверена, а так тем более!

Может, он гомосексуалист?

Или девственник?

Хотя в 20 лет, в Испании — вряд ли...

Тогда в чем дело?

В том, — со слезами ответил он, — что как раз вчера умерла его бабушка и что... и что то, и что это...

В общем, я в постели с юношей, оплакивающим бабушкину кончину! Чуть не всю ночь я утешала его, пока не позвонил Раф.

Парень тут же дал стрекача. И я поклялась Рафу всеми святыми, что мне очень грустно и одиноко. И я не обманывала!

Ничего у нас с Хавьером не получилось.

Тайна осталась тайной. Жалеет ли он теперь? Не знаю! Во вся­ ком случае, он опять стал примерным служителем и приносил мне записки и письма, а когда попозже я спросила, пережил ли он бабушкину смерть, он сказал, что да, но что теперь очень больна его мама, из чего я поняла, что он еще не готов любить другую женщину! Это единственный подобный случай в моей жизни, потому и говорю о нем!

В Севилье отвели меня и на бой быков!

Раньше я ничего об этом не знала и знать не хотела, но Крис­ тина и Жорж Кравен, наш пресс-секретарь, решили, что в рек­ ламных целях меня следует лишить данной невинности.

И так, ясным воскресным днем, когда заняться особо нечем, меня отвели смотреть то, что в жизни своей больше не увижу, а буду вечно осуждать и проклинать! Сидя в амфитеатре на почет­ ном месте в тени, я смотрела на арену — белую, красивую! Во­ круг сотни людей. Нет. Каких людей? Нелюдей. В шляпах, с вее­ рами, мужчин, женщин, с виду прекрасных, в душе безобразных, кровожадных.

Я была одной из них и умирала от стыда!

Над загоном висели часы. Когда бык выходил, на смерть ему отводилось 20 минут. И я неотрывно следила за стрелками, похо­ жими на пики тореадоров.

Когда бык, красавец, природная стихия, мощь в чистом виде, издох, лошади оттащили его на разделку, и два человека освеже­ вали, чтобы отдать на котлеты в городские больницы! После этого выгнали второго быка, и снова двадцать минут потехи!

И опять мясник-тореро срывает аплодисменты. За хорошую рабо­ ту он снова получит уши и хвост!

И так шесть раз подряд!

Меня тошнило, и до сих пор тошнит, и будет тошнить всегда!

Дамы и господа, любители корриды, почему бы вам не отпра­ виться утолить жажду крови просто на бойню?

Там удовольствие — сторицей! Вот там смерть так смерть, в больших количествах, в чистом виде! Вы обожаете кровь, агонию, насилие, ну так и нечего изображать недотрог, имейте мужество быть такими, как вы есть, сходите же на бойню и ешьте мясо и дальше, если охота не пропадет!

А пока оператор съемочной группы и газетные репортеры сте­ регли мои реакции!

Тогда я еще была другой. Мне сказали аплодировать — я ап­ лодировала! В душе волком выла, но влух пикнуть не смела!

Да, один раз сидела на бое быков в Севилье, и аплодировала, 6— но была глубоко потрясена зрелищем смерти, и другого раза — не будет.

* * * Кристина Гуз-Реналь, как и все женщины, обожает драгоцен­ ности. А я к ним безразлична. По-моему, лучшее для женщины украшение — молодость, лицо, волосы, сердце. Остальное излиш­ не. То, что продается, — не ценность.

Тем не менее (но и не более, как добавлял один из моих дру­ зей) Кристина услыхала про одного «гениального ювелира» на Калье Сьерпес. Однажды вечером после съемок она решила от­ вести нас с Дедеттой и Маги к нему. Что ж, ладно.

Магазин закрывался в полседьмого, времени переодеться нет, и я пошла, как снималась, в черной облипушке — суперсексуаль- ном платье, с волосами по плечам, как у цыганки, и босыми но­ гами. За мной побежало пол-Севильи.

А улица Калье Сьерпес — тупичок на холме, идет в гору. Юве­ лирная лавка — в самом конце. И войти-то мы вошли, все четве­ ро, а вот выйти уже не могли. Десятки мужиков загородили доро­ гу, выставив все свое мужское достоинство прямо перед витриной ювелира!

Уж конечно, их главные фамильные ценности!

Боже, что за ужас!

Глаза Кристины метались от дымчатых топазов к торчавшим жезлам по ту сторону витрины.

Без полиции нам не выйти.

Испанские полицейские, шуты гороховые, вывели нас, да толку от них было мало. Опять эти руки, появляются ни с того, ни с сего и лезут под юбку. 5—6-летние шкеты, цыганята, липли к ногам, хватали за ляжки! Стыд и позор, но уж как есть!

Если любите сильные ощущения, побывайте на Калье Сьерпес в Севилье. Останетесь довольны.

Итак, я поплясала с босыми ногами на столе, поездила вер­ хом, поприставала к Вилару, поиграла и пофлиртовала в солнеч­ ных цветущих патио и вернулась в Париж. Натурные съемки были закончены.

С моим четвероногим семейством стало хлопотно. Пять собак!

Для псарни дом тесноват! Но какое счастье — встреча с ними, их горячие ласки, сумбурные, как всегда после вашего долгого отсут­ ствия. Но надо внять рассудку и найти трем малышам других хо­ зяев.

Ален уже все предусмотрел.

Лидо взял владелец ресторана с острова Сен-Луи. Он обожал щенка и ждал моего возвращения, чтобы забрать его. Блюбель взяли в деревню под Парижем очень милые люди. Премьера со­ ставила счастье Аленова друга, человека одинокого.

По очереди я расставалась с ними, с теми, кого приняла, лю­ била, растила — и сердце разрывалось. От них остались всюду на полу игрушки. И еще следы щенячьих луж на ковре как память о чем-то подлинном, прекрасном, чистом. Гуапа искала щенков и плакала. И я плакала.

И дала себе слово, что однажды заведу много-много собак, буду жить в деревне и ни за что не отпущу от себя крохотных су­ ществ, за которых отвечаю, раз уж дала им родиться.

В апреле 1958 года в Брюсселе состоялась Всемирная выстав­ ка!

Почетное место занял павильон Ватикана. В нем имелся зал для всяческих святых, Бога, чудес и т. п. Имелся и другой зал, выставлявший «Зло», серное пламя, чертей, разврат, ад.

А кто же олицетворял грех и мерзость?

Я.

Фотоснимок, где я танцую мамбу из «И Бог создал...».

Вот был скандал!

Папа, обезумев от бешенства, сорвался с места и полетел по епископам и архиепископам Парижским, Французским, Наварр­ ским, так что десять дней спустя снимок был снят. Теперь грех во всех его проявлениях олицетворяло пустое место, но мой образ, моя жизнь еще долгое время связывались с аморальностью, плот­ ским грехом, рогатым чертом и были символом развращенности.

Я очень страдала из-за этого, родители тоже.

Когда я думаю об этом теперь и сравниваю с тем, что проис­ ходит в обществе сегодня, я вижу, как по отношению ко мне ве­ лика несправедливость церкви со всей ее проповедью любви и терпимости к ближнему своему.

Съемки продолжились на киностудии «Булонь», с прекрасно сделанными декорациями Жоржа Вакевича. Полное впечатление, что я в Севилье!

Дюдю, такой же, как всегда, продолжал выкрутасы!

Во время репетиции сцены, где я посылаю Вилара к черту, Дюдю решил, что я покажу ему язык!

Я — показывать язык! Да еще крупным планом!

Ни за что.

— Ты покажешь язык.

— Нет.

— Почему это?

— Потому что показывать язык — невоспитанность, потому 6* что родители запрещали мне, тем более крупным планом это не эстетично.

И Дюдю уселся жевать свой в ожидании, что я покажу свой.

Погасили прожекторы. Все занялись своими делами. Работа пре­ кращена...

А Кристина не на месте!

Фред Сюрен, которому каждая минута обходилась в тысячи франков, был вне себя.

«Как, все это из-за языка?» Никогда еще язык не стоил так дорого. Чуть было не вызвали поверенного составить протокол. Страховые фирмы не возмеща­ ют «отказ актрисы показать язык».

А пока остальные языки благополучно чесались.

Через несколько часов обсуждения пришла Кристина в ярос­ ти. Нельзя даже сбегать в парикмахерскую без того, чтобы я не выкинула фортель! И все наши ну высовывать язык: мол, смотри, ничего ужасного! Даже Кристина высунула. Но, чем больше я смотрела на свисавшие языки, тем крепче, не желая им подра­ жать, сжимала рот.

И победила!

Показ языка был заменен мне на гримасу, которую я стара­ лась скорчить как можно менее безобразно!

Зато после этой истории разные языки дали себе волю!

Однажды майским днем я сидела на студии в своей гримубор­ ной, дожидаясь, что один из помрежей придет за мной. Накра­ шенная, готовая, полуголая в своем съемочном рваном платье.

Вдруг Лоране, костюмерша, объявила, что какой-то тип хочет меня видеть.

Я всегда ненавидела у себя незваных гостей, когда находилась на студии! Люди, зная, что у меня съемки, приходили и желали побеседовать. И не было этому ни конца, ни края! «Гости» дово­ дили меня до белого каления. Оставят меня в покое или нет?

В этот день снимали труднейшую сцену. Я хотела остаться одна и сосредоточиться. Лоране сказала, что тип настаивает, го­ ворит, что мы знакомы по «Эскаль» на Мсье-ле-Прэнс.

Я сразу подумала на Педро или Нарсиссо.

Оказалось — клошар!

Увидев его, я попятилась было, но потом взяла себя в руки.

Он стоял весь в заплатах. Пластырь на свитере, изолентой обмо­ таны башмаки и старая тряпка вместо воротничка.

Шикарный поклонник!

Но глаза глубоки, жгучи, руки прекрасны, чисты. В конце концов, ничем не хуже других, даже лучше!

Он хотел есть и пить!

Я попросила Лоране принести обед на двоих ко мне в ком­ нату.

Никогда не забуду при этом ее физиономию! Лоране была как бы моей кино-няней! С огромным тактом и безграничной любо­ вью ко мне. Она, видно, сильно струсила. Побежала за Одеттой.

Пришла Одетта под предлогом, «не нужно ли чего». Увидев «типа», вытаращила глаза. Потом побежала за кем-то, а тот побе­ жал еще за кем-то... Вскоре в дверь стали просовываться головы, головы!

Знали бы они, как чудесен, увлекателен, образован этот чело­ век и как далек от них, нас, меня, один на своей планете красоты и правды и одинок в своей цельности!

Мы пообедали. Кормила нас Лоло, хмуро, поджав губы.

Любовное свидание звезды и бродяги — есть на что посмот­ реть.

Красотка и клошар!

Но клошар особенный — умеющий сидеть за столом, с без­ укоризненными манерами и прекрасным французским. Говорил о Бахе, Бетховене, Моцарте, о своей любви к музыке. Рассказал ис­ торию своей любви, разочарование, уход. Крах всей жизни из-за измены! Я слушала его, изумленная, и веря, и не веря, и все же — веря!

Что за удивительный человек!

Он ничуть за мной не ухаживал. Просто изливал душу.

Я смотрела на его руки: наверно, он не лжет, что был большим пианистом! Наверняка. Но хорошо бы удостовериться.

На студии, на складе, был рояль.

Провожая клошара до дверей, я спросила, не хочет ли он, лю­ бопытства ради, погулять за кулисами. Он с радостью согласился.

За нами последовала вся группа, в том числе Дедетта, Лоло и Маги. Наши почуяли развлеченье. Киношники — мерзкий народ.

Все, что не выглядит на миллион, для них — мусор. Так что мой клошар ничего, кроме презрения, не заслуживал.

Но он и бровью не повел. По сравнению со мной он казался неуязвимым.

Увидев рояль, я изобразила удивление и попросила клошара сыграть. Честно, я за него побаивалась. Но, если тебе наплели с три короба, тоже неприятно. Уж лучше припереть к стенке! Он не заставил себя просить, провел по клавишам, попросил табурет и блистательно сыграл сонату!

Каков урок!

Вся наша группа стояла замерев. У Дедетты глаза были мок­ рые, Лоло дышала учащенно, как случалось с ней в сильном вол­ нении. А я гордилась, гордилась им, его мужеством бросить все из-за любви. Мало людей, способных так поступить. Он оказался способен.

Ушел он, как пришел, с той лишь разницей, что вслед ему смотрели с уважением. Не знаю, как зовут его, никогда не знала, он навеки останется безымянным!

Вечером я рассказала эту историю Рафу. Он не удивился!

Он поставил мне фортепьянный концерт Моцарта и концерт для двух скрипок Баха. Адажио из баховского скрипичного кон­ церта — словно дыхание.

И я проводила вечера, дыша в такт скрипкам!

В самом деле! Бах сделал адажио похожим на мягкий тихий вздох. Днем я стучала каблуками в ритме фламенко на съемках «Женщины и паяца», а вечером тихонько дышала в объятиях Рафа в такт адажио из баховского концерта для двух скрипок с оркестром.

XII Однажды вечером мама позвонила мне из Сен-Тропеза. Она нашла дом «у самой воды», но агентство требовало дать ответ не­ медленно: желающих купить много.

Это было 15 мая 1958 года!

Из-за съемок я не могла выехать сразу, и только в субботу ве­ чером отправилась поездом в Сен-Рафаэль. Мама встретила меня и прямо с вокзала повезла смотреть виллу «Мадраг».

Я попала в тропический рай. Высоченный тростник, кактусы всех видов, мимозы, смоковницы, среди всего этого дом притаил­ ся под бугенвилией в фиолетовом цвету, и море плещется почти в гостиной! Я всегда знала, чего хочу!

И я купила виллу «Мадраг».

В то воскресенье контора нотариуса в Сен-Тропезе в порядке исключения была открыта. Мадам Муазан продала мне дом за миллиона старых франков, вместе с мебелью! Вечером в воскре­ сенье я уехала на поезде в Париж, так как в понедельник утром мне предстояла съемка. Мой кошелек понес ощутимый урон, надо будет изрядно потрудиться, чтобы справиться с таким расхо­ дом!

Мама спешно вернулась со мной в Париж.

Буму совсем плохо!

Из студии, снимаясь в бурных сценах, я звонила в перерывах, чтобы узнать, как чувствует себя единственный мужчина, кото­ рый по-настояшему что-то значил в моей жизни — мой дед, Бум.

У него был рак легких, уже давший метастазы...

По вечерам, после съемок, я часами сидела у его постели, рас­ сказывая ему о вилле «Мадраг», куда он обязательно приедет от­ дохнуть, как только ему станет получше. Я лгала со слезами на глазах, лгала просто так: он со своей проницательностью и ясным умом снисходительно слушал мою ложь. Он страшно исхудал, дышал с огромным трудом, его тело мучили боли. Прикованный к постели, он зависел от всех и во всем.

Бедный Бум — всегда такой веселый, деятельный, живой, не­ зависимый, мужественный!

Я уходила измученная, убитая, подавленная несправедливос­ тью жизни, несправедливостью смерти. Мне стоило сверхчелове­ ческих усилий танцевать назавтра фламенко и смотреть на всю эту мишуру, среди которой я должна была играть комедию, в то время как мой дед умирал.

7 июня 1958, в 8 часов утра мама позвала меня к телефону, чтобы сообщить, что Бум умер... Бум умер, Бум умер! Эти слова звучали эхом в моей голове, в моем теле, в моем сердце. Бум умер, нет больше этого необыкновенного человека, отныне он будет лишь воспоминанием. Для кого? Для меня... для мамы, для Бабули, для Мижану. Надолго ли? Я позвонила на студию: сни­ маться не могу в связи с кончиной... В связи с кончиной! Какая безликая, холодная, глупая фраза.

На своем смертном ложе Бум походил на надгробие из далеко­ го прошлого. В нем была красота, утонченность и прямота истин­ ных вельмож. Друг нашей семьи художник Киффе изобразил его во всем благородстве застывшей навеки неподвижности. Эта не­ подвижность наполняла меня страхом, ужасом;

с ней застывала какая-то часть моей собственной жизни!

Все кончено, больше никогда, никогда не будет «и зим — и зам — и бум, зим-бам-бум, зим-бам-бум».

Не будет путешествий в книги по географии, не будет чтений по-латыни в подлиннике, не будет его «Если б я не перебрал, этого бы не случилось». Не будет неистовых полек в прихожей.

Не будет больше Бума!

Мама, Бабуля, Тапомпон, Дада и папа пребывали в простра­ ции в разных углах квартиры. Только у нас с Мижану еще были силы, которые дает молодость перед лицом смерти. Бум умирал в страшнейших мучениях, он задыхался много часов подряд, преж­ де чем испустил последний вздох в нечеловеческом спазме. Без венков и цветов мы временно предали его земле в Лувесьенне.

Могилу накрыли плющом из усадьбы — он его обожал.

Позднее мама приобрела склеп на маленьком кладбище Сен Тропеза, и останки Бума перевезли туда. Он первый из нашей семьи был захоронен в этом месте, которое оставалось — пока не было по распоряжению мэра, господина Блюа, безобразно рас­ ширено, — одним из красивейших кладбищ мира.

Я с грехом пополам довела до конца съемки;

в голове у меня была одна мысль: уехать на виллу «Мадраг», отдохнуть, все за­ быть.

Этот дом был мне абсолютно чужим. То есть, он, конечно, был моим, но я ровным счетом ничего о нем не знала и видела- то его всего несколько минут. Я поручила Алену купить малень­ кий подержанный «ситроен». Мы набили его чемоданами с бе­ льем, посудой, втиснули туда же клетки с горлицами плюс Клоу­ на и Гуапу, и — вперед, веселая компания! Ален отбыл в «ситрое­ не», а я в спальном вагоне выехала в Сен-Рафаэль.

Я решила позволить себе долгие каникулы, первые настоящие каникулы за много лет. Я была свободна от каких-либо обяза­ тельств: съемки следующего фильма «Бабетта идет на войну» предстояли мне только в начале 1959 года. Солнце, жара, теплое море и хлопоты по устройству нового жилища быстро развеяли меня. Очень скоро я обнаружила, что этот маленький рай доста­ вит мне много хлопот. Дом — не квартира. Это совершенно от­ дельный мир, тут нет ни управляющего, ни совладельцев, ни кон­ сьержки — словом, никого, кто бы вам помог.

Первым вышел из строя водонагреватель! Потом отказал и насос, качавший воду из скважин: мотор перегрелся из-за недо­ статка воды! Наконец полетела вся электросеть: оказывается, не было предохранителя! Я начала жалеть, что не сняла номер в отеле или квартиру... На другой день дом заполонили представи­ тели различных ремесел. Надо было сменить мотор у насоса, на­ полнить резервуар... Электрик поменял проводку и поставил предохранитель... Я рвала и метала: сколько денег вылетело на все эти дела, столь же непонятные, сколь и неотложные. Мне пришлось немедленно написать и приколоть к дверям двух ван­ ных комнат таблички: «Не открывать краны без нужды;

спускать воду только в случае крайней необходимости».

Но это был еще не конец моим бедам!

Кристина и ее муж Роже Анен приехали на несколько дней помочь мне устроиться. Им была предоставлена комната для гос­ тей.

А в одно прекрасное утро все умывальники, раковины, биде, души, ванны и прочие удобства вдруг одновременно засорились!

Чаша моего терпения переполнилась, я была сыта по горло этим домом у самой воды. Водопроводчик не смог ничего сделать.

Очевидно, водостоки и отстойники оказались закупорены корня­ ми из-за того, что в доме долго никто не жил.

Этого мне только не хватало!

И где же они, эти злосчастные отстойники?

Об этом никто понятия не имел!

Пришлось обратиться в фирму «Роза» — «все услуги по ассе­ низации», — и сад превратился в зияющий котлован. Отстойники надо было отыскать во что бы то ни стало.

Сад походил на Верден в самые страшные дни первой миро­ вой войны, а мы мужественно сносили неудобства, пользуясь морем как большой ванной.

В один из таких дней Раф Валлоне сделал мне сюрприз, явив­ шись без предупреждения на своей роскошной «ланчии». Вот уж действительно выбрал время! Он приехал — безупречно элегант­ ный, чистенький, одетый с иголочки, надушенный... а тут мы — заскорузлые от соли и песка, липкие от жары и волнений!

Отстойники, которые наконец-то удалось отыскать, распро­ страняли тошнотворный запах, автонасос работал, всасывая их содержимое с адским шумом, а отбойные молотки сражались с корнями, закупорившими стоки.

Уж не знаю, как он воображал «Мадраг», но вряд ли увидел райские кущи, которые обычно представляют себе, стоит произ­ нести это волшебное слово. Никто не встретил Рафа с распро­ стертыми объятиями: я была слишком занята, закапывала рвы вместе с Аленом и рабочими. Бедняга быстренько смотал удочки, сел в «ланчию» и укатил, так и не поняв, ни тогда, ни потом, что же произошло.

Ну и невелика потеря!

Изысканная элегантность итальянского актера плохо смотре­ лась бы на фоне первобытной дикости и некоторой богемности этого морского берега, с его буйной тропической растительнос­ тью и почти полным отсутствием комфорта.

К нам приехала Маги, моя дублерша.

Мы временно превратили лодочный сарай в комнату для гос­ тей, установив в нем за ширмой умывальник.

Потом явился Жики. Комната Алена превратилась в дортуар, матрасы лежали прямо на полу. Было очень здорово, мы все весе­ лились от души.

Однажды вечером я играла на гитаре на маленьком песчаном пляже;

мы разожгли костер, походили на цыганский табор и были счастливы. Вдруг мы увидели плывущую плоскодонку — на таких суденышках выходят в море местные рыбаки. Грубо сколо­ ченная лодка была, судя по всему, пуста, и ее медленно сносило течением. Жики, отличный пловец, не долго думая, нырнул, пой­ мал плоскодонку и приволок ее к нам на пляж.

Вот удача! Как раз лодки нам очень не хватало!

Алле-оп! Через две минуты все были на борту, включая Клоу­ на, Гуапу и мою гитару!

Жики греб, я пела, мы хохотали;

лился волшебный лунный свет, было тепло, лодка бесшумно скользила по тихой воде, и этот летний вечер был прекрасен. Впервые мы могли посмотреть на «Мадраг» с моря, но вдруг — бум! крак! чпок! стоп! — мы на­ скочили на риф! В лодке куча мала, Клоун упал в воду, музы­ кальная программа завершается визгом, лаем и воплями на раз­ ные голоса. Мы сели на мель, которая тянется вдоль всего побе­ режья — просто мы о ней не знали. Потом эта мель стала моей защитой от туристов. Не одно судно закончило на ней свои дни, тем самым способствуя продлению моих.

Но пока мы сами попались!

И вот мы все в воде, путаясь в склизких водорослях и насту­ пая на морских ежей, толкаем, тянем, пытаемся снять с мели судно, ставшее нашим на один вечер. Остаток ночи мы провели, паря ноги в тазиках с теплой жавелевой водой и вытаскивая щип­ чиками для удаления волос иголки морских ежей, которыми были утыканы наши подошвы.

Назавтра, когда хозяин нашел свою плоскодонку у меня на пляже, нас чуть ли не обвинили в воровстве. А ведь если бы не мы, она, наверно, доплыла бы до Корсики!

Ни одно доброе дело не остается безнаказанным!

А ночами, оставаясь одна в своей постели, я мечтала о Жане- Луи, и сожалела о Жане-Луи, я хотела открывать для себя этот дом вместе с ним! Мне не хватало его, ему бы понравилось слу­ шать плеск волн и глядеть на звезды, крепко обнимая меня.

Дом был полон, а я чувствовала себя одинокой.

Ален понимал это, Жики тоже — он познакомил меня с кучей своих приятелей. Красивые спортивные парни увозили меня при лунном свете в море за амфорами — этот промысел был строжай­ ше запрещен, но в том-то вся и прелесть! Я собственными рука­ ми с помощью лебедки выудила со дна амфору, полную масла, песка и воды, весившую не меньше четырехсот килограммов и не видевшую солнца больше двух тысяч лет — она лежала под соро­ каметровым слоем воды среди сотен других.

Это было волнующее зрелище, когда из глубины веков мед­ ленно поднималась восхитительная ваза женских форм. Меня всегда поражало, как много могут рассказать украшения, безде­ лушки, мебель, всевозможные вещицы, чудом уцелевшие в пожа­ рах, в войнах, во времени!

Рыцари моря, которые галантно выбрали ее для меня, жили прямо на своем судне — простая жизнь, лишенная всяких удобств и такая настоящая! Они ловили рыбу, а я жарила ее между двух камней на пляже, они научили меня азам подводного плавания с аквалангом. Они катались на водных лыжах — на одной, разумеется.

* * * Моя жизнь протекала под перебор гитарных струн в убаюки­ вающем ритме плеска волн о борта.

Именно сейчас я все бы отдала, чтобы быть замужем... пустить корни! Вечная проблема корней опять не давала мне покоя.

Маги, у которой проблемы корней никогда не было — разве что проблема корней волос перед очередным обесцвечиванием, — привезла ко мне однажды своего возлюбленного. Она его «заарка­ нила» в ночном кабаре «Эскинад».

Мне был представлен молодой человек, темноволосый, дочер­ на загорелый, не слишком высокий, с очень широкими плечами и глазами восхитительного зеленого цвета. Звали его Саша Дис- тель, он был племянником Рея Вентуры и играл на гитаре как бог. Он бросал томные взгляды на попку Маги и называл ее «пре­ краснейшей на свете». Это было очаровательно и ни к чему не обязывало. Потом Маги пришлось уехать в Париж...

Саша остался на вилле «Мадраг», играл на гитаре, бросал том­ ные взгляды на мою попку и ничего не осмеливался сказать! По правде говоря, я его не замечала. Он был в доме, как многие дру­ гие, — и только! Между тем, он всячески старался меня очаро­ вать... Его красивый низкий голос, его влажные глаза — что-то во мне дрогнуло. Я никогда не отбивала поклонников у своих при­ ятельниц, и если «друзья моих подруг — мои друзья», то любов­ ники моих подруг — не обязательно мои любовники.

Короче, Маги все не возвращалась, стояла жара, мне было грустно и одиноко, он открыто ухаживал за мной, а плоть, как известно, слаба — и я раскрыла ему свои объятия и свою постель.

На другой день я была крайне удивлена, когда он явился в «Мад­ раг», нагруженный чемоданами и окруженный приятелями. Вся эта братия оккупировала комнату для гостей, дортуар и лодочный сарай.

Мы с Аленом глядели друг на друга, не зная, ужасаться или смеяться. Жики, вне себя от этого нашествия, покинул дом, с из­ девательской усмешкой пожелав мне счастья.

Что ж, по крайней мере я больше не буду чувствовать себя одинокой.

Не проходило дня, чтобы какой-нибудь дружок-фотограф не заглянул просто так, мимоходом, выпить стаканчик и сделать снимок. С ума сойти, как много друзей Саша были фотографами и журналистами. Я всегда избегала их, и вот пожалуйста — они разгуливают у меня, как дома.

Наша идиллия обрушилась шквалом на страницы мировой прессы. Саша Дистель стал знаменитостью. Клод Дефф, его ме­ неджер, изловил одним ударом двух зайцев — одним из «зайцев» была Брижит.

Меня просто ошарашил этот поток кричащей рекламы. Меня, не спросив моего согласия, вовлекли в головокружительную кам­ панию, которая не могла кончиться добром: я не выносила, когда мне навязывали свою волю, между прочим, не имея еще на это законных прав. Стоило замаячить поблизости объективу, как Саша склонялся ко мне с нежным воркованием.

Потом был бал в тулонском адмиралтействе. Я получила при­ глашение от самого адмирала. Обычно такого рода корреспонден­ ция сразу отправлялась в мусорную корзину. Но на этот раз Саша, Клод и Кристиан Деффы, Марк Доэльниц и вся компания уговорили меня поехать.

Было очень жарко, поэтому мы решили ехать в джинсах и переодеться где-нибудь в отеле поближе к Тулону. И вот машина останавливается перед скромной, но приличной гостиницей. Мы с Саша выходим, чтобы попросить номер. Служащая за контор­ кой узнает меня, и глаза у нее лезут на лоб...

— Мы хотели бы комнату, мадам.

— На ночь, месье?

— Нет, на четверть часа.

— При вас есть багаж, месье?

— Да, мадам, и еще друзья.

Мы прошествовали мимо ошеломленной женщины, которая не верила своим глазам и ушам, и поднялись в двенадцатый номер: Саша, Клод, Кристиан, Марк, Жики, Мишу и я, плюс портпледы, дорожные сумки и прочее. Глаза служащей снова лезут на лоб, когда мы возвращаемся, преобразившись в милли­ ардеров! Одна только деталь выпадала из мира грез: Мишу никак не мог надеть ботинки и умолял ее дать ему суповую ложку.

Сегодня я понимаю, что та жизнь была гораздо легче и проще, чем нынешняя. Мы жили большой оравой, у меня была только одна приходящая прислуга да садовник, заходивший на два часа в день. Но несмотря на это, все шло как по маслу. У каждого были свои обязанности по дому, и это не было никому в тягость, на­ оборот. Участие в общем деле забавляло нас, сближало, давало каждому свободу выбора и чувство ответственности.

Я пытаюсь представить себе такой образ жизни сегодня.

Это была бы катастрофа.

Может, потому что мы постарели, может, потому что друзья погрязли в эгоизме и берегут силы для собственных домашних дел, может, потому что вообще все стало так сложно, никому больше не нравится делать покупки, готовить или заниматься хо­ зяйством.

Домашний персонал, скажу проще, прислугу — в наше время невозможно найти: их оклад стал выше Нобелевской премии, а ответственность за весь дом целиком ложится на плечи хозяйки.

Я же всегда была хозяйкой дома — и вот я выбиваюсь из сил, падаю под грузом обязанностей, которые мне приходится брать на себя ради удовольствия тех, кого я у себя принимаю. Я ста­ новлюсь прислугой в собственном доме. От завтрака, который я готовлю старательно и с душой, до последней рюмочки коньяка после ужина — все на мне: покупки, обед, стол, посуда, аперитив перед ужином, ужин, опять посуда, кофе, ликеры... нет, всего не перечислить!

Вечером я едва доползаю до кровати на ватных ногах, с шер­ шавыми руками, с пустой головой, боясь подумать, что завтра все начнется сначала!

Что ж, раз мои друзья и бровью не ведут, позволяя себя обслу­ живать, я их больше не приглашаю — поживу хоть немного для себя.

В то лето 1958 года Саша решил стать певцом. Надо было ко­ вать железо, пока горячо. Он, конечно, божественно играл на ги­ таре, но это разве хлеб? Вот стать французским Синатрой — дело куда более прибыльное.

День-деньской Саша перебирал струны, насвистывал и напе­ вал, пытаясь создать шедевр своей жизни — называться он дол­ жен был, разумеется, «Брижит».

Все это время я слушала его вполуха, без особого восторга, и занималась своими обычными делами, с тоской вздыхая о таланте Беко. У Саша ничего не получалось, и Клод Дефф пригласил одного из соавторов, Жана Бруссоля, сочинившего их самые удачные песни. Я только и слышала: «Брижит», «Брижит» в ритме слоуфокса, «Саша-ша-ша», назойливые томные мелодии сменя­ лись более ритмичными... «Брижит, Брижит, приди, Брижит, го­ ловкой белокурой к моему плечу прильни»!

Ничего себе, шедевр!

Чтобы не слышать этого вздора, я брала лодку и уходила дале­ ко в море, отмыться от всей этой заурядности. Кажется, я попа­ лась!

Газеты пестрели заметками о романтической чете, которую со­ ставили мы с Саша. Пляж «Мадраг» окружали фотографы под видом туристов, вооруженные громадными телеобъективами, они непрерывно щелкали.

Я больше не чувствовала себя дома.

Повсюду — нотная бумага, магнитофоны, электрогитары, уси­ лители, микрофоны... и голос Саша: «Брижит, Брижит, приди, Брижит...» и т.д.

Но почему-то вместо того, чтобы спешить на зов, я, едва за­ слышав первые аккорды этой прелести, бежала прочь, заткнув пальцами уши!

Однажды, когда я в очередной раз удрала из дому, мне вздума­ лось померить платье у Вашона, местного кутюрье — его модели из провансальской ткани были очаровательны.

Я забрела туда случайно;

сама мадам Вашон встретила меня с распростертыми объятиями. Но пока я забавлялась, примеряя крестьянские платья, узнавшие меня зеваки сбежались к витрине.

Другие, завидя скопление народа, тоже поспешили полюбопытст­ вовать. Не прошло и пяти минут, как толпа человек в двести на­ глухо перекрыла вход в магазин.

Пришлось вызывать полицию!

Чтобы вывести меня, им пришлось поработать локтями. Люди топтали друг друга, пытаясь прикоснуться ко мне. Одни называли меня шлюхой, развратницей, потаскухой, другие признавались в любви, преклонялись. Какая-то женщина все протягивала мне своего ребенка, умоляя дотронуться до него: это-де принесет ему счастье. Я была дьяволом и святой Бернадеттой одновременно.

Я ненавижу толпу, боюсь людей, они несдержанны, безумны.

Я твердо решила: больше никогда никуда не хожу одна.

* * * Настал наконец сентябрь.

Я должна была представлять фильм «В случае несчастья» на фестивале в Венеции.

Предвкушая освобождение, я за неделю до отъезда упаковала чемоданы — пусть никто не подумает, что я подло сбежала.

Рано я радовалась!

— Ну-ну, — говорил мне Клод. — Конечно, ты поедешь в Ве­ нецию с Саша на машине, это будет сказочное путешествие, и потом, ты ведь никогда не любила самолетов, а поездом — слиш­ ком много пересадок. Нет, детка, решено: вы совершите вдвоем чудненькое свадебное путешествие, а мне пришлете открыточку.

Действительно, пересадки мне не улыбались, а что до самоле­ тов — все знают, как я к ним отношусь. И потом, в Саша, когда он не пел, были и хорошие стороны. Он был внимателен ко мне, прекрасно воспитан, умен, нежен. Я, конечно же, растеряюсь в Венеции, под натиском прессы и толпы. Похоже, без него мне в самом деле не обойтись.

Сразу по прибытии в Город Дожей я поняла, что поступила правильно.

Сотни фотографов давились, наступая нам на ноги, орали, во­ пили, падали друг на друга.

Я просто насмерть перепугалась.

Саша сиял улыбкой, но и ему было не по себе.

По счастью, Рауль Леви и Ольга Орстиг были уже там. До приготовленной для меня квартиры на Лидо мы с ними бежали.

Венеция? Какая Венеция? В окно я видела людный пляж, напо­ минавший кемпинг «Ежевика» в разгаре августа... Никаких кана­ лов... и никаких гондол! Мы были в новом городе, в современном отеле, стиль модерн. Стоило ехать так далеко! Я с тоской вспоми­ нала прекрасные закаты в «Мадраг».

А теперь еще удивляются, почему я больше не путешествую...

«Ты знаешь, где я только не был, я повидал другие берега», — так поется в одной песне, которую я исполняла. Но за редким исключением, лучше всего я себя чувствую дома, и красивее всего — здесь, у меня!

Однако тогда был не самый подходящий момент для фило­ софствований.

В квартире было не меньше ста человек — «тесный круг».

Саша знакомился с одними, с другими, но кто уже не был наслы­ шан о нем? Жорж Кравенн, уполномоченный от прессы, огласил расписание!

Завтра: пресс-конференция, фотографы, коктейль в «Даниэ­ ли», презентация фильма во дворце фестивалей, затем потрясаю­ щий вечер в великолепном дворце... приглашены все гости Рауля Леви, а также мировая пресса...

Довольно!

Я устала, мне хотелось принять ванну, выставить за дверь всех этих надоед, они мне осточертели, я хотела быть одна, подальше отсюда, в покое!

В моей спальне стояли сотни гладиолусов, а я терпеть не могу эти цветы — длинные и несгибаемые, как жердь. Были там и кор­ зины с фруктами, и шампанское, но все мне казалось скверным и безобразным. Назавтра был «день Бардо». Нанятые Раулем Леви самолеты выписывали Б.Б. белым дымом в синем небе Венеции.

Я исполняла обязанности звезды: позировала фотографам, улыбалась, отвечала на вопросы, — в бикини, потом в вечернем платье. Ни отдыха, ни продыха, ни на минуту. Саша исполнял обязанности верного рыцаря. Какой взлет! Клод Дефф, должно быть, потирал руки!

Вечером был показан наш прекрасный фильм. Приняли его довольно сдержанно. И все-таки «В случае несчастья» останется одной из лучших моих картин, вместе с такими, как «Истина», «Вива, Мария!», «И Бог создал женщину» и «Медведь и кукла».

Рауль Леви думал, что мы получим «Золотого льва».

Я думала только о том, как бы поскорее смыться.

Но мне еще пришлось присутствовать на чудесном званом ве­ чере, который устроили в мою честь в подлинном дворце времен дожей;

меня доставили туда в гондоле, в сопровождении Саша, с мамой Ольгой и Раулем Леви. За нами следовала целая орда «па­ парацци» на «вапоретто» — они едва не потопили нас всех! Пред­ ставители этой профессии опошляют, губят, разрушают все на своем пути. Они — Аттилы наших дней, бич Божий и кошмар звезд.

Я смотрела во все глаза на этот старый, очень старый дворец, весь в трещинах, в позолоте и росписи великих мастеров. Огром­ ный стол был освещен только свечами в канделябрах из позоло­ ченного серебра, и я думала, что мы возрождаем, быть может, в последний раз, празднества былых времен, сгинувшие навсегда в современной цивилизации, унылой и уродливой, где пышности и красоте не осталось места.

Прощай, Венеция, прощай, непонятая красота, поруганная, осмеянная, оскверненная жадной до снимков публикой, которая не видит, не знает, не осознает главного.

Думая о Венеции, я думала о себе.

А на фестивале фильм Луи Маля «Любовники» с Жанной Моро в главной роли завоевал... «Серебряного льва».

Тем лучше для них, тем хуже для нас.

Зато в этом году — и в следующих, до 1961 — мне достался пер­ вый Приз популярности, учрежденный журналом «Сине-Ревю».

* * * Вернувшись в «Мадраг», я застала там мою собачью братию, Алена и, слава Богу, никого больше!

Приближался мой день рождения. 28 сентября 1958 года мне исполнилось 24 года. В этот день я впервые в жизни проголосо­ вала в мэрии Сен-Тропеза. Я отдала свой голос, свое доверие и свое уважение Де Голлю. К этому большому человеку, честному, мужественному, стойкому и надежному, я всегда питала слабость.

За ним я следовала много лет.

О нем я много лет сожалею.

А потом «упаковали лето в картонные коробки, и грустно вспоминать время солнца и песен...».

Терпеть не могу жить в Париже.

Я чувствую себя пленницей, ищу траву, землю, деревья, сель­ ские запахи, а нахожу только бетон, повсюду бетон, всегда бетон.

176.

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 10 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.